Русская сирень

18.01.1919 год Г. Париж, Франция:       Зал своеобразного суда. Стояло два стола: один распологался немного выше другого, чтобы те, кто сидел снизу, хорошо видели обращающихся к ним. За первым столом сидели три страны: Франция, Англия и США. Так же был и третий стол, который стоял по правую сторону от других двух. За ним сидел Сербия. Ну и низший стол. За ним сидели проигравшие в Мировой Войнe страны: Германия, Болгария, Австро-Венгрия и Османская Империя. Многие были уверены, что хотя бы одна страна сегодня будет приговорена к смертной казни. И, скорее всего, это будет Австро-Венгрия. Франция, сидевший и мирно о чём-то болтавший с Англией, вздохнул и встал. Он был одет в рубашку и пиджак, чёрные туфли и брюки. — Всем внимание, — Франция говорил по-французски, все страны, находившиеся здесь, перевели свой взгляд на него. Кроме США, который на данный момент преспокойненько жевал какую-то вредную дрянь. Демократ был одет почти так же, как и француз, только на своё лицо он напялил довольно странные очки. — Сегодня, 18-го января, я, Франциск де Бернар, страна Франция, буду проводить Парижскую Мирную Конференцию, на которой и решится судьба проигравших держав. Никто ничего не мог сказать, ведь это был бы признак неуважения среди проигравших. Некоторые страны Тройственного союза были очень этим недовольны. — Итак начнём, — Франция обвёл низший стол взглядом и, улыбаясь, начал, — Юрген Раубаль, вы признаёте, что в 1914 году объявили войну Сербии? Де Бернар обращался к Австро-Венгрии. Раубаль сидел спокойно, даже можно было сказать изящно. Клаус всегда ему подражал. К слову, Николаус Шикельгрубер — младший сын Германской Империи. И сейчас он сидел за низшим столом. Сказать, что он не был доволен таким раскладом — ничего не сказать. По правую сторону от Николауса сидел его старший брат — Веймар Шикельгрубер. Тупой зануда, к сожалению, был преемником Германской Империи. Они с братом были от разных матерей из-за чего сильно отличались внешне; у Веймара были чёрные волосы, а у Клауса блондинистые, глаза у Веймара были цвета летнего леса, ну или просто зелёными, а у Клауса холодные, ледяные голубые. Так же Веймар был тупым социал-демократом, и этим очень сильно бесил Клауса. Он недовольно сидел и кидал гневные взгляды на Францию, Англию и США; были блондинами с яркими зелёными глазами. И цветовую гамму они тоже не разнообразили: все трое с ног до головы одеты в черное — в одинаковых рубашках и брюках. Победители даже сидели одинаково — поставив правый локоть на стол и подперев ладонью подбородок. Пока давал свои показания Сербия, Клаус смог услышать разговор Франции и Англии. Явно не для посторонних ушей, да и не для этого места: — Ты любишь настольные игры? — поинтересовался Франция, откидывая рукой свои светлые волосы в сторону и строя глазки Соединённому Королевству. Кажись, Франция всегда вёл себя так. Чуть вызывающе, как проститутка, желающая получить ещё крупицу денег для выживания. Франциск де Бернар всегда улыбался передним рядом зубов, не будь он бессмертной страной, это выглядело бы даже сексуально. Клыки ровным рядом шли друг за другом. При улыбки верхний ряд зубов чуть прикрывал нижнюю губу мужчины. В этом был свой шарм. — Люблю. — коротко ответил Англия. Он не смотрел на Францию в этот момент. Эдерлли всегда прожигал своим взглядом окружающих. Ровные аристократические черты лица поражали воображение. Превосходная симметрия лица, очевидно для первой страницы газет, но, к сожалению, страна не может показать лицо своему народу, поэтому фотографии, а в случае с Великобританией ещё и портреты, будут пылиться в каком-нибудь закутке, а может и висеть в Сент-Джеймсском дворце в какой-нибудь из комнат, куда туристам нет ходу. — Ложись на стол. — раздавшись хохотом, ответил Франция. Англия брезгливо (Клаус отреагировал так же) посмотрел на француза и вернул свой взор в зал. Слева же от младшего Шикельгрубера сидела дочь Австро-Венгрии — Гели Раубаль. Как