Такие вкусные кексы...

      Глаза с трудом раскрылись, не чувствуя за собой никакого тела. Антону казалось, что его жестоко избили, обоссали, и снова избили, не щадя целостность костей и, возможно, лишая конечностей. Веки дали свободу взгляду, но перед собой парень не увидел ничего, кроме отвратной темноты, пропитанной затягивающей страшной пустотностью. Чуть придя в себя и снова попытавшись вспомнить, кто он есть за существо, повторилась попытка всмотреться в темь.       Пустота, от которой ломит кости и ноют коленки. В какой позе он спал, что суставы словно стали гнуться в противоположную сторону?       Страшное осознание, пришедшее с воспоминаниями о своей ничтожности, ещё больше отрезвило Шастуна, и теперь он во всей красе мог ощутить неистовую боль, в основном — головную.       Мозг, по ощущениям, был абсолютно раздавлен и непригоден к использованию. Эта агония перетекала в шею через затылок, с противным тянущим ощущением, вызывая острую необходимость помассировать спину, но для этого нужны были работающие конечности, а таковых он не имел.       Каждый позвонок был развёрнут абсолютно хаотично, будто пока он спал, кто-то взял его и поигрался, как с конструктором, забыв вернуть в исходное положение. Поясницу ужасно жгло, а колени и вовсе были забетонированы, лишь с ужасным скрипом способные выпрямиться.       Руки абсолютно онемели и не поддавались попыткам пошевелиться, некоторое время вгоняя Шастуна в панику, но атрофированный мозг и на панику был не способен. «Твою мать... Который час?»       Ещё несколько минут в попытках пошевелить хоть чем-то, и это начало приносить результат. Абсолютно отнявшиеся, болящие и затёкшие конечности создавали впечатление, что тело всё ещё находится в состоянии сна. Кровь застыла в одном положении и поддавалась только гравитации, позабыв о сердце и клапанах, которые тоже остались подремать.       С большими усилиями ему удалось приподняться и даже полноценно сесть, а первой мыслью стало желание срочно скинуть с себя одеяло. И как хорошо, что это вышло с первой попытки! Казалось, единственная причина, по которой он проснулся — это угроза остановки сердца от перегрева, ведь Антон всё это время обливался потом, а при малейшем движении голова начинала кружиться так сильно, что к горлу подкатывала тошнота.       Приятная прохлада начала успокаивать бешеное сердцебиение, и, быть может, голова стала чуть меньше болеть, но состояние всё ещё было адским.       — Ёб... твою... мать, — вслух обратился Шастун в темноту, словно проверяя, действительно ли он проснулся, и не снится ли ему эта агония.       А быть может, это не сон, а он просто застрял в несуществующей реальности, не справился с управлением, разучился владеть телом.       Может, это было бы и лучше, поскольку терпеть всё это в материальной оболочке было невыносимым испытанием, и парень проклинал эту реальность за существование нервных окончаний. И себя, но не суть.       «Включить свет».       Надо срочно проснуться, а то уже начинает накатывать панический страх остаться в этом состоянии навсегда. Или снова заснуть, что пугает в разы сильнее. Ведь чем дольше мозг Антона старался бодрствовать, тем чаще проскальзывали отрезки из снов, которые он видел до этого.       А было их, поверьте, много. Они были ужасно длинными, и, естественно, неприятными. Возвращали в ту мерзкую тоску, которая изрядно надоела, и насыщали тревогой на неделю вперёд. Они всплывали в памяти короткими мгновениями из каких-то полноценных сюжетов, но полностью вспомнить никогда не удавалось.       Постаравшись стереть из своего сознания всё, что приснилось за это долгое время, Антон с огромными усилиями свесил ноги с кровати, и с ещё большими усилиями на них опёрся. Доверять массу своего тела каким-то двум спичкам, которые ощущались так, словно сейчас отсохнут и отвалятся — глупо, но идти на руках было бы ещё глупее, не так ли?       На ощупь, в кромешной тьме, с головокружением и болью во всём теле он пытался найти выключатель, а ещё лучше — телефон, но об этом он пока даже и не мечтал. Незнакомая квартира, мебель и выключатели, попрятавшиеся в самых дальних уголках комнаты, чтобы парень наверняка споткнулся по дороге.       В какой-то момент идти стало сложнее, в ушах зазвенело и Шастун снова направился в сторону кровати, чтобы не грохнуться на пол. Еле успел. Упал на мягкое одеяло, уже успевшее стать холодным.       Вдоволь насладившись писком в ушах и абсолютным ничем перед глазами (темнота выглядела слегка иначе), он перевернулся, стараясь как можно скорее вернуться в сознание полностью.       Ещё одна попытка встать. Но в этот раз хоть и движения были легче и быстрее, они были немного хаотичными, координация окончательно нарушилась, и если бы Антон был менее аккуратным, обязательно влетел бы в стену.       Так вот же оно! Прямо над кроватью рука нащупала ночник, который он мог включить просто дёрнув за верёвочку над своей глупой головой.       Мягкий тёплый свет разлился по спальне, вызывая перед глазами бегающие чёрные точки от долгожданного света.       Руки обыскали кровать в поисках телефона, и он, как всегда, оказался под подушкой, нагретый так сильно, что включать его было страшно. Антон отложил мобильник на тумбочку, и потерев виски, попытался самостоятельно вспомнить, какой сегодня день.       — Четверг... или среда? А что было во вторник? Он вообще был? — бормотать мысли вслух казалось ему забавным, ведь не смотря на реальность своего голоса, всё до сих пор казалось затянувшимся сном.       Пустая квартира со старым ремонтом, ведь только такую могли снять студенты, и абсолютная тишина, объяснимая глубокой ночью и одиночеством парня. Слишком тусклое освещение ещё больше погружало в тревогу, поэтому Антон поднялся с кровати чтобы включить верхний свет. В глазах снова потемнело, но равновесие удалось сохранить, хоть и ноги слегка подкосились.       Давление... Нужно выпить кофе.       Кофе — самый ненавистный напиток Шастуна, но сейчас стоял выбор между отвратительным вкусом и очередным обмороком, поэтому короткими шажками он поплёлся на кухню, по дороге включая весь свет.       Запылившаяся старая кружка, три ложки сахара и какой-то дешёвый, кислый, растворимый кофе — всё это создавало определённую атмосферу уныния и желания сдохнуть. За окном по-прежнему темно, лишь изредка мелькают фары машин.       — Странно так... Курить не хочется, — снова он обратился в пустоту, перебирая последние несколько сигарет в пачке.       Хотя сам понимал, что совершенно это не странно: после пары затяжек он бы точно уже не смог стоять на ногах, учитывая его состояние.       Уже изрядно устав от звона в ушах и мелькающими перед глазами пятнами, возникло желание найти что-то более действенное, чем кофе. У Позовых точно должна лежать аптечка, но вот где она... задачка не из лёгких.

