Такие вкусные кексы...

      Загремела входная дверь. Вошёл кто-то разъярённый. Этот кто-то решил не затруднять себя снятием обуви, а куртка оказалась на полу. Этот кто-то не вымыл руки после улицы, не поздоровался. Этот кто-то влетел прямиком в спальню Арсения, не постучавшись.       Попов, конечно, слышал громкие шаги. Он даже слегка испугался того, что на него могут наброситься с кулаками или ножом. Но он не встал с кровати, а даже наоборот: устроился поудобнее и взял в руки книгу, изображая непринуждённость. Дверь распахнулась, и перед ним встал Антон, растрёпанный и разгневанный.       — Ого, ты вернулся? Я ещё вчера тебя ждал, — абсолютно спокойно сказал Арсений, не обращая внимания на потенциальную опасность. — Ты чем-то расстроен?       — Не валяй дурака, Арс, я тобой расстроен, и ты об этом знаешь, — громкий голос перебивался дыханием.       — О, ну тогда зачем ты вернулся? — он демонстративно листал страницы.       — Проведать любимого братика, — он улыбнулся, но это было больше похоже на оскал. — Готов поспорить, со вчерашнего дня ты ничего не ел.       Арсений наконец отложил книгу, и даже приподнялся, прочищая горло.       — То есть ты пришёл присмотреть за бедным инвалидом и осквернить его любовь к погибшему родственнику? — его тон наконец-то стал чуточку серьёзнее. — Да ты само благородство!       — Ты осквернил первым. Осквернил и свои чувства, и мои, и память о Рите, пытаясь заменить её другим человеком. Сейчас у тебя есть возможность извиниться, потом её не будет.       — А ты прав. Но извиняться я не собираюсь. Не я виноват в том, что остался один.       — Конкретно в этой ситуации виноват именно ты! — Антон начал срываться на крик. — Ты не виноват в том, что произошло, но ты виноват в том, что самостоятельно разрушил все наши шансы на совместное будущее!       — Никому не гарантировано будущее, и я не хочу потерять своё прошлое. Так что перестань брызгать слюной и уходи, если тебе так плохо из-за меня.       Шастун неуклюже стянул с себя ботинки и выбросил их за двери, а затем подошёл к Арсению и схватил его за руку, заставляя подняться.       — Я уже сказал, что не уйду, пока ты не способен что-то делать самостоятельно. Да и не ври, я знаю, что и со здоровой рукой ты бы и дня без меня не прожил, — Шастун сказал это и повёл его на кухню.       — Не думай так. Я бы правда хотел почувствовать любовь. От себя. Я пытался. Но как видишь...       — Пытался поесть? — скептически спросил Антон.       Его взгляд упал на кухонный стол. Всё, что на нём было — это доска, нож, и растерзанный по всей поверхности помидор. Неудивительно, что резать овощи одной нерабочей рукой — сомнительное занятие. Тяжело вздохнув, он отыскал продукты в холодильнике, и кое-как соорудил из них что-то съедобное.       — В тарелку наложишь сам? — с насмешкой спросил он у мужчины. — Да ладно тебе. Но с вилочки кормить тебя не буду.       — Я и не просил, — недовольно отрезал Арсений, принюхиваясь к тому, что преподнёс ему Шастун.       — У меня завтра день рождения, помнишь? Корпоратив намечается. Ты приедешь? — в ответ он получил взгляд исподлобья. — Прости, забыл, что ты не можешь вести машину.       — Не умничай. Серёжа поведёт. Но подарка не жди. Мне вообще плевать, в честь кого весь персонал будет бухать.       — Не отвлекайся, ешь.       — Спасибо, кстати. Вкусно.       — Славно, — Антон улыбнулся, но выглядело это устрашающе. — Потому что с этого момента есть мы будем молча. До того момента, как тебе снимут гипс, я буду жить здесь и помогать с тем, с чем ты не можешь справиться, как и раньше. Если будет нужно, даже жопу тебе подотру, но не скажу тебе ни слова. Ты мне противен, и когда я съеду, мы будем видеться только в театре. И то, не смей со мной даже здороваться. А попробуешь ко мне притронуться — сломаю тебе вторую руку.       Арсений слушал внимательно, хоть и делал вид, что слова его вовсе не беспокоят. Он не улыбался и не злился, и не смотрел на Антона, а продолжал есть, неестественно механичными движениями поднося ко рту вилку.       — Приятного аппетита, Арс. Посуду я позже помою.