Клаус помнил, эта девчонка была довольно милой, когда они вместе учились в Мюррене. Клаус сказал бы, что даже был влюблён. И было во что. У девушки были недлинные смоляные волосы и тёплые голубые глаза. Да и на фигуру она дурна не была. Сегодня она было одета в чёрное траурное платье. Раубаль младшая была точной копией отца, только в женском обличии. А вот её старший брат — Алмос Раубаль был больше похож на свою мать — Юльхен Раубаль, которая была обычной смертной женщиной. В общем, преемник Австро-Венгрии был шатеном с карими глазами. Юрген Раубаль уверенно встал из-за стола и с сильным австрийским акцентом ответил на французском: — Да, я и вправду напал на Павле в 1914 году. — Для тебя Королевство Сербия или Павле Дере, Раубаль! — из-за среднего стола вспыхнул Сербия. Молодой на вид парень, лет 25, но это только на внешний вид, серб был намного старше. — Für du das Königreich Serbien oder Pavle Dere, Raubal, — слишком уж громко передразнил его Клаус. На него уставился весь зал, но Шикельгруберу было ни капельки не стыдно. — А ты вообще заткнись. Проклятое дитя, ты ведь сын Шикельгрубера и Вэрес! Напомнить, как твой папаша застрелился, когда узнал, что проиграл, мали идиот?! — гневно прокричал Сербия. Николаус яростно смотрел в карие глаза Дере. Его мать — Николетт Вэрес — покойная сестра Австро-Венгрии. Венгерская часть, умерла от туберкулёза в 1906 году. Клаус понимал, почему тупой серб назвал его «проклятым дитём»: он был рождён в браке между кузеном и кузиной. Родственный брак, о котором Шикельгрубер не любил рассказывать. — So, everything is quiet!— прикрикнул на всех Англия, — Сербия, замолчите. А ты, мальчик, — Эдерлли обратился к Николаусу, — на стороне проигравших, так что не имеешь права оскорблять победителей. Николаус шокировано смотрел на злорадствующее лицо Чарльза Эдерлли. Глаза Англии тоже были зелёными, как и у брата, но эти были наполнены презрением, холодом и триумфом. В этот самый день Николаус понял, что на политической арене спокойно быть лидирующей страной у него не выйдет. Каждый день будет, как самая настоящая война. Николаус хотел самолично задушить чёртового серба, который посмел упомянуть в слух его покойную мать. Шикельгрубер старший повернулся к нему. — Клаус, ты и вправду поступил очень глупо. Опозорил и без того опозоренный род, — вымолвил Веймар, зло глядя на младшего. Родной язык из уст брата звучал больше успокаивающе, чем зло. Хоть младшему Шикельгруберу и было всё равно, но в глубине души ему было обидно. Нет, не из-за слов брата. Ни одна из стран его не поддержала. Даже его любимая учительница математики — Белославна Божанова, которая являлась Третьим Болгарским Царством. Всё остальное время Клаус не слушал, как судили дядюшку, но услышал приговор, из-за чего и до того бледное лицо стало совсем как снег или как белила, которыми Клаус пользовался довольно часто для своих картин. — Jürgen Raubal, Autriche-Hongrie. Aujourd'hui, 18 janvier, sera condamné à mort par pendaison, — мозг Николауса не хотел переводить французские слова Франциска де Бернара. Он просто не верил, что самого дорогого для него человека вновь заберут так быстро. Как когда-то это произошло с его матерью. Он не верил, что дядюшка, который Николаусу в детстве приносил краски в тайне от отца, ведь ему не нравилось хобби собственного сына. Не верил, что тот самый дядюшка, который заменил ему отца, будет повешен буквально через считаные часы. — Что?.. вы не смеете, — вырвалось из уст Клауса. Англия недовольно посмотрел на него, но ничего не ответил. США всё так же ел какую-то херню и, как будто для него это было обыденностью, ответил: — Вообще-то можем. — Когда?.. когда его повесят? — таким же неверящим голосом спросила Гели Раубаль. — Кстати, насчёт детей Раубаль, — начал Франция, — вы будете разъединены на два разных государства. Австрия — мисс Раубаль и Венгрия — мистер Раубаль, — Алмос, теперь уже Венгрия, смотрел глазами полными страха. Не за себя, а за последнего