***

      «Блядское блядство...» — Арсений потягивал свой излюбленный в последнее время напиток — кофе с коньяком, идеальный рецепт сердечного приступа. Его прилично потряхивало, то ли от количества выпитого, то ли от того, что сидел он на балконе, согреваемый лишь пледом и спиртом.       Не спать. Уже почти пять утра, а Попов сидит пьяный в стельку, замёрзший, невыспавшийся и до жути... одинокий. Сесть бы с кем-то, и было бы уже не так плохо.       «И руки бы не сводило от холода, если бы кто-то взял их в свои», — от этой мысли мужчина поморщился, вновь замечая, с каким отвращением относится к собственным слабостям. «И глупые мысли не проскакивали бы в голове, не будь я ничтожеством в запое».       А ведь и правда, подобное времяпровождение происходило не первые сутки. А которые — сосчитать было сложновато, поскольку со сном возникли значительные неполадки, что было заметно, судя по времени на часах.       Очевидно, что пора было заканчивать. Ну, не на совсем... Хотя бы на сегодня, поскольку до начала рабочего дня надо было успеть протрезветь, обязательно. И принять душ, по возможности.       Коньяк с кофе сменился на один лишь кофе, но бодрило, честно сказать, не особо заметно. А рассвет не спешил наступать, поэтому было решено предпринять попытку заснуть хотя бы на пару часов.       Арсений вернулся в спальню, чувствуя, как тепло постепенно обволакивает его окоченевшую от мороза кожу. Медленно уместившись на своей кровати и накрывшись одеялом, он закрыл глаза и, казалось, даже сумел на секунду расслабиться, но необъяснимое отвращение заставило его снова подорваться.       «Сжечь. Нахуй всё это сжечь».       Подальше от навязчивых мыслей он побежал на кухню, и обхватив коленки руками, начал трястись от гнева ко всему окружающему. Хотя, в этот момент он выглядел так беззащитно, что больше смахивало на сумасшедший испуг, чем на гнев.