***

      Вечер был холодным. Холоднее всех предыдущих, если быть точнее. Арсений молился всю дорогу, чтобы Матвиенко не отправил его машину в кювет, — настолько страшным был гололёд. Вообще водитель из него не лучший, а такой стиль вождения заставляет дрожать и за себя, и за машину. Автомобиль Попова остался припаркованным со стороны парадного входа, и двое мужчин сели на ступеньки, чтобы пропустить пару сигарет.       — И зачем ты решил сюда ехать? — поинтересовался Серёжа. — На пьяненьких людей поглядеть?       — И это тоже, — недовольно ответил Арсений. — Всё самое худшее мы уже пропустили, так что не страшно. Примерно сейчас они все переходят с шампанского на что-то покрепче, а за Шастуном надо следить. Не хочу, чтобы он натворил хуйни.       — Куда ещё больше хуйни творить?       Попов не стал отвечать на этот вопрос, лишь махнул рукой в сторону дверей, и тогда они поднялись. Сначала могло показаться что театр пустует, ведь ни в холле, ни в коридорах никого не было. Но подходя ближе к гримёркам стало слышно, что оттуда доносится приглушённая музыка.       На удивление, атмосфера в помещении была довольно приятной. Не очень громко, но и не скучно: каждый был увлечён чем-то своим. На подоконнике светилась жёлтая, длинная гирлянда, которая была одним из немногих источников света в комнате. Там же виднелись два силуэта — пара молодых актёров, распивающих вино под лунным светом. Толпа школьниц-визажисток, которые не знали никого кроме друг друга, устроились на пуфиках в дальнем углу, и, похоже, соревновались за право выбора музыки. Большая часть актёров сидели вообще на полу, на пушистом ковре, изображая дружность коллектива и всю сущность творческих людей (имеется в виду абсолютное безумие). А единственный приличный стол был занят самой верхушкой: сценаристами, самыми взрослыми и уважаемыми актёрами, Стасом и... Антоном, которому очень не нравилось там сидеть.       Виновник торжества сразу заметил приход Матвиенко и Попова. В этот момент он быстро долил себе ещё виски в стакан, и стал изображать абсолютное равнодушие. Хотя, до этого момента ему действительно было плевать на происходящее вокруг, потому что никого из присутствующих он не считал своим другом. А мысль о том, что это то самое совершеннолетие, которое он ждал лет с двенадцати, пугала. Пугала тем, что ничего особенного не произошло. И ничего не изменилось.       — Арсений! — радостно воскликнул Шеминов, вскакивая из-за стола. — Не ожидал что всё-таки приедешь!       — Только ради тебя. Прости, руку не жму, — с натянутой улыбкой процедил Попов, отходя вместе со Стасом.       Мужчины перекинулись ещё несколькими фразами и отошли разговаривать куда-то подальше, из-за чего Шастун остался сидеть в одиночестве. Со Стасом можно было хоть немного поговорить, а сейчас вся его компания — стакан с виски и пожилые душные дяденьки.       Антон разочарованно вздохнул, одним махом допил виски и смело пересел в угол к гримёршам. Там были и те, что заперли его когда-то с Ирой, и они очень обрадовались его компании. Кто-то начал копошиться у него в кудрях, заплетая косички... хотя, скорее, просто путая волосы. Одна из них стащила вино, и оно очень приятно сочеталось с остатками торта, так что парень наплевал на понижение градуса. Он даже не знал их имён, но на данный момент они являлись самой комфортной компанией для него. Бессмысленные разговоры заставляли мозг расслабиться, скрашивали опьянение, будто убаюкивали его. И он просто тихо смеялся, не вникая в слова вокруг, и продолжая поглощать алкоголь в уже неприличных количествах.       