самого дорогого человека здесь — сестру. До ушей Клауса дошли тихие всхлипы Австрии. Франциск приглушённо посмеялся. — И так, теперь детишки Шикельгрубера, — Клаус чувствовал, что на них с братом страны-победительницы хорошенько отыграются. — Мы тут поговорили и решили, что род Шикельгруберов не должен продолжаться, — в этот момент в голове Николауса пробежали самые страшные мысли: от собственной смерти до того, что их страну передадут кому-либо другому, — вы будете выписаны из семейного древа Шикельгруберов и должны выбрать себе новые фамилии и вторые имена, — наконец-то договорил Франция. Клаус выдохнул. Всего-лишь изменить второе имя и фамилию. Всё лучше, чем стать обычным человеком. Лучше, чем забыть всё. А прийти к власти с другими инициалами ему никак не помешает. — Я. я буду Веймаром Паулем Матцельсбергером, — подал голос преемник Германской Империи. Клаус сжался, он не знал, что ответить. Кем ему быть? Николаус Фреддерк Шикельгрубер. Его зовут именно так, но если он не изменит собственное имя, на его страну может вылиться ещё больше проблем. — Я… — Клаус замолчал, он просто не знал, кем хочет быть, — я буду Николаусом Николетт Адлером. Николетт, так звали его мать. Der Adler с немецкого переводится, как орёл. На гербе его страны находится именно эта птица. Эдерлли хмыкнул и уставился в окно. На улице было солнечно, но холодно. Джонс всё так же ел. А де Бернар записывал всё это. — Замечательно, — произнёс француз, — а теперь, пожалуй, перейдём к документу, который ознаменует конец Великой Войны, Версальскому Договору. Матцельсбергеру и Адлеру представили два одинаковых документа. Сверху на французском было написано «Traité de Versailles». Открыв первую страницу, Клаус посмотрел на текст. У него полезли глаза на лоб. «1. Германия теряет 1/8 часть своей территории и все свои колонии. 2. Германия обязана выплатить 132 млрд. золотых марок.» — Извините, Герр Франция, но мы с братом никак не сможем выплатить такое огромное количество денег, — тихо произнёс Веймар. Франциск де Бернар хмыкнул. — Нам всё равно. Сможете — не сможете. Вы обязаны выплатить эту сумму, — ответил он. Веймар сглотнул, а Адлер продолжал читать. «3. Запрещается иметь подводный флот, крупные надводные корабли, танковые соединения, военную и морскую авиацию. 4. Оккупация Рейнской зоны союзниками сроком в 15 лет.» В первую очередь в Рейнской зоне находилась Рурская область. Рур являлся промышленным городом, и без него Германии будет худо. Николаус не был доволен таким раскладом. Он мог дальше даже не читать. Его подпись в любом случае не имела веса. Нужны были подпись членов антигерманской коалиции и подпись Веймарской Республики, которой являлся, к сожалению, его брат. Хотя в идеале, конечно, подпись отца, но тот оказался настоящим трусом и не смог принять тот факт, что он проиграл. Отец самокапитулировал в ночь с 10 по 11 ноября 1918 года. — Адлер, если всё — подписывай и будь свободен, с Турцией и Болгарией мы и без тебя разберёмся, — проговорил Англия. Ему явно не нравился Николаус. Клаус взял ручку и каллиграфическим почерком подписался. Он встал из-за стола, поднял листок на уровне своего лица и показал всем присутствующим средний палец. А тем временем на Версальском договоре красовалась надпись на немецком: «Fick dich, Ederlli» —Да, как ты смеешь! — вскипел Англия, как и его любимый чай. США валялся где-то уже под столом, а Франциск уткнул голову в руки и тихо, чтобы не услышал Чарльз, пытался не смеяться. У него это выходило плохо. — Ты можешь поцеловать мою немецкую задницу, Эдерлли, но я не подпишу эту хуйню, — все шокировано уставились на Клауса, никто не ожидал такой наглости от немца. Адам Джонс ещё громче начал смеяться под столом. — Пошёл вон отсюда! — крикнул на младшего сына ГИ Чарльз Эдерлли. Клаус улыбнулся и на последок у самых дверей хлопнул себя по ягодицам и послал всем странам воздушный поцелуй. Повезло, что Клаус выбежал раньше, чем в него прилетел чемодан Англии.

