Русская сирень

23.07.1918 год. Г. Варшава, РСФСР:        — Эй, просыпайся, — послышался чей-то голос. Виктор раскрыл глаза и увидел перед собой Польшу. — Есть будешь? — спросил он его. Виктор кивнул. Ему не было интересно, что именно ему даст Польша. Виктор просто хотел есть. Поляк ушёл, наверное, на кухню. Воскресенский хмыкнул. Он сел и потянулся. Прикрывая рот, зевнул. — Извини, конечно, но стола из тридцати блюд я тебе устроить не могу. Но думаю, суп и второе тебе сгодятся, — Виктор хмыкнул: у них на столе обычно было не тридцать блюд, а всего лишь пять. Или это он считает, что это «всего лишь». Польша протянул Виктору небольшую тарелку с супом. А второе поставил на стол. — Гороховый суп, — пояснил Польша. Виктор поблагодарил и принялся за еду. Здесь было как-то легче. Не было кучи людей, которые смотрят то, как ты ешь. Здесь только Польша, наверное, он ждёт оценки супа. Воскресенскому и вправду понравилось. Это было лучшее, что он ел за последнюю пару дней. — Вкусно, — Польша просиял. Виктор устало улыбнулся. — Замечательно. Я тебя пока оставлю. Мне на работу нужно, — Виктор удивлённо уставился на Польшу. — Работа? — спросил поляка русский. Польша вздохнул и разочарованно произнёс: — Ты даже не знаешь. — Чего я не знаю? — Виктор непонимающе уставился на парня. — Вы, русские, довольно таки жестоки к проигравшим и завоёванным. Хоть я и не раб, но мой труд легко сравнить с ихним, — Виктор хотел отрезать себе уши. Ему было плевать, чем там таким трудным занимается Польша, но осквернения родного языка – это уже слишком. — Правильно их, а не ихним, — Виктор скрючился от звучания этого слова из собственных уст. — Предоставляй вы, русские, обычному народу образование, тогда бы все и говорили правильно, — Польша закатил глаза и ушёл из дому. Виктор же в этом не был виноват. Но так же в этом не был виноват и Польша. Воскресенский же его всего лишь поправил. Чего он так? И дверью ещё хлопнул. «Гад» — подумал Виктор. Но идиотское поведение поляка сглаживала вкусная еда. Нет серьёзно, она и впрямь была вкусной. Ну, или это Виктор давно не ел что-то с царского стола. Это было лучшее, что попробовал Воскресенский за последние несколько дней. Вспоминать и вправду о царских столах не хотелось. Виктор всегда только обедал. Во время завтрака он либо играл с собаками, либо общался со слугами. Во время ужина Виктор всегда читал (по большей части русских классиков!). И к тому же, именно на обед подавали пять блюд. Завтрак был всегда лёгким, а ужин слишком жирным. Да и из этих пяти блюд он ел от силы только три. Это обязательно было что-то сладкое, что-то мучное и какой-нибудь суп. И это сходило Виктору с рук. Он не был преемником. Вот за питанием Николая следили с особой тщательностью. Так же было и с РСФСР. А вот Виктор мог есть и делать, что захочет. И он радовался, что не будет ни преемником, ни уж тем более главой армии. Сейчас Виктор, наверное, тоже был этому рад. Он посмотрел в пустую тарелку и, встав с кровати, поставил на стол. «Когда интересно он здесь в последний раз убирался?» — подумал Виктор. Он посмотрел на вторую тарелку, которую изначально поставили на стол. Порция была не большой, но Виктор многого и не требовал. Чудо, что хоть кто-то решил ему помочь. И ведь это Польша – если РСФСР узнает, то поляку явно не сдабривать. — Это же тоже