Кто-то похлопал Антона по плечу, и сначала он не обратил внимания, ведь привык к постоянным касаниям в этом сомнительном обществе. Но похлопали ещё раз, поэтому он вышел из своего транса и поднял голову.       — Привет... — проскрипел он, видя перед собой Иру.       — С днём рождения, — с улыбкой сказала девушка, а затем кивнула в сторону, видимо, приглашая отойти.       Шастун поднялся, и тогда он в полной мере ощутил всё количество спиртного, что употребил. Весь мир вокруг стал шататься, и зрение притупилось, а стоять на ногах было почти невозможно. Ира заметила это и взяла его под руку.       — Переборщил? — уточнила она, заранее зная ответ.       — Похоже на то...       Они отошли туда, где потише, и не так темно. Сейчас можно было заметить, что Ира выглядит просто очаровательно: длинная светло-розовая юбка из фатина подчёркивала её мягкий румянец и легко блестящие губы, а серьги цвета белого золота бликами играли от света гирлянды. Нежность и роскошь смогли уместиться в одном силуэте, однако никто этого по достоинству не оценил. Единственный интересующий её мужчина сейчас находился на грани адекватности.       — У тебя в волосах... заколки, — сказала она и не смогла сдержать смеха.       — Да... Они там... разгулялись. Ты Арса не видела?       — Не видела, — тусклый свет скрыл то, как она закатила глаза. — А... Теперь вижу!       Оба от неожиданности округлили глаза и отвернулись, но чуть подглядывая за тем, как Попов возвращается за стол в сопровождении Стаса и Матвиенко. Арсений тоже смотрел на них, и Шастун это быстро уловил, поэтому положил руку Ире на плечо и притянул её к себе.       — Что ты делаешь? — тихо спросила она.       — А ты против?       — Нет, но ты мне шею чуть не свернул...       Арсений точно видел этот жест, но никакой реакции не последовало. Значит надо действовать наверняка.       — Сколько ты выпила? — поинтересовался Антон невзначай.       — Пару бокалов... Может три, — спокойно ответила девушка. — А что?       — Идём. — он взял её за руку и повёл в сторону его рабочей коморки.       Контрольный взгляд на Арсения — и да, он видел, даже проводил их взглядом, но не выразил никаких эмоций.       Шастун закрыл дверь в кладовую, оставаясь в тесном помещении с Ирой наедине. Будь он трезвым, тогда бы растерялся. Но сейчас он действовал на автопилоте, поэтому тут же подошёл к девушке ещё ближе, и приблизился к лицу. Но не целовал.       — Зачем это всё? — почему-то с разочарованием в голосе спросила она. — Из-за Арса, да?       — Может не сейчас, а? — он обиженно нахмурился.       — Если он так тебе нравится, то зачем ты пытаешься сделать всё хуже?       — Я не понимаю, я так сильно на пидора похож? Ты правда хочешь это обсуждать?       — Правда. Я глупая только на вид, — она осторожно отодвинула лицо парня ладонью. — Я не хочу отказываться, но если это всё только показуха, то какой смысл?       Шастун тяжело вздохнул, а затем положил руки на её плечи. Мягко проведя пальцами по волосам, он попытался объяснить, и голос звучал почти трезво:       — Это не показуха. Я просто заебался. Хочу хоть чего-то хорошего. И если тебе правда интересно, то любить Арсения — всё равно что любить звёзды. Разве кто-то ждёт, что закат солнца ответит взаимностью?       — Ну... Я могу быть чем-то хорошим, — прошептала Ира и сама потянулась к его губам.