***

19. 07. 1918 года Г. Екатеринбург, РСФСР:       Станция была закрыта. Это было не удивительно, ведь была ночь. Виктор просидел рядом с ней всю оставшееся время 19-го июля и молил бога, чтобы его старший брат не нашёл его. Да и Виктор идиотом не был. Спрятался, но сердце в груди каждый раз сжималось от любого постороннего звука, однако, усталость и стресс брали своё, и почти под утро Виктор заснул. Его трясли за плечи и тихо звали. Виктор было уже сказал, чтобы мама подождала ещё минут пять, но, резко распахивая глаза, вспомнил, что у него больше нет матери. Перед Виктором стояла женщина лет 25— 30-ти. У неё были светло-русые волосы, такие же светлые глаза и отпрятный вид. — Кто вы? — спросонья спросил Виктор. Женщина нахмурилась, она присела, чтобы быть на одном уровне с ним. — Нет, мальчик, кто ты? Сидишь здесь весь потрёпанный, с ободранными коленями и опухшим лицом, явно от слёз, — Виктор понимал, что первому попавшему человеку нельзя было говорить, кто он. — И, что у тебя на щеке, — чуть позже добавила женщина. Виктор поднял руки сразу к обеим щекам, но на ладонях ничего не осталось. Женщина удивлённо распахнула глаза и приблизилась к лицу напротив. — Неужели, — тихо произнесла она. Женщина встала и протянула Виктору руку. Он схватил её и поднялся с земли, оттряхивая с ног и спины грязь, пыль и ещё зелёные листья. — Тебя ведь зовут Виктор, да? — спросила она. Виктор шокированно и боязливо посмотрел на неё. Вдруг она была сообщницой РСФСР? Чтобы не попасть в лапы бра... РСФСР, Виктор отрицательно покачал головой. — Кхм, нет, меня зовут. Людвиг. Да, точно. Я Людвиг, — нервно проговорил он. Виктор обожал классическую музыку и сам играл на скрипке, но из композиторов на ум первым почему-то пришёл именно Людвиг Ван Бетховен, и Виктору вправду было немного стыдно, что он не сразу вспомнил соотечественных композиторов, таких как Чайковский, Прокофьев, или того же Глинку. — Людвиг значит, — произнесла женщина. Людвиг кивнул. — Не ври. Ты ведь далеко не немец, по внешности же вижу, да и на бедняка не пожож. Вот какие цацки носишь, — она указала на висящий на шее кулон. — Видно же, что чистое золото, — добавила она. Виктора такой расклад не устраивал, и как говорил отец: лучшая оборона — это нападение. — А вас-то как зовут, сударыня? Женщина опешила, но долго над ответом не мялась. — Меня зовут Анна Ярцева. При дворе царском служила года 4 назад. Да вот вчера всю царскую семью расстреляли, а сегодня я вижу младшего сына императора. Не так ли, Виктор? — Воскресенский замялся. Из его глаз потекли слёзы. Он до последнего хотел верить, что хоть кто-то смог выжить. Но, по словам Анны, все погибли, но, так же по её словам, умер и он. Но он тут, стоит у станции и, дрожа, плачет от безысходности. — Совсем никто не спасся?.. — тихо спросил он. Ярцева жалостливо глянула на него и отрицательно покачала головой. Виктор опешил. — То есть как? Кто-то выжил? — из глаз перестали течь слёзы, а на лице появилась усталая улыбка. — Да, выжил. Ты, да Ванька, — ответила она. Из глаз с новой силой потекли слёзы. Шутки от постороннего для него человека были сейчас совершенно не уместны. Витя уткнулся лицом в ладони. Анна вздохнула. — Не ной, а радуйся, что выжил. Я тебе помогу. В России тебе не в коем случае оставаться нельзя, РСФСР явно начал уже свою охоту за тобой, — тихо произнесла она. Виктор вздохнул через нос, из глаз всё ещё текли слёзы, а руки немного дрожали. —Зачем вам это? — спросил он. Анна недовольно глянула на него. — Какая тебе вообще разница? Радуйся, что тебе хоть кто-то хочет помочь. Она отвернулась и пошла к станции. Виктору ничего не оставалось, как пойти за ней. Анна подошла к кассе и попросила два билета во Францию. — Подождите, мне нужно в Петроград, — вымолвил Витя. Ярцева тем временем убирала свой паспорт в сумку. — Если ты про немецкую помощь в Петрограде, то их давно уже спровадили, а в Европе у твоего братца влияния нет. Лучше поехать в поместье моего умершего мужа, — шикнув на него, сказала Анна. Взгляд Виктора помутнел. Он не мог даже встретиться с родственниками по маминой линии. Они сейчас уже были где-то в Германии. - Французский-то знаешь? — спросила его Анна. Виктор на неё посмотрел и положительно ответил. Его отец очень любил французскую культуру, и как он пришёл к власти, в русской моде тут же начали пропадать немецкие костюмы и платья. Отец заставлял каждого своего ребёнка учить французский, а поскольку из дворца Виктор выходил очень редко, ему было приятно хоть какое-то общение с посторонними людьми. Так что да, он знал французский, хоть и не очень хорошо. — Incroyable, — на французском ответила Ярцева. С женщиной Виктор больше не говорил. Они сидели на станции и ждали поезд, который должен был приехать через полтора часа. Никто не выжил. Этот факт не давал Виктору спокойно сидеть, он вспоминал радостное лицо матери, которая ещё не подозревала, что произойдёт той ночью. Ярцева читала только что напечатанную газету. — Революция, гражданская война и расстрел царской семьи, что, чёрт возьми, вообще здесь происходит? — тихо прошептала Ярцева всё так же на французском. Виктор ей ничего не ответил. Да и женщина не требовала ответа. Все мертвы. А Виктор даже не знает, где будут похоронены тела родственников, и будут ли они вообще похоронены. Виктору с чего-то вспомнилась детская считалка, которую придумал РСФСР, когда ему было 13:

«Раз, два у неё отлетела голова

Три, четыре пристрелен был в своей квартире

Пять, шесть была прострелена в ней треть

Семь, восемь стены украсил в цвете розы

Девать, десять остался он в живых, но это всё эксцесса

Одиннадцать, двенадцать был убит в свои тринадцать»

Всё было точь в точь, как с этой считалкой. Отлетела голова — у тётушки была отрублена голова. Пристрелен был в своей квартире — отца пристрелили в его резиденции. Прострелена в ней треть — у матери был прострелен живот. Насчёт стены и, скорее всего, Николая, Виктор не был уверен, но, наверное, и это было верно. Остался он в живых, но это всё эксцесса — Виктор остался в живых из-за случая и помощи матери. Был убит в свои тринадцать — либо Виктору ждать собственной смерти к 13-ти годам, либо в то время что-то произошло у РСФСР настолько ужасное, что это он посчитал это равным смерти. Но что? Виктор, естественно, не знал. Да ему сейчас это и не требовалось. Какие бы это не были проблемы, они не оправдывают его поступок. Виктор не хотел верить. Он уже ни во что не верил: ни в бога, ни в смерть родных, ни в то, что у брата могли быть причины для того, чтобы убить всю его семью — ни во что. Виктор протянул руку к груди и, растёгивая рубашку, вытащил православный крестик. Он был сделан из золота, и на нём была изображена маленькая фигурка Иисуса. — Ты чего, парень, богу помолиться решил? — поворачивая голову к Виктору, спросила Анна. Мальчик покачал головой и резко дёрнул за сепочку, сдёрнув с себя крест. — Наоборот. Россия, кажется, давно уже позабыта богом, — Виктор зло смотрел на чёртов крестик и начал рассуждать в слух, — проигрыш в русско-японской, революция, гражданская война, проигрыш в Мировой войне, расстрел царской семьи. Что дальше? Чем ещё нас наградит бог, а? — Ярцева странно посмотрела на мальчика, но лишь нерешительно пожала плечами. Она не знала. А кто знал? Да, чёрт побери, никто ничего не знает! С чем ещё русскому народу предстоит встретиться и сразиться? Виктор ещё не знал с чем. Никто не знал, чем обернётся смена власти в Германии в 1933 году. Никто и не предполагал. Никто и не боялся. — Анна, что мне делать? Во что мне верить? — начал обречённо спрашивать Воскресенский. Ярцева вздохнула и убрала газету куда подальше. — Верь во что хочешь, но главное, чтобы эта вера не помешала тебе как-либо. Помешает — переставай верить, — Анна уставилась на часы. Виктор проследил за её взглядом. Оставалось ещё 15 минут до прибытия поезда. — Ну что ж. Через 15 минут для тебя начнётся новая жизнь. Выбирай себе новое имя. И желательно не дурацкое, Людвиг, — Виктору уже нравилась эта женщина. Она знала себе цену.