***

      «Двадцать три часа... Ебаные сутки?» — Шастун не любил математику, но в который раз пересчитывая, выходило двадцать три.       В дело пошёл калькулятор, который тоже насчитал двадцать три. Двадцать три часа он спал. Почти целые сутки своей никчёмной жизни он провёл во сне, а теперь смеет думать о каком-то там будущем? Или о смысле существования? Даже его физическая оболочка еле вынесла такое испытание, что уж говорить о психике, и какое она вообще теперь имеет значение?       «О каких проблемах я вообще имею право думать, если большую часть жизни попросту не существую?»       Внезапная философия настигла Антона, пока он сидел на подоконнике, попивая уже не кофе, а чай, ведь горько-кислое месиво уж слишком сильно напоминало ему вкус блевотины.       Небо за окном уже слегка розовело, но для парня это не означало начало нового дня, а скорее напоминало о том, что время всё ещё идёт, а не стоит на месте, как он сам.       Телефон в руке продолжал показывать время, хотя на самом деле от него могло быть больше толку, не будь бестолковым его хозяин. Всё-таки это средство связи, а не часы, и он мог показывать сообщения! Удивительная функция, о которой не сразу вспомнил Шастун, продолжая втыкать в экран блокировки, в попытках вспомнить, с какой целью взял телефон изначально.       Глаза округлились, увидев количество пропущенных вызовов от Димы. На секунду сердце сжалось от осознания, сколько боли он может нанести своим близким, в то время как они искренне переживают за его состояние.       Диме действительно хватит и мелочи — того, что Шастун просто прочитает его сообщение. Ему надо лишь убедиться, что он жив, остальное было не так уж и важно. Пометка «прочитано» — всё, что нужно для его спокойствия.       «Я спал, прости», — как только палец коснулся кнопки «отправить», парень неожиданно почувствовал, как щекам стало горячо от сразу нескольких пролившихся слезинок. Шмыгнув носом, он принялся вытирать их краями рукавов, но поток был непрекращающимся.       «А почему это я плачу?» — искреннее недоумение... И вроде причин нет, и не так уж и печально. А слёзы льются, и вроде не хочется их останавливать... А грустить уже осточертело. Повторяющиеся мысли, печаль и тревога, ненависть и вина, боль и отчаяние. Так надоело это чувствовать.       «Вдох...»       Немного потряхиваясь, он втянул в себя воздух.       «Выдох...»       Очень медленно выпустил, прикрыв глаза. В пизду эмоции, надо себя вытаскивать, наверное. Но Шастун не осознавал, что это всё не так легко, как ему могло показаться.       «Всё хорошо. Дима хотел, чтоб я поел».       Он слез с подоконника, считая дни, которые не ел. В желудке словно ветром дуло, но аппетита не было. Антон открыл холодильник, надеясь увидеть хоть что-то, что сможет пробудить в нём голод. Овощи, сосиски, яйца, йогурт... При виде еды не возникло желания её употребить, но Шастун знал, что надо.       Йогурт выглядит безобидно. Он взял его в руку и встряхнул, поморщившись от холода. Пришлось приложить немало усилий, чтобы открутить крышку. Но поднеся бутылку ко рту оказалось, что смысла в этом действии не было. Малейшие остатки аппетита окончательно пропали, захотелось закрыть йогурт и поставить его на место, просто забыв о своих потребностях в пище, раньше ведь получалось. А это значит, что надо выпить его до того, как рука потянется обратно к полке.       Быстро начав делать большие глотки, пока не передумал, он начал чувствовать как холодная густая жидкость наполняет его желудок, и ощущение это было не из приятных. Бутылка скоро отправилась на стол, ведь подкатила тошнота.       Он вновь поморщился, даже немного вздрогнул от противного чувства насыщения, а потом немного задумался и снова взял телефон, и отправил сообщение: «Поел».       По идее, это считается за полноценный приём пищи, если сравнивать с тем, что было предыдущие два дня. А было, понятное дело, ничего, кроме чая и сигарет.

***

      Страшный взгляд. Злой. Виноватый и опечаленный. А главное до жути уставший! Измотанный, покалеченный, местами мокрый и отчасти стареющий. Обидно, что уставлен был ни на кого, а от того ресницы могли украситься сединой.       Только он, один он. Ни капли сна, лишь похмелье и пожирающая апатия. И головная боль, от которой Арсению хотелось расколоть себе череп.       А за окном уже светло: пора идти, трудиться, на благо своё же. Наслаждаться омерзительной рутиной ради полноценной жизни, счастливой старости, ради... Ради чего нахуй?       Да кто бы мог представить, что работа в театре, работа в искусстве, работа в творчестве, комфорте и дружбе является такой же работой, к которой нарастает ненависть с каждым днём, которая пропитана трудом и болью, усилиями и непреодолимой ленью?       До этого дня сам Попов такого представить не мог. Но сейчас, сидя в абсолютно убитом состоянии, он мечтал лишь об одном: пропасть из мира и никогда не возвращаться. Но обязанность есть обязанность. Ноги в ботинки, руки в пальто, кофе в себя. Надо выйти из дома. Надо выйти. Должно получиться. Но как же тяжко...