Летнее утро, летняя ночь

      Эрен никогда не жаловался на недостаток еды в кадетке. Не то, чтобы он наедался, хотя... Нет, он, как и многие сослуживцы, совсем не наедался тем, чем их кормили каждый божий день. Переваренная рисовая каша, пресная овсянка, чёрствый хлеб да разбавленный компот — вот и весь рацион среднестатистического кадета. Раз в неделю они могли порадовать животы жареной картошкой, творожной запеканкой или гороховым супом. Что до мяса, так его не было в принципе. Один раз, правда, к ним в штаб завалились командиры гарнизона, военной полиции и легиона разведки. Поглядеть, так сказать, на новые кадры, да проверить, чему они успели здесь научиться.              В тот день кадеты, конечно, выкобенивались перед будущим начальством как могли. Кто-то рукопашную демонстрировал, кто-то маневрированием на УПМ хвастался, а кто-то ухитрился проявить чудеса ловкости в верховой езде. Те немногие, кто не отличался ни в одном из трёх направлений, старались удивить теоретическими знаниями о внешнем мире, титанах и о прочих вещах, которые им вдалбливали в головы изо дня в день. А после демонстрации всего перечисленного настал долгожданный ужин. Это был первый и, на данный момент, единственный раз, когда их кормили мясом. Настоящим, мать его, мясом! Сочным и невероятно вкусным. Таким, что Конни и Саша ещё долго вспоминали тот ужин, пока другие тоскливо вздыхали, глотали слюни и давились остывшей овсянкой.              Ею давился и Жан — единственный из кадетов, кто постоянно ныл и причитал о важности сбалансированного питания в их юном возрасте. Всё пиздел и пиздел об этом без конца, пока, в очередной такой день, Эрену не осточертели все эти бесполезные жалобы.              — Ты задолбал уже ныть, Жан. Может хватит постоянно причитать об этом? Все и так поняли, что твою лошадиную прожорливость никакой овсянкой не утолить, — фыркнул Эрен, отчего со всех сторон раздались тихие смешки.              — Ну всё, щас начнётся, — брякнул Конни, отчего Эрен машинально отложил ложку в сторону, приготовившись к драке.              Остальные кадеты тоже не остались равнодушны. Саша, подхватив поднос с едой, быстренько пересела за другой стол. Микаса незаметно ухватилась за рубашку Эрена, чтобы в нужный момент резко потянуть парня назад, от летящего под глаз кулака. А Райнер пилил парней внимательным взглядом, готовый в любой момент сорваться с места и разнять двух драчливых петухов. Все присутствующие в столовой надеялись, что на сей раз обойдётся без мордобоя, и Эрен с Жаном просто облаят друг друга, словно бродячие псы. Но вместо того, чтобы по привычке набросится на Эрена с кулаками, Жан оттопырил средний палец и, как ни в чём не бывало, продолжил размазывать остывшую овсянку по тарелке.              Удивлению сослуживцев не было предела. Чтобы Жан проигнорировал колкость Эрена? Неужто все титаны за стеной передохли? Удивлён был и сам Эрен. На секунду даже подумал подойти к Жану и потрогать лоб, уж не заболел ли часом этот говнюк? Но нет, вид у него был здоровый, хоть щас запрягай, да за стену отправляй. Неужели и в самом деле так ослаб с голодухи, что даже ответить не может?              Вопрос не оставлял Эрена в покое до самого вечера. Весь день он только и делал, что тайком следил за Жаном, чтобы понять причину его утренней вялости. Как и ожидалось, Кирштайн сегодня был крайне задумчив и спокоен, чем обычно. Всё витал где-то в своих мыслях, кренделя небесные считал. Пару раз даже замечание от Шадиса отхватил, мол слишком рассеянный и невнимательный. С лошади один раз наебнулся, в спарринге с Микасой трижды на затылок приземлился, а во время маневрирования чуть с сосной не поцеловался. Ну и хуй бы с этими неудачами; с кем не бывает? Но с УПМ этот придурок всегда справлялся на десять баллов, а тут шестёрку с натяжкой отхватил. Даже Шадис обомлел от такого жалкого маневрирования.              — Кирштайн! Это что за хрень, мать твою? Бабка моя и та лучше тебя маневрирует! — ругался Шадис до конца тренировок, а Эрен всё стоял на сосновой ветке, смотрел на Жана и не вдуплял, что за фигня с ним творилась.              