***

      Попов и Матвиенко сидели в коридоре, оба уставшие от всей суеты, что происходила в гримёрке. Серёжа сидел нахмурившись, а Арсений на первый взгляд был спокоен.       — Малой заперся с Иришкой в кладовке. Всё ещё не хочешь домой? — скептически спросил Матвиенко.       — Ты серьёзно? — после этих слов последовал смешок. — Ты думаешь, что у них там что-то происходит? Тоша просто очень любит внимание, но боится это признать. Готов поспорить, они сидят там и ждут, пока я зайду.       — Уверен? Он в последнее время очень серьёзный всё-таки, — сказал мужчина и поймал неодобрительный взгляд. — Ну, с твоих слов...       — Ты хочешь чтоб я зашёл туда и поддался на дешёвую провокацию?       — Да нет, — уже совсем тихо пробормотал он, — ты сам этого хочешь.       Взгляд Серёжи упал на стакан, который Арсений сжимал с неистовой силой. И зубы, которые скрипели последние минут двадцать. Казалось ещё чуть-чуть и мужчина что-то случайно сломает, или проломит пол агрессивной походкой.       — Ладно, — отрезал Арсений, поднимаясь. — В любом случае, поебать, что они там обо мне подумают.       Гнев — короткий путь к ошибке. И гнев Арсения, который ничего не усугубит и не исправит, и гнев Антона, который в спешке расстёгивал лифчик Иры Кузнецовой.       Дрожащие пальцы не очень смело, но быстро скользили по телу, а чувство адреналина ещё больше усиливало возбуждение. С каждой секундой тела становились всё горячее, но в один миг... стало очень холодно. Настолько, что мурашки перестали быть признаком блаженства.       А потом ветер от резкого открытия двери, и свет, заставляющий жмуриться. Антон неторопливо поднял взгляд на стоящего в дверях Арсения, и не выпуская девушку из объятий, произнёс:       — Может зайдёшь позже?       Попов ничего не ответил, но парня смутило то, что на его лице даже не было удивления. Его будто рассмешило увиденное, и он рассматривал двоих, потирая подбородок.       — Наверное, лучше я зайду позже... — быстро произнесла Ира и выбежала из кладовки, по пути поправляя одежду.       — Антон, — наконец заговорил Попов. — Ты, конечно, молодец. Но мне похуй.       Мужчина рассмеялся и ушёл обратно, оставив Шастуна сидеть в кладовке одного. Парень обессиленно развалился на полу. Он не понимал. Он был готов к худшей реакции, он даже хотел её ощутить. Но он не ожидал, что худшей реакцией будет именно такая. Равнодушная.       Но всё же частично своей цели он достиг. Он добил это всё, уничтожил до самого конца. Не оставил какой-то мерзкой надежды, или чего-то подобного. Теперь всё, точно всё...       Он вышел из кладовой и направился на улицу, вот только... проходя мимо гримёрки, он заметил на полу чью-то куртку, барсетку и почти полную бутылку коньяка. Быстро сообразив кому они принадлежат, он схватил всё кроме куртки и выбежал.       Антон отошёл на безопасное расстояние от театра, и слёзы сами по себе полились из его глаз. Это не было сожаление, и это не была жалость к себе, и даже не злость. Он просто понял, что больше ничего не хочет. Он пил коньяк огромными глотками, хоть и вовсе не хотел его пить. Он курил сигареты одну за другой, и знал, что не хочет курить. Всё, чего он когда-то хотел, — закончилось.       И ему ничего не нравилось. Вкус табака и алкоголя ему совершенно не нравился. Ему не нравился свежий воздух и безлунная снежная ночь. Ему не нравились ступеньки театра. И театр ему тоже не нравился.       Лишь слабый отголосок какого-то желания, маленький огонёк, подталкивающий к действию, одна повторяющаяся команда — теряться. Ему нужно потеряться так сильно, чтобы он сам себя не нашёл.       И сигареты очень быстро закончились. Из любопытства он заглянул в барсетку Серёжи, и сигарет там, конечно, не было. Но были... ключи. Ключи от машины Арсения.

