Такие вкусные кексы...

      Тучи плотным покрывалом окутывали унылое небо. Вихрь холодного ветра нёс звуки траура, проникая в каждую душу. День похорон казался мрачным карнавалом потери, где люди тонут в боли и вечных вопросах.       Рыдания, как стон человеческих эмоций собравшихся воедино, разносились по безжизненным улицам. Гроб нёс в своём сердце последние тайны и навеки уносил их в недра земли. Туда же канули и ответы на вопросы, заполоняющие голову Арсения. Грустные букеты с чётным количеством цветов, увядая, таяли на холодной земле.       Похороны – жестокое торжество безвозвратности. Вечность мерцает сквозь слёзы, и лишь воспоминания остаются, хоть и со временем потухают, как кометы в звездопад.       Арсения не пугало это мероприятие, ведь он не до конца осознавал всю трагичность произошедшего. Он так боялся боли от ухода родной сестры, что решил её не чувствовать. Конечно, выходило это не всегда. Наблюдать за погребением родной сестры — это участвовать в беспощадной симфонии эмоций. Утомлённое горем сердце мужчины не горело желанием там находиться, оно вообще уже мало чем горело.       Арсений бродил по полям собственных воспоминаний, ожидая встречи с утраченным смыслом. Очередной отблеск слезинки в его голубых глазах становился зеркалом, отражающим обрывки счастливых моментов, которые уже не повторить с его маленькой, потерявшейся девочкой.       «Рита, такая крохотная и беззащитная, ты заслужила обрести покой. Но не бросай меня здесь одного!» — мужчина не замечал что происходит вокруг, ведь окунулся в путешествие по глубинам своей памяти.       Рита плыла в тишине, её прозрачные глаза были устремлены на тех, кто собрался прощаться с её тленным обликом. Особая благодарность мелькнула в её неживом взгляде, когда она молча прощалась со своим братом. Арсений её не видел, и не хотел признаваться что ощущает её присутствие, поскольку был ярым скептиком.       Такая невесомая, ведь уже исчезнувшая. Хотелось закричать плачущим родственникам: «Тише вы, у меня всё хорошо!», но голос вечно струился в иные миры, и не был услышан живыми. Время и пространство стали фантазией. Рита исчезла, как светлячок летящий в темноту, и остались лишь вечно молодые крылья, еле заметно колеблющие воздух. Рита ушла, растворилась в вечности, оставляя после себя лишь тень своей незабвенной души. От неё остался лишь ветер.

***

      Шастун проснулся от того, что кто-то пришёл. Открыв глаза он понял, что лекарства тем вечером стоило принять, ведь чувствовал он себя отвратительно. Не успев толком подняться, в комнату ворвался Матвиенко, явно разъярённый.       — Малой, мы с тобой вчера не договорили, — резкий крик вызвал у Антона головную боль. — Не был бы ты больным, я бы тебя отпиздил, честно. Так что радуйся.       — Чего? Да я вообще вчера ничё не понял, — парень отполз на дальний угол кровати. — Да и сейчас не особо понимаю, твой этот Арсений настолько обидчивый?       — Арсений нихуя не обидчивый. Просто ты хуйню сморозил, вот и всё.       — Да что я такого сказал? Любой бы на моём месте задался таким же вопросом, — глаза Шастуна округлились, то ли от удивления такой реакции на его слова, то ли от страха.       — Знаешь, чья это раньше была комната? Знаешь, где блять сейчас Арсений?! У него сестра умерла тем же вечером, как ты к нам в театр пришёл. Он сидел, блять, на кухне со мной, и рассказывал как не хочет оставаться в этой квартире один! А ты его педиком назвал, козёл. Как только температура спадёт — собирай свой узелок и вали на все четыре стороны.       Примерно минуту длилось последующее молчание. Серёжа переводил дыхание после столь пламенной речи, а Антон обрабатывал информацию. Удивление, осознание, стыд.       — Бля... я ж не знал об этом даже, — парень был в ужасе от того, что случайно осквернил чью-то память об умершем человеке. — Я понял, лучше я прямо сейчас свалю. Пиздец глупо получилось...       — Да ладно блять? Глупо? — мужчина рычал сквозь зубы, накаляя напряжение в комнате. — Он прямо сейчас на её похоронах. Так что я буду рад, если ты свалишь прямо сейчас.       — Я уйду, но всё же стоит как-то извиниться. Я не думал, что такую хуйню наделаю, правда.       — Если считаешь нужным — извинись. Я в этом тебе помогать не стану.

***

      Небо темнело, а тучи сгущались, готовясь выплеснуть из себя раздражение на этот мир. Город задержал дыхание, ожидая взрыва, а воздух стал тяжелым и удушающим. Парень шёл в неизвестном направлении, снова один, снова никуда. Погода ужасно нагнетала, что уж там говорить о высокой температуре. Быть может, кому-то показалось что этого мало, ведь в добавок заныла недавно повреждённая рука Антона, с которой так и не спал отёк.       С неба посыпались редкие капельки, меланхоличные и нежные, но они быстро заставили Шастуна почувствовать безысходность. За пару минут капельки превратились в стремительный поток, который все больше усиливался, словно мир решил поглумиться над мальчиком, выкрикивая откуда-то сверху: «Ха, Антон, ты знатно проебался!».       Так много серых построек, обезличенных настолько, что могло показаться парень проходил мимо них уже не раз. И он всё думал, что это за район, а может он просто ходит по кругу?       Воздух пропитался запахом земли, но он был таким тяжелым, что давил на сознание Антона, не давая ему думать. Или это совесть его грызла? Каждый шаг был испытанием — ноги увядали в грязи, было безумно холодно и страшно, боль в руке ощущалась в разы острее из-за поднявшейся температуры.       Улицы пустовали, а редкие прохожие быстро прятались по домам, прикрываясь воротниками и капюшонами. Антону прятаться было негде, а сил уже почти не осталось. Он завернул в какой-то двор, зашёл под козырёк и сел под дверью подъезда. Надежда на чудо уже пропала, клонило в сон, картинка в глазах расплывалась, и...       — Антон?