После скудного ужина и тёплого душа, когда уставшие и измождённые кадеты уползли в казармы, Эрен поймал Жана за руку и, игнорируя все его сопротивления и обзывательства, оттащил в сторонку.              — Давай, — требовательно выдал Эрен, сверля Жана пристальным взглядом.              — Чё те дать, придурок? В рожу с ноги?              — Говори давай, что случилось?              — А? — не понял Жан, вздёрнув бровь.              — Ты тупой? Я спрашиваю, почему ты сегодня странный такой?              — Тебя ебёт что ли? Хули ты привязался ко мне? — зарычал Кирштайн и попытался вырвать руку из пальцев Эрена. Но куда там! Йегер вцепился так крепко, что без пилы тут было не обойтись.              — Ебёт, раз спрашиваю! Колись, коняра, в чём дело?              Кирштайн в ответ устало вздохнул и закатил глаза под лоб.              — Ты это... ну, хорошо себя чувствуешь? — продолжил Эрен, не оставляя попыток докопаться до истины.              Не сводя взгляда с озабоченной физиономии Эрена, Жан помолчал ещё несколько секунд, а потом сдался.              — Мутит меня. Доволен? — честно признался он, раздосадованный тем, что приходится делиться об этом с заклятым соперником. — В глазах иногда рябит, и колени еле гнутся. И если бы ты отвязался от меня, Йегер, я бы дополз до своей кровати и продрых на одном боку до самого утра.              — Ясно. Извини, — глубокомысленно изрёк Эрен и отпустил Жана. Теперь понятно, почему за завтраком он вёл себя так странно. Вернее, Жан рассчитал силы и повёл себя вполне разумно, избежав драки, из которой точно не вышел бы победителем.              «Наверное, удар солнечный отхватил», — подумал Эрен, буравя взглядом затылок Жана. А ещё Эрен надеялся, что к утру он отоспится и почувствует себя лучше. Но к утру ситуация не изменилась, как и не изменилась на следующий день. Жан по-прежнему был вялым и рассеянным, на теоретических занятиях тупил похлеще Конни, с практическими справлялся хуже Даза. На сей раз перемены заметили все. Даже Имир, которая не проявляла интереса ни к кому, кроме Кристы, подошла к Жану и в лоб спросила, что с ним такое творится. Но упёртый Жан на все вопросы отвечал либо раздражённым цыканьем, либо сваливал свою вялость на простуду. Мол, продрог где-то и сам не заметил, как заболел.              Шадис зверем не был, поэтому, когда кадетам нездоровилось, всегда старался относиться к этому с пониманием и гонять на тренировках по минимуму. К скорейшему выздоровлению Шадис обычно мотивировал тем, что грозился отправить кадетов домой, если те через пару дней не встанут на ноги. Мотивация не обошла и Жана:              — Даю два дня, чтобы ты привёл себя в порядок, Кирштайн. Не вернёшься к прежнему состоянию — отправишься туда, откуда приполз!              Но Эрен был однозначно против возвращения Жана домой и поэтому, не долго думая, принял гениальное, как ему показалось на тот момент, решение — незаметно подкармливать этого вечно голодного мудака. Кто знает, может на поправку пойдёт, когда наедаться будет?              С того дня Эрен начал незаметно подсовывать еду под подушку или одеяло Жана. Завернёт бывало в платочек несколько ломтиков сыра и отварной картошки, да смотается из кухни, пока повар не вернулся из сортира. А потом прошмыгнёт в казармы, пока остальные торчат в душе, и аккуратно спрячет под подушку Жана. В те дни, когда повар закрывал кухню на замок, Эрен старался отложить что-то из своей порции еды. Слепит, к примеру, из рисовой каши несколько шариков и подсунет Жану под одеяло. А когда всем штабом выбирались в лес, на тренировки, то сдавал нормативы самым первым, чтобы потом, тайком от сослуживцев, собрать крыжовник и смородину.              Кирштайн поначалу к таким дарам относился с подозрением. Съедать, естественно, не спешил, чем ловко пользовался Конни и стаскивал угощение. Помнится, Жан даже караулить пытался, чтобы поймать своего «тайного кормильца», но всё без толку. Потом, через какое-то время, сдался и решил не изводить себя поисками, а просто съедать то, что доставалось просто так. «За красивые глаза», — как однажды в шутку выразился Райнер.              — Эй, Жан, говорят у тебя кормилец появился? — хохотнула за очередным завтраком Имир. — Я бы на твоём месте не прикармливалась.              — Почему?              — Да так, мало ли, вдруг этот человек с шизой окажется? Будет тебя до самой зимы откармливать, а потом раз!              — Что ещё за «раз»? — не понял Жан.              — А вот потребует что-то взамен за свою заботу, — многозначительно улыбнулась Имир, прищурив глаза, аки лисица.              А Жан так и не понял, к чему конкретно она хотела подвести итог. Справедливости ради Жан вынужден был признаться: после того, как он стал находить в постели еду и вдоволь наедаться, самочувствие улучшилось в разы. На УПМ маневрировал как и прежде, дистанции проходил наравне со всеми, полосу препятствий преодолевал с закрытыми глазами. Словом, пришёл в прежнюю форму. Вот только слова Имир засели в башке крепко-накрепко — не стряхнуть, не выкорчевать. И с того дня Жан перестал съедать то, что находил под одеялом и подушкой.              — А ты чего не жрёшь-то? — объедаясь смородиной, спросил однажды Конни.              — Не хочется, — хмуро ответил Жан, а сам растянулся на кровати и давай голову ломать, как бы поймать засранца.              С тех пор, как Жан перестал принимать «подарки» и начал отдавать их Конни, прошло по меньшей мере две недели. Кирштайн надеялся, что если он перестанет есть оставленную еду, то рано или поздно подношения прекратятся. Но они не прекратились, а даже наоборот — увеличились в размерах и количестве. Более того, этот чёртов ухажёр всё чаще «радовал» Жана ягодами и лесными орехами. И хоть получать такое внимание было приятно, Жан всё равно не мог отделаться от мысли, что тот, кто таскал ему еду почти на протяжении месяца мог находиться с ним совсем рядом и даже проживать в одной комнате.              Сначала подозрения пали на Марко. С ним у Жана с первых дней завязались крепкие дружеские отношения, несмотря на разницу в характерах и взглядах на мир. Марко сам по себе был очень чутким и мягким человеком, отчего относился со снисхождением ко всем психам и заскокам Жана. А ещё Марко периодически опекал его, что ещё раз наводило Кирштайна на некоторые мыслишки. Но он был далеко не единственным, кто по мнению Жана подошёл бы на роль ухажёра.              Взять хотя бы Райнера. Если честно, то в его стопроцентной натуральности Жан начал сомневаться ещё с тех пор, как тот повадился кошмарить парней в душевой. А именно — крутить из полотенец жгуты и шлёпать ими по крепким мужским задницам. К тому же, Жан не мог припомнить ни одного случая, когда Райнер, вместе с остальными парнями, крался после отбоя в женские казармы, поглазеть на девчонок в сорочках. Да и шутки у него временами были какие-то пидорские.              Подозрения не обошли и Армина. В отличие от Марко он не пытался окружить Жана опекой, но всегда был очень внимателен и отзывчив ко всем его просьбам. Армин имел поистине невероятную способность — понимать людей с полуслова. И Жану иногда даже не нужно было открывать рот, чтобы донести до Арлерта свою мысль, попросить о помощи с домашкой или задать вопрос по пройденному материалу. Армин всегда был очень добр к нему. Так может, это он таскал ему еду?              Что до Бертольда, Конни и Эрена, так Жан их вообще даже не рассматривал. Бертольд, к примеру, был слишком замкнут, словно находился в каком-то невидимом вакууме. Витал в облаках и с первого дня зачисления держался в стороне от всех, подпуская только Райнера и Энни. Конни, конечно, был хорошим парнем, но не настолько участливым, чтобы ради Жана ползать по всему лесу на кортанах, собирая землянику. И совершенно точно, он не стал бы делиться с Жаном своей порцией еды, в то время как сам постоянно суетился, стараясь стащить с чужой тарелки что-нибудь вкусненькое. А Эрен... Ну а что Эрен? Эрен как был говнюком и засранцем, так им и остался. Он ненавидел Жана, а Жан ненавидел его. И всё у них было хорошо, всё взаимно, всё, так сказать, определено и понятно. Точка.              