Такие вкусные кексы...

      Романтика... Она может проявляться в самых различных формах и жизненных ситуациях, оставаясь вечной и неповторимой. Она не всегда приходит сама собой, иногда её нужно искать и творить. Это может быть утренний поцелуй перед уходом на работу, нежные слова, произнесённые в самый неподходящий момент, или неожиданный жест внимания...       А может быть самый обычный ужин при свечах, который Антон устроил для Арсения.       — Ого, — удивлённо охнул Попов, проглатывая кусочек жареной картошки, — очень вкусно, к моему удивлению. С каких пор ты умеешь готовить?       — Очень смешно! — обиженно отозвался Шастун. — В картошке и пельменях я просто маэстро, спасибо моей безалаберной матери. А кроме еды... тебя ничего не удивило?       Арсений окинул взглядом накрытый скатертью стол: они ели из старого фамильного сервиза, по краям стояли две ароматические свечи (одна с мёдом, другая — кофейная), в центре виднелся фикус, заменяющий розы. Поморщился, тихо выдал:       — Своеобразный романти́к, но искренний. Это видно... — взгляд пробежался чуть дальше, — а пустые бокалы?       — О, я совсем забыл, извини... — пробормотал Антон, а затем потянулся под стол. — Я нашёл его за шкафом во второй спальне, подумал, будет очень даже к месту.       На стол со стуком приземлилась бутылка вина. Немного пыльная, но Антон не сомневался в том, что оно будет заключительным штрихом этого романтического ужина.       Непонятно от чего у Арсения округлились глаза. Он тут же схватил бутылку, оставляя следы пальцев на слое пыли. Присмотрелся к пробке, шумно выдохнул... Всё это оставляло младшего в полнейшем замешательстве.       — Это ведь не твоё, зачем ты его взял? — тихо, но строго спросил мужчина.       — Оно стояло за шкафом, явно кем-то забытое. Я подумал, если...       — Ты, похоже, вообще не думал, — перебил его старший.       Фраза прозвучала столь неожиданно, что по спине пробежали мурашки. Неслабая тревога стала зудеть в груди, от чего Антон нервно хрустнул костяшками.       — Не думал? С чего это? — тихо прохрипел он.       Мужчина скептично приподнял брови, протёр пот со лба и ответил:       — Если бы ты задумался хоть на секунду, ты бы понял, что трогать чужие вещи — недопустимая наглость. Можешь просто извиниться.       Недолгая тишина, во время которой непонимание и тревога на лице Антона превратились в настоящее возмущение и ярость. Лицо Арсения не изменилось вовсе.       — Серьёзно? Я продумал каждую мелочь, лишь бы мы с тобой хорошо провели время! — Шастун начал выходить из себя, чувствуя мерзкую несправедливость. — Только я пытаюсь что-то делать, только я мечтаю о нашем счастье, только я делаю первые шаги. А ты всё время бормочешь что-то под нос, вечно недовольный, вечно хмурый и злой, будто я постоянно в чём-то виноват! Скажи, прошу, почему только я должен стараться над нашими отношениями?..       Арсений даже не шелохнулся. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, а учащённый пульс невозможно было заметить. Лишь услышав финальный вопрос он приподнялся, и спокойным, размеренным тоном спросил:       — Над нашими... чем, прости?       Шастун застыл с открытым ртом. Это была смесь непереносимого возмущения, огорчения и гнева. Быть того не может, что человек, стоящий напротив, задал этот вопрос всерьёз. И как это расценивать? И как себя защитить? А держать себя в руках?       Пауза чуть меньше минуты, несколько медленных выдохов.       — Каждый раз ты пытаешься упрекнуть меня в незрелости, а сам не можешь разобраться в себе, — на одном дыхании выдал Антон. — И взваливаешь на меня эту ответственность, а потом сам себе врёшь.       — И в чём я сам себе врал? — голос старшего стих. — Ты так много знаешь о моих мыслях?       — Ты только что сказал, что нас не связывают никакие отношения. Или я плохо расслышал? Повтори, пожалуйста! Хочу услышать это от тебя напрямую, чтобы не быть перед тобою ничем обязанным, — челюсть тряслась от нарастающего гнева, лишь бы только слёзы не начали катиться по щекам.       Арсений выглядел устрашающе спокойным. Ровно дышал, и голос оставался тихим, особенно на контрасте с кричащим Антоном. Только пульс. Визуально он всё так же незаметен. Как и напряжённые пальцы, сжимающие скатерть под столом.       — Что тебя так разозлило? То, что я не разрешил тебе выпить чужое вино?       — Нет. Твоё отношение, — за словами последовал разочарованный кивок, и Шастун встал, чтобы отправиться в свою комнату. — Ты бы не выпил со мной и любое другое вино.       — А чего ты хотел? — выкрикнул Арсений вслед, заставив его остановиться. — Напоить меня и соблазнить? Думаешь, я правда буду трахать голубого малолетку? Тебе мало того внимания, что я тебе уделяю, тебе мало того, что я дал тебе еду и жильё? Что я получаю от тебя взамен, жареную картошку?       И слёзы прорвались, не выдержали такого давления. Но голос Антона почти не дрожал:       — Когда ты сам себе ответишь на этот вопрос, тогда и придёшь просить прощения. Я уверен, — и просто ушёл.       Попов слышал хлопок двери второй спальни. Он снова спит один. Одним выдохом он потушил обе свечи, оставшись наблюдать за темнотой. Запах еды с тарелки стал вызывать тошноту. В сжатой ладони почувствовалась влага, моментально впитывающаяся в скатерть. Там же и появилось тёмное пятнышко — кровь. Вероятно, переусердствовал со спокойствием.       А пульс был таким же учащённым, но по нему этого не было видно. Арсений почти не моргал. Арсений почти не дышал. Он вглядывался в следы пальцев на слое пыли, красующиеся на тёмной бутылке вина, так никогда никем и нетронутой.       «Какая же мерзость, наверное, моё поведение. Какая же мерзость, точно, мои слова», — но было ощущение, что по-другому сказать было нельзя. Вовсе не было другого варианта событий. Ничего другого сказать он не мог.