***

18.01.1919 год Г. Париж, Франция. Клаус шёл по светлому коридору и размышлял о произошедшем на Парижской «мирной» конференции. Общество идиотско-тупых стран ему максимально надоело. Пускай Эдерлли идёт к чёрту вместе с Веймаром. «Тупые придурки» думал Клаус. «Как они смеют насмехаться надо мной, Николаусом Адлером. Я высшая раса, немец. А они кто? Шавки» он зло уставился перед собой, рыкнув, с новой силой быстрым шагом шёл по коридору. Сегодня его дядю повесят, а его, Клауса, подняли на смех. И он ни за что не признается, что сам в этом виноват. Эго оно такое. Что уж тут поделать. Он быстро завернул за угол. Перед собой он увидел нового правителя и парочку подопечных. — Герр Эберт, когда будет казнь? — спросил он стоявшего перед ним новоиспечёного президента Веймарской Республики. — Здравствуй, Клаус, вы разве должны уже были закончить? — спросил его президент, смотря на часы. — Рано. В четыре будет казнь Австро-Венгрии, а после сожгут трупы вашего отца и дяди, но перед этим извлекут глазные яблоки, — Клаус посмотрел за спину президента и увидел стол, который используют по большей части в моргах, на нём укутаным в чёрную ткань лежало тело. — Как понимаю, там отец, да? — спросил он. Эберт положительно кивнул и, оборачиваясь, начал о чём-то говорить с подопечными. Кстати, насчёт глазных яблок. У каждой страны они разные, и очень давно это стало как-бы традицией — извлекать из мёртвого тела страны их глаза. Хотя нет, Клаус врёт. Даже здесь смогли выделиться русские. У каждого из них, как у одного, глаза были полностью идентичны: цвета сирени, в которых ни разу никто не видел блика. Такое бывало и у других стран, когда они пережили смерть близкого человека, в глазах пропадал блик. Но русские рождались сразу без него, что было странно. Хотя, это же русские, это вполне в их стиле. Глаза отца были, если Клаус не ошибается, ярко-красными с жёлтыми бликами. За спиной послышался громкий и быстрый топот. Он явно ничего хорошего не предвещал. — НИКОЛАУС НИКОЛЕТТ АДЛЕР! — на весь третий этаж прокричал Веймар. «Твою же мать», — подумал Клаус. Он выдохнул, натянул улыбку и спокойно повернулся. — Да, Веймар Пауль Матцельсбергер? — мирно спросил Адлер. Веймарская Республика зло выдохнул воздух через нос и не менее тихо начал орать на брата. — КАКОГО ЧЁРТА ТЫ УСТРОИЛ НА КОНФЕРЕНЦИИ?! Клаус пожал плечами. Он с удовольствием сейчас бы поиздевался над братом, если бы здесь не было президента. Из-за того, что Адлер хотел стать главной страной, а не регионом, ему нужен был авторитет у президента. — Что там произошло? — спросил у Веймара немного обеспокоинный Эберт. Матцельсбергер более-менее успокоился. А Клаус лишь жалостливо посмотрел на президента. — Клаус… послал Великобританию, — как будто не веря, произнёс он. Эберт удивлённо уставился на Веймара, а затем перевёл свой взгляд на Адлера. Клаус улыбнулся. — Николаус, ты должен понимать, что нам как никогда сейчас нужны хорошие отношения с союзниками, — пристыдил его президент. — Ну не знаю. Франции и США вроде как понравилось, — беззаботно произнёс Клаус. Тут на его плечи кто-то положил руки, из-за чего Николаус дёрнулся. — Yes, Adler, Je l 'ai beaucoup aimé , — откуда ни возьмись появился Адам Джонс и на ломаном французском как бы похвалил его, — классно ты моего отца уделал. Может ещё подружимся, — добавил США протягивая руку для рукопожатия. Клаус натянул радостную улыбку и пожал маслянную руку оппонента. — Ладно, увидимся, — Джонс отсалютовал