Гадать, конечно, можно было бесконечно, но Жан решил действовать быстро и безотлагательно, пока этот самый ухажёр и впрямь не решил явить свой зад. И раз уж изловить его не получалось, а признаваться в «добродеяниях» никто не хотел, то у Жана остался последний вариант — взять засранца хитростью.              — Эх, сейчас бы тутовника навернуть, — мечтательно вздохнул Жан, когда все его товарищи и по совместительству потенциальные подозреваемые собрались в столовой, на утреннем завтраке.              — Эх, да-а-а, — протянул Конни и облизнулся, — у нас за домом аж четыре дерева росло. Помню, как всей семьёй собирали, а мама потом джем варила.              — Кажется, я видела одно деревце в лесу. За сосновой рощей, если ничего не путаю, — подметила Саша, задумчиво почесав щеку. — Надо будет проверить, наверняка ягоды уже созрели.              — Было бы здорово, если так. Обожаю тутовник. Готов хоть вёдрами его есть, — нарочито громко сказал Жан, надеясь, что тот ради кого он затеял это представление услышит его слова.              Как в воду глядел! Буквально тем же вечером, когда кадеты вернулись с тренировки и отправились в душ, Жан на минуту заскочил в казарму за сменной одеждой. Остановившись возле своей кровати, он обомлел от увиденного — на краю подушки лежал бумажный кулёк, а внутри — ягоды тутовника. В ту минуту, позабыв обо всём на свете, Жан сломя голову помчался в душевые и, как есть — в грязной одежде, вихрем ворвался в помещение. Обнажённые и удивлённые, сослуживцы недоумённо таращились на Жана, пока он лихорадочно подбегал к каждому, хватал за руки и безумными глазами осматривал кончики пальцев.              — Жан, ты с башкой поссорился? Нахрена ты в сапогах сюда припёрся?! Ты глянь сколько грязи притащил! — вопили все наперебой, пытаясь призвать Кирштайна к совести, а тому хоть бы хны. Изрядно попачкав пол, но проверив-таки каждую пару рук на наличие фиолетовых пятен, Жан раздосадовано вздохнул и поплёлся прочь.              Ни Райнер, ни Армин, ни даже Марко не подтвердили подозрения Жана. Да чего уж там, Жан буквально проверил каждого из парней, даже Конни облапал. Но руки у всех были чистыми. План «Тутовник» провалился с треском и Жан уже хотел вновь вернуться в казарму за сменной одеждой, как вдруг услышал злобное фырканье и бессвязное бормотание. Из-за шума воды услышать что-либо было практически невозможно, поэтому Жан на цыпочках подкрался ближе и, осторожно выглянув из-за угла, увидел возле одного из дюжины умывальников Эрена в кадетской форме. Грязного, злого и бесконечно трущего что-то в раковине:              — Тупой тутовник, смывайся уже нахуй!              — ТЫ?! — воскликнул Жан, когда суть этих слов, наконец, долетела и врезалась в сознание бронированным титаном, врезающегося в стену.              От испуга Эрен завопил, выронил мыло и едва не взлетел до самого потолка. А когда обернулся, то увидел в нескольких метрах от себя охуевшего Жана — такого же грязного и полумокрого, как он сам. Ощутив укол раздражения, Эрен уже открыл рот, чтобы наорать на Жана, за то, что тот подкрадывается, но заметил его взгляд где-то внизу, на уровне собственных рук. Перепачканных, мать его, в ебучем тутовнике. От осознания того, что он попал, Эрен отступил, прижался задом к умывальнику и покраснел от кончика носа до кончиков ушей.              — Я... ну, это, — замямлил Эрен, не зная, с чего начать, чтобы попытаться оправдаться, — Жан...              — Погоди, дай мне секунду, — резко остановил его Жан, вспыхнув маковым цветом. Переведя дух и полностью осмыслив сложившуюся ситуацию, Жан продолжил, — это... что щас получается? Что тот, кто больше месяца подсовывал мне еду... это на самом деле ты?              — Только давай без криков и драк!              — В смысле без криков?! Да ты охуел, Эрен!              — Тихо-тихо, дай я всё объясню!              — Чё ты объяснять собрался, мудила?! Ты вообще в курсе, что ухаживал за мной?!              — Да! То есть нет! Сначала нет, но потом да!              — Нахуя ты вообще это делал?!              — Я боялся, что ты вконец с голодухи скопытишься, ясно?! И я не хотел, чтобы Шадис отправлял тебя домой!              — Но, во имя всего святого, почему?!              Опешив от вопроса, Эрен вдруг прикусил язык, не зная, как словами описать то, что он чувствовал к Жану. Да, он его на дух не переваривал, да, считал трусом и пиздаболом, но... В какой-то момент Эрен просто понял, что привязался к Жану. На столько сильно, что уже ни дня не смог бы обойтись без драк и взаимных подъебонов. И, чёрт возьми, раз уж им всё равно не суждено идти по одному пути; раз уж этот тупорылый мудак решил после окончания кадетки податься в военпол, так почему Эрен должен с ним расставаться раньше времени?!              — Я не знаю, как это объяснить, — честно признался Эрен, смотря в упор, из-под густых нахмуренных бровей. — Я просто... чёрт, ну как же это объяснить-то...              — Я тебе нравлюсь? — кое-как выдавил из себя Жан, понимая, на сколько тупо это звучит. И на сколько тупо они, наверно, выглядят сейчас со стороны. Видели бы их сейчас парни — обосрались бы от смеха.              — Да! То есть нет! То есть... — засуетился Эрен, ощутив как градус в теле резко подскочил, а от взгляда Жана его нехило так затрусило. Хотелось прямо сейчас исчезнуть из поля зрения Кирштайна. Хоть за стены прыгнуть, хоть в рот титану, но не чувствовать каждым сантиметром кожи его пристальный взгляд. — Я не знаю, ясно?! Не настолько нравишься, чтоб вот прям твёрдое «да», но и не настолько «нет», чтобы ненавидеть тебя до заворота кишок. Вот, как-то так. Понимай это как хочешь.              В комнате повисло молчание, за стеной всё ещё шумела вода и разносились весёлые голоса ребят. Потупив взгляд в пол, Эрен старался не думать о том, с каким выражением лица Жан сейчас смотрел на него. Было ли в его глазах отвращение или ненависть? Сожалел ли о том, что человеком, заботившимся о нём на протяжении месяца, оказался Эрен? Да какая теперь разница?! Рано или поздно Жан всё равно узнал бы правду. Эрен поднял голову, чтобы ещё раз взглянуть на Жана и сказать, что больше не станет досаждать ему, таская еду. Но все слова, едва ощутимо вертевшиеся на кончике языка, вдруг испарились. Эрен смотрел перед собой и отказывался верить глазам. Жан был смущён и одновременно растерян. Краска стыда заливала все его лицо, плавно сползала к шее и исчезала за воротником рубашки — ещё чуть-чуть и на коже Жана можно было пожарить яичницу.              — Ты чего, Жан? — опешил Эрен, вылупив глаза.              В ответ Кирштайн сделал глубокий вдох и робко потёр шею.              — Чего-чего... Какой же ты всё-таки тупица, Йегер. Вывалил на меня всё это дерьмо, а сам слиться пытаешься. Не дождёшься, — раздражённо фыркнул Жан, а Эрен весь засиял, как путеводная звезда.              — Так ты меня не ненавидишь?              — Издеваешься? Да я терпеть тебя не могу, Йегер! Век бы глаза мои тебя не видели.              — Вот закончим кадетку, уйдёшь в свой сраный военпол, тогда и будешь от меня отдыхать, — сквозь зубы процедил Эрен, снова ощутив то невероятное чувство. Такое привычное, родное и полюбившееся чувство весёлого раздражения, способное вызвать в нём лишь один, единственный на весь кадетский корпус, человек. Шагнув вперёд, Эрен заметил, как Жан напрягся, нахмурил брови, но с места не сдвинулся, вот же лошадь пугливая. — Всего-то год остался, Жан, дай мне ещё немного времени, чтобы побыть рядом с тобой, хорошо?              От такого заявления Жан чуть язык не проглотил. «Побыть рядом?»              — В смысле...              — Да, — перебил его Эрен, настроившись решительно, пока ситуация и расположение Жана позволяли. — Ты же не будешь от меня шарахаться, верно?              — Да кому ты всрался, Йегер?! Тут и без тебя в штабе развернуться негде! Я не собираюсь бегать от тебя, усёк?! Ты чего ржёшь, балда?              Недоумённо уставившись на смеющегося парня, Жан охнул и едва не потерял равновесие, когда Эрен ни с того ни с сего набросился на него с объятиями.              — Чёрт, ты у меня сейчас отхватишь, Эрен! Отлепись, пока нас не увидели! — снова покраснев, как помидор на грядке, рявкнул Жан и упёрся ладонями в плечи Эрена.              