***

      Антон плакал. Не от печали или тревоги, даже не от ощущения, что его предали. А от злости. От понимания, что единственный близкий ему человек ведёт себя как подонок. Может и нет больше в мире добрых людей, или он их просто не заслужил, но во второе верить не получалось — не настолько уж плохим был Антон.       Казалось, слёзы уже просто закончились, но эмоции утихать не хотели. И заснуть тоже не получалось. Шастун не знал, сколько прошло часов, но за окном уже медленно светлело. И даже под одеялом было очень холодно, до жути холодно...       Тихий стук, от которого волосы стали дыбом. Аккуратные шаги, рядом промялась кровать. Парень не поворачивался.       — Я ведь знаю, что ты не спишь, — прошептал Арсений.       Никакого ответа не последовало. Тогда рука мужчины легла на плечо.       — Я не буду оправдываться, только объясню. Позволишь? — понимая, что реакции он вновь не получит, продолжил: — Это её вино.       Еле заметно голова Антона повернулась, прислушиваясь к словам.       — Любимое вино Риты. Новогодний подарок, — услышав это, Антон повернулся полностью. — Я думал, она его выпила... А она сохранила, представляешь? На память...       Шастун опухшими глазами рассматривал эмоции на лице Арсения, пытаясь понять, куда делась былая хмурость.       — Почему сразу не сказал? — хриплым голосом выдавил парень.       Мужчина тяжело вздохнул. Каждая морщинка на его лице стала заметнее.       — Я испугался. Мне сложнее, чем ты думаешь. Мне сложнее, чем думал я... Я не справляюсь с самим собой, но не хочу с тобой ссориться, клянусь. Я сам не ожидал, что последствия утраты всё ещё заставляют меня... В общем, неважно, ведь это нисколько не отменяет моей вины...       Антон присел, и позволил старшему взять свою руку.       — И что тогда делать мне?.. Терпеть, потакать тебе или перечить?       — Я не знаю, Тоша, — Попов стыдливо опустил взгляд. — Я понятия не имею, как мне быть. Уж тем более не представляю, как быть тебе. Я уверен только в одном: я люблю тебя.       Трясущиеся руки Шастуна потянулись к мужчине. Двое растворились в тёплых объятиях, которых им так не хватало.       — Я тоже тебя люблю... — еле слышно прошептал младший на ухо.       Арсений нежно обхватил костлявые плечи, чуть отодвинул, оставляя мягкий поцелуй на лбу, и очень тихо произнёс:       — Но у меня осталась последняя просьба.       Антон вопросительно на него уставился.       — Только с твоей помощью я могу полностью оправиться, — продолжил старший. — Только ты можешь помочь мне её отпустить. Я хочу попрощаться с Ритой навсегда. Я не сделал этого на похоронах, и это оказалось моей ошибкой. И я буду очень признателен, если ты пойдёшь со мной.       Шастун в ответ активно закивал, выражая свою готовность составить компанию.