и исчезнул за какой-то дверью. Там скорее всего и будет проходит казнь. Эберт и Матцельсбергер удивлённо глядели вслед США. Скажем так, у Адлера не было плана, чтобы как-либо втереться в доверие союзников, но сегодняшний прилив гнева, в целом, этому поспособствовал. — Эй, Адлер, поздравляю, — послышался голос Франциска де Бернара, он только что вышел из зала, в котором и проводилась конференция — ты второй, кто так виртуозно поставил Эдерлли на место, — француз подошёл почти вплотную к немцу и любопытным взглядом оглядел его тело. Клаус был одет в рубашку, брюки на подтяжках и туфли. Франция протянул ему руку, в которой держал какую-то бумажку. Клаус взял её и увидел случайный набор цифр. — Мой номер почты, — объяснил Франция, — пиши если захочешь увидеться, — Клаус поперхнулся от такого заявления. Все прекрасно знают, зачем и кому Франциск де Бернар даёт свой номер почты. «Не напишу и не надейся», — подумал Николаус. — А кто первый? — в слух спросил Адлер. Ему было и вправду интересно. — Что? — в недоумение уточнил француз. Он действительно не понял. — Кто первый так виртуозно поставил Великобританию на место? — Неприлично такое спрашивать, — брат дёрнул его за локоть и произнёс на южно немецком диалектом. Франция не обратил на это внимание, а лишь помрачнел во взгляде. Он вздохнул. — Влада Ивановна, Российская Империя при Петре I. Раньше поговаривали, что за это её и убили. Клаус наигранно-виновато посмотрел на Францию. Все знают, что для большинства старых стран больной темой является Влада Ивановна. Она, как говорили многие, была дочерью истинного зла. Российская Империя попортила много нервов миру. Может из-за дряного характера они с его дедом и сошлись, но они были, слава богу, только любовниками. У деда была жена, а у Воскресенской неудачный брак в лице Норвегии. Который после развода, прошу заметить, был найден убитым. Влада Ивановна добровольно отдала своему сыну престол в 1858 году, а до этого 138 лет портила жизнь всей Европе. Женщина была очень хитрой и в любой ситуации пыталась усидеть на двух стульях, так же она была довольно радикальной и по словам многих — лицемерной. Её смерть в 1907 году стала настоящим праздником для всей Европы, особенно для Турции, но когда в свет в 1910 году вошел преемник Владимира Воскресенского — Николай Владимирович, вся Европа снова насторожилась. Сын новой Российской Империи был вылитой бабкой. Те же пепельные волосы, тот же ледяной взгляд и безразличие в любой ситуации. — Всё нормально, Адлер, — ответил Клаусу де Бернар. Франция похлопал немца по плечу и ушёл туда, куда ушли и все остальные. Веймар дал подзатыльник брату и пошёл за всеми. — Да как ты смеешь, — вскипел Адлер. — Отставь это, Клаус. Хочу напомнить, что выше тебя по статусу. Я страна — Веймарская Республика, а ты жалкий регион — Пруссия. Подзабыл, да? — Адлер нахмурил брови и как совсем недавно показал фак Элерлли, только уже брату. Веймар не обратил внимания на данный жест. — Хочу напомнить, что у этого жалкого региона полномочий как у целой страны, 1/1, Вейми, — саркастический произнёс Адлер. Клаус и дальше бы выпускал из уст сплошной яд, если бы не следующие слова брата. — Klaus, tu dois mettre fin à cette guerre puérile de longue date. Vous acceptez également que je sois l'héritier, et pas vous, — Веймар ушёл. А Клаус с этого дня возненавидел чёртов французский язык. Адлер ни за что не признается, что в чём-то брат и был прав. Не хочет и не будет. По крайней мере сейчас.