мне, да? — непонятно у кого спросил Виктор. Он решил, что да. Это тоже ему. На краях тарелки виднелись мыльные разводы. Воскресенский чуть побрезговал, но, беря вилку, принялся за еду. Толчёная картошка была не солёной, а котлета почти горелая. Виктор не смог это съесть. Пока поляка нет, он решил осмотреть его дом. Он был таким маленьким, что Воскресенскому было как-то не комфортно здесь находиться. Дом был одноэтажным. Осматриваясь, Виктор заметил грязные окна. Он хмыкнул. Такая грязь была очень странной, какой-то инородной. Разница прекрасного дворца и ветхого домишки была колоссальной. Ковры тоже были все в грязи. Конечно, здесь были не дорогие меховые ковры, а всего лишь простые с какими-то причудливыми узорами. Виктору здесь не нравилось. Но лучше, чем ничего. Верно? Столовой в доме не было. Кухня была слишком маленькой, чтобы в ней есть. Сам Виктор, естественно, не хотел бы жить в таком доме. Слишком уж это, как думал он, неудобно. Дворец был большим. В нём можно было спрятаться от всех проблем: от бьющейся посуды до истерик тётушки. Бил посуду, конечно же, Иван. А вот тётушка истерила из-за чего-то другого. И только шептала под нос: — Девать миллионов человек… Что означало «9 миллионов человек», Виктор не знал. Да и какая уже разница? Может когда-нибудь Виктор и узнает, что означало это число, но сейчас ему точно не до этого. Второго этажа в доме не было. Хотя нет, был. Но это был ветхий чердак, который абсолютно неблагоустроен для проживания там. Но всё же Виктор был благодарен Польше. Тот должен был ненавидеть русских, но всё равно помогает ему, русскому, перебраться из России в Германию. А может поляк это делает на зло РСФСР? Это в глазах Воскресенского выглядело правдоподобнее. Так же в доме не нашлось книг. Виктор сколько себя помнит всегда обожал читать. Это выводило из серой повседневности и отправляло в другие миры с другими проблемами. Виктор не читал детские сказки, он уже вырос из этого. Он любил классику. И читая однажды книгу с биографией Ломоносова, хотел стать таким же: целеустремлённым, умным, и, наверное, хотел войти в историю. Войти в историю. Детский страх Виктора никуда не делся. Раньше он по утрам просыпался и думал, что будет единственным русским, который не войдёт в историю. Сейчас же Виктор думает об этом почти каждую минуту. Он боится. Боится своего будущего. Мама говорила: «Витенька, не стоит бояться своего будущего, а то вообще никакого будущего не будет,» Но Виктор не мог не бояться. Сейчас уж тем более. Может раньше Виктор не признавал, но всегда завидовал братьям. У них уже было будущее. Видимо, Ивану тоже не нравилось своё будущее в лице главы армии. Но кем бы стал Виктор? Чаще всего третьи дети отрекались от своего происхождения и становились обычными людьми. Виктор наверняка бы не смог это совершить. Он слишком любил свою семью, чтобы отрекаться от них. Но сейчас, когда он понял, что стал республикой, что теперь-то делать? Если раньше он мог надеяться на то, что рано или поздно РСФСР его просто забудет, то теперь то что? Виктору не спастись, но отсрочить время он мог. А смысл в том был какой? Жить в постоянном страхе? Виктор всю свою сознательную жизнь интересовался своей историей и своими предками. И прекрасно знал о делёжке Польши. Если углубляться в человеческо-исторические данные, то это довольно