***

      Странно, но на кладбище было очень шумно: и ветер свистел неприлично громко, и листья шуршали, пролетая по дорожкам, и деревья со скрипом пошатывались. Уже около двадцати минут Антон переминался с ноги на ногу, дабы не дать отмёрзнуть пальцам. Он стоял в нескольких метрах от могилы, наблюдая за тем, как Арсений смотрит в пустоту, сидя на корточках.       Молчали. У надгробия стояла та самая бутылка вина. Мужчина решил оставить этот подарок, предварительно протерев его от пыли.       — Пойдём, — почти шёпотом сказал он, неторопливо поднимаясь на ноги.       — Осторожней, — Шастун подбежал к Арсению, заметив как у того трясутся колени; дрожащие руки и челюсть тоже не остались незамеченными, когда парень помогал ему встать. — Ты?..       — Не смей и заикнуться об этом, — тихо отрезал Попов, вытирая стыдную слезу.       — Как скажешь, — прошептал парень.       Они стояли ещё пару минут, обнявшись. Тёплое дыхание ручейком текло по шее, сопротивляясь морозу. И как только Арсений чуть отстранился, на его губы неожиданно приземлились чужие, жадно хватая и не давая вздохнуть.       — Блять, — промямлил мужчина, пытаясь оттолкнуть от себя Антона. — Да блять!       Ему наконец удалось освободиться, хоть и пришлось приложить грубую физическую силу. От возмущения появилась одышка.       — Что? Да что такое? — недоумённо спросил младший.       — Что за хуйню ты творишь? Это мерзко! Это, блять, мерзко! Не смей меня целовать, сука, в такие моменты! — от злостного крика у него раскраснелись щёки, а изо рта брызгала слюна.       Шастун сделал шаг назад и обессилено опустил руки. Слегка нахмурившись, он выслушивал истеричный крик, и не выражал никаких ответных эмоций. Ему не хотелось.       — Ты два часа назад... говорил, что меня любишь, — тихо начал Антон. — Зачем ты это сказал?       — Чего? — спокойный тон собеседника сбил его с толку. — Значит я так считаю, значит это правда. Не смей думать, что я солгал.       — Так ты меня любишь?       — У тебя что, гормоны играют? Схуяли ты можешь лезть ко мне в любой момент? Особенно в настолько важный для меня! Мне рядом нужен близкий человек, а не подросток, у которого на уме только варианты, как потрахаться. Может это действительно любовь, но не та, которая мне нужна.       Он выдохся. Левая рука потряхивалась, а глаза постоянно бегали туда-сюда.       — Я не собираюсь вести с тобой диалог, пока ты не успокоишься. — Шастун отрезал эту фразу, развернулся, и направился куда-то подальше оттуда, но точно не домой.       Кажется, Арсений кричал ему что-то вслед. Возможно, пытался догнать. Но Антону было плевать, он действительно не хотел тратить на это силы. Он хотел отдохнуть, и поэтому ушёл. Только вот он очень сильно замёрз, непонятно почему. Холодно, холодно, очень холодно...