***

Австро-Венгрия стоял перед Клаусом, обняв его крепко-крепко. Да, перед казнью подошли именно к нему, ни к Гели и ни к Алмосу. К нему, к племяннику, а не к родным детям. — Клаус… — нежным голосом начал Юрген Раубаль. — Ты не я. Никогда не убивай, Spatzi… Клаус сел у входной двери. В противоположной стороне было окно, на котором росли розы. Дьявольские цветы, всегда привлекают чужой взор. Адлер обвёл глазами присутствующих: тот же набор людей, что и на конференции. Великая война была развязана чисто из-за принципа, но начата она была как раз таки его дядей, из-за чего сейчас его и повесят. Как бы не манили прекрасные цветы, больно колют сердце острые шипы. Только что в зал зашёл Чарльз Эдерлли, возвещая о суровом наказанье. Собралась в зале почти вся Европа, ведь Юргена Раубаля ведут на эшафот. На его шею прислуга повесила удавку. Раубаль всё ещё улыбался. Время искупление почти уж подошло. С тем же гордым видом он произнёс свои последние слова. — Oh, es ist Zeit, deinen geliebten Bruder kennenzulernen! С громким звуком пол под ногами дяди пропал, и он повис на верёвке. Клаус отвёл взгляд, он с детства ненавидел розы. Эти цветы всегда приносили ему лишь несчастья. Стремительно на щеке дяди пропал флаг его страны, а на щеках новосозданных Австрии и Венгрии расцвели их флаги. У Раубаль младшей красный белый красный, у её брата зелёный белый красный. Послышался тихий плачь Австрии. Слуги сняли тело Юргена Раубаля с удавки и, держа его, выкололи два глаза цвета воды чёрного моря. Всё это сопровождалось неприятными звуками и таким же зрелищем. Австрию утешал её старший брат. Глаза дяди запустили в банку с формалином. Довольно давно единогласно было принято то, что глаза мёртвых стран будут храниться в России в Кунсткамере в запретной секции. Или это Влада Ивановна всех убедила в том, что это было единогласное решение? Клауса не радовал тот факт, что глаза его отца и дяди будут хранится в России, но с этим ничего не мог поделать. Позже Клаус с какой-то детской радостью смотрел на то, как выкалывают глаза его отцу. К сожалению, Германская Империя ничего не чувствовал поскольку уже был мёртв. Глаза снова в банке с формалином, а тела двух родственников отправлены на сожжение. Ещё одно негласное правило. Их тела нельзя было похоронить.

Ich weine leise in die Zeit

Ich weiss nicht wie du heisst

Doch ich weiss, das es dich gibt

Ich weiss, das irgendwann

Irgendwer mich liebt…