скучно, а если вникать именно в то, что происходило в тот момент с самими странами, – намного интересней. Последний раздел Польши прошёл в ходе Венского конгресса, оформившего новый раздел Польши на следующие части: Великое княжество Познанское (отошло Пруссии), Вольный город Краков (в 1846 включён в состав Австрийской Империи), Царство Польское (отошло России). Часть созданного Наполеоном герцогства Варшавского вошла в состав Российской империи под названием Царство Польское, а российский император Александр I становился и польским царём. Австрия оставляла за собой южную часть Малой Польши и большую часть Червонной Руси, а западные земли Великой Польши с городом Познанью и польское Поморье вернулись к Пруссии. Появилось новое образование – Вольный город Краков, просуществовавший до 1846 года, когда был аннексирован Австро-Венгрией. О последнем разделе Польши Виктор читал в записной книжки бабули. «Четвёртый раздел Речи Посполитой, рассказчик Влада Ивановна (Российская Империя). Встреча между тремя странами: Королевство Пруссия, Австрийская Империя и я, Российская Империя. Тогда эти двое сударей так и пылали ко мне неприязнью, ведь я – женщина. Иронический тон и насмешливые взгляды невозможно было избежать. Пруссак был одет отлично, на фраке красовалась роскошная алая роза. Австрия был одет скромнее. Тем временем Речь Посполитая лежал связанным на столе. Он не был рад тому, что в скором времени произойдёт. Мы с господами решили как и раньше резать топором. Кто большую часть отрубит, тот и получит больше земель. Мне как даме уступили очередь быть первой. Замахиваясь, я отрубила всю верхнюю часть до середины живота. — Nun, Sie haben Appetit, Frau Voskresenskaja, — на своём сказал мне Королевство. Австрийская Империя промолчал. Дальше бил сударь Шикельгрубер. Оба бедра и левая нога. — Willst du mich verarschen?! — прикрикнул на нас с Королевством Пруссией сударь Раубаль. Я, прикрывая рот, посмеялась. Этот мужчина никогда не любил проигрывать, а хотя кто любит? Да? По итогу меньше всего территорий досталось как раз таки сударю Раубаль. Не хочется мне описывать более подробно то, что происходило в тот момент с Речью Посполитой». Виктор обожал читать что-то подобное. Просто упивался бабушкиным дневником и перечитывал его уйму раз. Там было написано и про Отечественную войну, и про становление Империей. И кучу всего того, что пережила его бабушка. По рассказам братьев бабуля никогда ни с кем не делилась информацией, кроме своей записной книжки. Бабулю Виктор не помнил. Отчётливо только вспомнить мог её похороны. Что удивительно, ему был всего лишь год. Хотя матушка и говорила, что первое слово Виктор сказал в 2-3 месяца, что рано даже для страны. Кстати, этим словом являлось французское «guerre». Удивительно же. Виктор помнил огромное количество алых роз на похоронах. От кого они интересно были? Отец тогда на них смотрел с презрением. Почему? Виктор вот не любил розы, но не смотрел на них с явной ненавистью. Зато Виктор любил ромашки, хоть и как-то по-крестьянски. Лёгкие и нежные бутоны росли у Воскресенского в комнате. Эти цветы напоминали портреты бабушки – такие же нежные и лёгкие. Виктор желает стать таким же, как бабуля. Как когда-то говорил Коля: «Хочешь жить – умей вертеться, хочешь править – умей вертеть,». Виктор вправду постарается.