***

      Тусклый солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы, словно рассеивал усталость по кухне Димы Позова. Каждый из сидящих за столом предпочёл бы сон этому диалогу, но к несчастью, они все сидели там.       — Хм... Он был трезвый? — спросил Дима, потирая подбородок.       — Да! — возмущение нарастало в голосе Антона. — Просто крышей поехал. Я даже не могу нормально злиться на него, я просто в ахуе! Я реально не понимаю, что у него в голове, а если попытаюсь понять — он меня нахуй пошлёт.       — Ну... Да, поведение странное... — Позов сделал ещё один глоток горького кофе. — Ты его точно ничем не обидел?       Шастун на секунду задумался, но с другого конца кухни послышался тихий голос Кати, сопровождаемый непринуждённым смехом:       — Тем, что не вписался в образ...       — Чего? — парень удивлённо на неё обернулся. — В какой образ?       — А, извини. Я не хочу вмешиваться в ваши страсти, да и это... по-видимому, не самая приятная тема... — она отошла от стены и наконец села за стол. — Просто понятно, почему ему не нравится... многое.       — Видимо не всем понятно, — тихо проговорил Дима, находясь в полном замешательстве, как и Антон.       — Бля... Я не ожидала, что придётся это объяснять, правда, — было видно, что девушка занервничала, но говорила уверенно и с некой насмешкой над происходящим. — Напомни, Шаст, из-за чего вы поссорились впервые?       Парень на секунду задумался, стараясь вспомнить причину, и понять, к чему ведёт Катя.       — Из-за возраста.       — Мне кажется, дело было не только в том, что ты младше. Ты ведь врал, что тебе двадцать три?       Парень кивнул. Наводящий вопрос создал напряжение за столом. Антон продолжал вспоминать, а Дима анализировать, и на его лице периодически проскальзывало осознание, но потом он вновь непонимающе хмурился.       — Так, а сколько лет было его покойной сестре? — продолжила Катя. — Тоже двадцать три? А тогда его реакция казалась неадекватной, хотя отголосок логики присутствует. Он пренебрежительно относится к тебе, но никогда не станет инициатором расставания, потому что зависим от тебя.       Теперь и Шастун нахмурился. Взгляд его был стеклянным, он внимательно вслушивался и сопоставлял предположения с фактами.       — Не пускал тебя в театр, — продолжила она, — А сейчас посмотри, как он реагирует на любые действия сексуального характера. Да он когда тебя с улицы подобрал, то прямо сказал: я не педик, просто ты теперь будешь моим "ритозаменителем".       — А кто захочет трахать родную сестру... Да, я понял, — тихо и спокойно отрезал Антон. — Это действительно было очевидно...       За столом стало тихо. Катя сочувственно смотрела на парня, поджав губы. Шастун разглядывал пустоту, не выражая эмоций. И только хмурый Дима решил разрушить тишину:       — Если расстанешься с ним, можешь пожить у нас.       — Нет, — твёрдо ответил Антон. — Я его не брошу.       Две пары ошарашенных глаз уставились на него, поэтому он уточнил:       — Сейчас не брошу. У него сломана правая рука, он даже поесть не может сам. Ещё несколько дней я его смогу потерпеть. Но вряд ли ему понравятся эти несколько дней.       В ответ он получил одобрение, и сразу направился спать. Под мягкими утренними лучами засыпать крайне приятно, особенно после омерзительной ночи. И ещё более особенно, когда знаешь, что прав.