***

      — Заткнись, Арс, просто заткнись уже... — обессилено повторял Матвиенко. — Ноешь и ноешь, потом делаешь вид что тебе похуй, потом снова ноешь...       — Я не ною. Но думаю, что настоящий друг разделил бы со мной эти эмоции, — Арсений нахмурился и отпил ещё немного виски.       — Разделю. Разделю, успокойся. Уже разделил, — ему было сложно сохранять спокойствие, будучи настолько раздражённым. — Но если хочешь, чтобы я набил ему морду, то закрой рот. Мне вовсе не интересно слушать о пакостях малолетнего идиота, и о том, как тебя это достало. Достало всех, кого он в это ввязал, не только тебя.       Попов в ответ на эти слова недовольно поморщился, словно не одобрял, но и не отрицал. Сзади послышались быстрые шаги, и над ними склонилась голова Стаса.       — Кого тут обсуждаете? — весело спросил он.       — Ничего интересного, на самом-то деле. И уже не обсуждаем, так что ты опоздал, — ответил ему Серёжа, изображая улыбку.       — Тогда я вас вежливо приглашаю пойти со мной на сигаретку, — отвратительно пьяная улыбка растянулась на его лице.       — Я пас, — отозвался Арсений. — Вы мне надоели, и от тебя несёт дешёвым пивом.       — Я пойду с тобой, — Матвиенко поднялся с места. — Но курить не буду.       Мужчины покинули театр. Они сели на ступеньки, которые уже были заняты несколькими людьми, принимающими дозу никотина.       — Что с ним? — спросил Стас, закуривая.       — С Арсом? Ничего. Он с ума сошёл.       — Ничего себе, ты только сейчас заметил? — он рассмеялся, но не увидев ответной реакции, замолчал. — Ну серьёзно, что с ним такое?       — Ничего интересного. Я ведь сказал, тут нечего обсуждать.       Попытки отвязаться были безуспешными. Вообще Матвиенко пошёл с ним по трём причинам: свежий воздух, заебавший Арсений и жалость к Шеминову. Его голову уже начинали захватывать мысли о том, как поскорее уехать отсюда, но сделать он этого не мог, ведь сначала однорукого дружка надо завести домой. Надо отвезти его поскорее. Надо отвезти, надо...       — Что за хуйня?!       Только что машина Попова проехала у них перед носом.       Серёжа вскочил с места и побежал, оставляя друга сидеть в ступоре. Тут же вернулся обратно, поднял за руку Стаса и потянул в сторону его машины, страшно матерясь.       — Это что было? Я не понял, это угон? — мужчина не поспевал, ведь не понимал смысла спешки. — Я не поеду за ним, я пьян...       — Дай сюда ёбаные ключи! — они сели в автомобиль, казалось, со скоростью света. — Звони Арсу!       Педаль газа выжалась в пол. Меньше чем через минуту они смогли увидеть тот самый автомобиль, за которым гнались. Дистанция уменьшалась, и они продолжали преследовать.       — Дай сюда трубку, — процедил сквозь зубы Серёжа, и спутник послушно приставил телефон к его уху. — Арс! Ёбаный рот, твою машину угнали!       Слышно не было, но на другом конце провода кое-кто оторопел. Арсений не очень много пил в этот вечер, а сейчас протрезвел окончательно. Такого не ожидал никто из них, и в таких ситуациях они не бывали. Но вопроса о том что надо делать ни у кого не возникало.       — Догоняй, — уверенно произнёс голос из телефона. — Я возьму такси и поеду за вами.       — Почему просто не вызвать полицию? — отозвался Шеминов, всё так же пьяно улыбаясь.       — Полиция не разрешит ему навалять, — холодно ответил Матвиенко.       