Как по заказу, дверь душевой в этот момент распахнулась, и в коридор поочерёдно вывалились влажные и распаренные тела сослуживцев.              — А-А-А-А-А-А! — взревел Жан и, подставив Эрену подножку, повалил его на пол. — Чёртов придурок, злить меня вздумал?!              — Да иди ты в жопу со своими заскоками! — подхватил Эрен, подыгрывая Жану, пока ребята таращились на них. — И слезь с меня уже, я те не табуретка!              — Разнимать будем? — спросил Конни, взглянув на Райнера.              — Вот ещё, я слишком чистый для этого, — фыркнул Райнер и, накинув полотенце на плечи, поплёлся в раздевалку.              Сунуться к Жану и Эрену так никто и не решился, поэтому план Райнера очень быстро нашёл своих последователей. Ну а кому хотелось снова потеть и напрягаться, пытаясь разнять этих двоих?              — Фух, чуть не попались, — выдохнул Жан, когда они с Эреном вновь остались одни. Поднявшись на ноги, Жан подал руку Эрену и помог встать. — Не вздумай больше виснуть на мне, придурок! Накинешься ещё раз и в глаз получишь.              — Да понял я, понял, — беззлобно фыркнул Эрен, растянув всё ту же довольную улыбку. — Просто я рад, что ты... ну, не оттолкнул меня, узнав правду. А, кстати, почему?              — Ну я, — замямлил Жан, не до конца ещё понимая, почему не чувствовал ни разочарования, ни отвращения.              А между тем Эрен смотрел на него внимательно и неотрывно, как будто взглядом пытался проникнуть под черепную коробку Жана и узнать всё, о чём он сейчас думал.              — Да я просто... Блин горелый, это трудно объяснить, — раздражённо выдохнул Жан, пытаясь собрать в кучу все разбегающиеся мысли в голове. — Наверное, я просто стал по другому тебя воспринимать. Не то, чтобы что-то поменялось, нет — ты для меня как был придурошным так и остался им, но... Мне было приятно находить еду, чувствовать себя особенным и знать, что где-то рядом шляется тот, кто в ущерб себе делится своей порцией, рискует ради меня, пробираясь на кухню и тратит свободное время для того, чтобы смотаться в лес, найти что-нибудь вкусное. И тот факт, что этим человеком оказался ты, не меняет того, что ты сделал. Потому что благодаря этому я вернулся в прежнюю форму. И Шадис не отправил меня домой пинками под зад, как грозился, — выдержав паузу, Жан собрался с духом и смущённо выдавил. — В общем, кхм... спасибо, Эрен.              — Жан, — засиял Эрен, чувствуя какую-то детскую радость, нарастающую изнутри, — а можно мне...              — Нет! — решительно перебил Жан. — Даже не вздумай! Больше не смей таскать мне еду!              — Да почему? Ты ж опять сляжешь, если будешь мало жрать!              — Только попробуй, Йегер. Клянусь, я тебе голову оторву!              — Ну, а ягоды-то можно?              — Нет!              — Да знаешь сколько там тутовника пропадает?! Ты ж сам сказал, что любишь его!              — Вот от тутовника держись подальше! И краску с пальцев смой! Парни наверняка увидели тот сраный кулёк, что ты притащил. Если они узнают, что это ты...              — Ну и пусть себе узнают! Мне скрывать нечего!              — Даже не смей, идиотина.              — Сам идиотина! Хули ты тут раскомандовался?              — Чё сказал?!              — Чё слышал!              — Да ты, смотрю, давно в харю не получал?!              — Давай! Посмотрим, кто кого!              За приоткрытой дверью мужской раздевалки, тем временем, шёл оживлённый спор на тему того, как будут дальше развиваться отношения Жана и Эрена. Мужская составляющая 104-го кадетского отряда поделилась на два лагеря. Армин, Марко и Бертольд утверждали, что взаимное «я не знаю, нравишься ты мне или нет» между Эреном и Жаном очень скоро перейдёт в неминуемое «наверное, я всё же влюбился». А Райнер и Конни только отмахивались и с уверенностью доказывали, что всё у них в отряде вернётся на круги своя, как только Эрен перестанет задабривать Жана едой. Спорили долго и нудно. В итоге, заключили пари, где проигравшая команда должна будет собрать для команды победителей целую корзину тутовых ягод.