После этих слов мужчина увеличил скорость и стал приближаться к автомобилю. Он подъехал слева и вышел с ним на один уровень, после чего приказал Стасу открыть окно. Ожидались матерные крики, камни в окно и прочее, но... Они, конечно, не сразу смогли рассмотреть лицо водителя. Но как только поняли, кто за рулём, испугались ещё сильнее.       — Арс! Это Шастун! За рулём твоей машины ебучий Шастун! — Серёжа драл горло выкрикивая одну и ту же фамилию, ускоряясь и пытаясь обогнать, чтобы прижать с двух сторон.       — Твою мать, — голос из динамика становился всё отчаяннее. — Я уже еду за вами, будь осторожен! Антон не умеет водить машину!       — Я уже заметил... Он пьяный в стельку!       В это время Антон в слезах увеличивал скорость. Он понял, кто за ним гонится. Но знал, что будет быстрее. Опыта вождения у него почти не было, но сейчас это было неважно. Авария казалась одним из лучших исходов.       Руки тряслись, заставляя руль дёргаться туда-сюда. Печка работала на максимум, но он всё равно замёрз. Все моменты его тревоги сопровождались неистовым холодом, объяснения которому почти никогда не находилось. Ему было страшно холодно, словно ветер смог проникнуть через слой металла. Но он был расслаблен как никогда. Ему не было грустно или страшно, слёзы будто без весомой причины лились из его глаз.       Он наплевал на все правила дорожного движения. Скорость была уже под сотню, и тогда он заметно оторвался от Стаса и Серёжи. Куда именно он ехал — пока было неясно.       — Сука, тормози! Ебанутый! — неистово кричал Матвиенко, пытаясь хоть немного уменьшить дистанцию.       — Догоняй и подрезай, не тупи! — под руку советовал Шеминов.       — Не умничай, он же улетит в кювет, не забывай, это ебучий Шастун! Ебучий Шастун в ебучей машине в ебучий гололёд!       Антон оторвался уже на несколько десятков метров. Ещё пара минут — и их разделяло около двухсот метров. Матвиенко не мог ускориться настолько, это было бы самоубийством. Оставалось держать его в зоне видимости и наблюдать.       — Если мне... — сбавляя ярость прохрипел Серёжа. — Если мне не кажется... Он едет в сторону моста.       И это было правдой. Автомобиль нёсся на мост с огромной скоростью, всё время норовясь выйти из-под контроля и улететь в столб. Снегопад был всё сильнее, река была замёрзшей и белой, и этот пейзаж привлекал Антона так сильно, что он остановился. Парковаться он не умел, поэтому просто бросил машину посреди моста и вышел.       Мороз, мороз, мороз... Ледяной воздух обволакивал его кожу, он вдыхал его так глубоко, что лёгкие словно покрылись инеем.       — Арс, он остановился и вышел... Мы едем так быстро, как только можем, — теперь Серёже приходилось успокаивать Арсения.       — Быстрее! Скажи ему, что я здесь, мы в трёх минутах! Кричи, что я скоро приду за ним! — Попов то кричал в трубку, то поторапливал таксиста, ведь тревога всё нарастала и нарастала.       Матвиенко приближался. Теперь он не боялся гнать во всю, хоть они уже и заезжали на мост. Стас высунулся из окна и прокричал что-то невнятное, но громкое.       А Шастун стоял и любовался. Красота пейзажа одурманила его сознание, ветер шептал ему что-то на уши. Он подошёл ближе к ограждению и, не колеблясь, перелез. Холодно и романтично... Здесь надо бы расствориться, прямо тут. Растопить своим телом огромные сугробы.       — Серёжа, скажи ему что я уже рядом! Мы видим вашу машину, останавливайся и выбегай! Я здесь, скажи ему что я здесь! — истеричные вопли Попова беспрерывно доносились из телефона.       Засвистели тормоза. Двое мужчин выбежали из автомобиля.       — Шастун! — Матвиенко кричал так громко, как умел. — Малой, ты что творишь?!       А парень всё стоял, не обращая внимания на этих людей. Под ним было метров двадцать свободного ветра, и в нём очень хотелось исчезнуть. Теряться в морозе, в снежинках, в воздухе... Вновь засвистели тормоза, стал слышен голос Арсения. Но до этого не было дела.       К нему стало подкрадываться странное желание. Оно щекотало его изнутри, оно разъедало его мозг, и это было очень чёткое желание. Словно в его голову намеренно внесли эту мысль.       И нет — это не желание прыгнуть. Это желание...       Упасть!       — Антон! — Арсений мог уже не бежать.       Хрупкое тело неслось вниз. Антону казалось, что он летит уже несколько часов — воздух был как желе. Глаза его заслезились от порыва ветра, и тогда он их закрыл. Он чувствовал себя кусочком льда, который никогда не тает. Темно и холодно.       Перед глазами проносились какие-то образы и мысли. Может он заснул, но сам этого не понял. Может он потерял сознание и не заметил. В голове откуда-то прозвучал нежный голос: «Холодно, да?». А потом он увидел молодую черноволосую девушку, которая склонилась над ним с язвительной улыбкой. И тогда стало ясно, что говорила она.       — Ты замёрз, верно? — эти слова звучали отовсюду.       Тогда парень действительно почувствовал невыносимый холод. Не такой, какой он чувствовал последние несколько недель. Сильнее. Вся его кожа пылала ледяным огнём. Он не мог пошевелиться.       — Очень, очень холодно... — с издёвкой продолжала она. — Потому что он не хочет тебя согревать, как я и говорила.       Страх схватил его в свои когти. Он не понимал где он и кто он. И кто она.       — В конце концов каждый умирает в одиночестве... — она шептала в оба уха, пугая, заставляя хотеть разрыдаться. — И я рада, что ты вылечился от наивности и принял свою слабость. И его нелюбовь.       Всё вокруг стало темнеть. Её голос был всё громче, и Шастун внимательно слушал. Теперь его обволакивала абсолютная эйфория.       — Ты молодец, Тоша, — убаюкивала его брюнетка. — Ты смог принять невзаимность, смог принять смерть. Ты настоящий герой.       «Но я ещё жив?»       — Да... Выпьем за оптимизм!       И вдруг Антон понял, кому принадлежат эти слова. Он осознал, чей образ возник в его голове. И он понял ещё кое-что... Прямо сейчас он умирает. А черноволосая девушка была не права: Антон никогда не был наивен — он всегда был полон надежды. И его охватила ярость.       Жить. Жить сейчас было важнее всего на свете. Когда ты при смерти, твоё сознание — твой храм. Сейчас счёт идёт на секунды, и нужно правильно ними распорядиться.       Итак, первое правило умирания: «Не умри».       Второе: «Не спеши».       У тебя ещё есть время. Чем быстрее ты думаешь, тем медленнее оно пойдёт. Сконцентрируйся. Предположи, что ты выживешь. Всегда рассчитывай на это. Представь, что ты уже выжил. В твоей голове есть комната для размышлений, запри дверь и думай!       «Я приземлился на сугроб. Слой льда подо мной достаточно толстый, чтобы выдержать нескольких человек — я не провалюсь. Крови точно нет, я бы чувствовал от неё тепло. Я плохо чувствую конечности, но смею предположить, что переломов у меня нет. Приземление было мягким, практически беззвучным. Болит голова. Это сотрясение? Неважно, ведь то, что может убить меня в данный момент — переохлаждение. Надо пошевелиться. Надо...»       Пошевелиться он не смог. Окончательно теряя сознание, Антон смог уловить звук сирен скорой помощи. Похоже, он спасён.