***

23.09.1918 год. Г. Москва, РСФСР: Наступила осень. Листья краснели, а сильный ветер сбрасывал их с когда-то такого уютного и родного дома. Деревья готовятся к скорым холодам, а тем временем Иван без понятия. Без понятия, где может находиться его брат. Единственное, что он понял, так это то, что брату явно кто-то с побегом помог. Изначальный план матери РСФСР сразу понял. Она самая первая, кто узнала о деяниях своего сына. Никому не сказала. При этом попыталась спасти лишь одного отпрыска. Почему? Сейчас Иван может только предполагать и обелять родительницу в своих и чужих глазах. То письмо… оно было от некого человека. Кем он ей являлся? Или она? В письме не был указан род, только следующий текст на немецком: «Мир давно прогнил, Фредерика Софья Августа, княгиня Воскресенская. На Россию грядёт страшная беда. Умоляю, возвращайтесь на Родину. Напишите ответное письмо, мы вам поможем. — Хельманн» Ответное письмо Иван искать не стал. Может не хотел усомниться в своей матери, а может был настолько разозлён материнской безмятежностью в тот момент, что не мог уже искать ответ. Но мать была уверена в этих людях. Она смогла послать своего младшего сына одного в Петроград. Но Иван, конечно, об этом позаботился. Он не оставил им и шанса на спасение. Ничего не мог сделать. Он уже полностью запутался в сетях большевиков. И возможности из них выпутаться нет. Сейчас он не хотел вспоминать всё хорошее, что было с ней связанно. Сейчас Рябинин сидел в комнате, которую видит в первый раз. Как заявил товарищ Ленин, это его временный дом. Здесь всё было потрёпано и довольно-таки пыльно. На стенах висели картины, кто был их автором, у Ивана можно было даже и не спрашивать. Он глядел в окно, как бы это меланхолично не было. Именно сейчас, когда он, Иван стал, так называемым чудом света, всё пошло по одному месту. Без стука в комнату зашла Крупская. — Иван, надеюсь с тобой всё в порядке. — устраиваясь напротив него в кресле, сказала Надежда Константиновна. РСФСР кивнул. — Замечательно, потому что у меня к тебе есть дело. — начала она. Рябинин заинтересованно на неё посмотрел. — Какое? — спросил он. Крупская улыбнулась — Твой братец… — она медлила. Иван встрепенулся. Брат? Есть зацепки того, где он может быть? Неужели?! — Похожего мальчика наши люди видели в Варшаве. Только вот одно «но», это было два месяца назад. — Иван расстроенно выдохнул. Но ведь есть след. Польша… — Вы предлагаете мне поехать в Варшаву, так ведь? — спросил РСФСР женщину. — Как приятно работать с догадливыми людьми, Иван. — она встала. Подходя к двери и дотрагиваясь до ручки, она остановилась. Оборачиваясь, она непроницаемо посмотрела на РСФСР. — Я жду результатов, Иван. 1/3. Ты это знаешь. Она захлопнула дверь.

***

27.09.1918 год, г. Варшава, РСФСР: Иван бы сейчас с удовольствием рассмотрел бы прекрасные виды столицы Польши, но было совершенно не до этого. Смотря на листок, который он откопал в архивах СОРТ, Иван направился по нужному пути. Накопать информацию на имя Вислава Войцеховского было не так трудно. Родился 17 марта, точно неизвестно какого года. Живёт в Варшаве. Имеет типичную польскую внешность. Глаза ярко-зелёного цвета. Рост примерно 182см. Является полусмертным, убить можно разделив его тело топором на несколько частей. Польша не является родным сыном Речи Посполитой. Вислав эрзатцманн. Парень живёт в Старом городе, на улице Мостова. Сейчас Иван туда и отправиться. Пока он шёл по улицам Польши, почему то навевало дежавю. Странно, ведь здесь Иван впервые. Чем могла бы сейчас похвастаться Польша, так это ровными дорогами. РСФСР стало как-то стыдно, что даже у него в столице дороги не настолько хорошие. Всё здесь не похоже на основную Россию, и это его бесит. На него странно поглядывали люди. В целом то логично. Русский, так ещё и коммунист. Описывать виды Иван чертовски не хотел. Сейчас бы ему побыстрей просто дойти до злосчастного дома и выяснить, куда мог направиться его брат. Дом был… потрёпанным. РСФСР не знал, что его территории живут… так прискорбно. Он постучался в дверь, в жанре лучших фильмов с двери посыпалась пыль. Что-то на непонятном языке прозвучало из-за двери. Иван её открыл и вошёл внутрь. Обстановка в самом доме выглядела ещё хуже. — Эм. — из другой комнаты вылез человек. — Вислав Войцеховский? — спросил Иван, хотя, конечно, и так ясно, что да. Парень был и вправду типичной польской внешности, намного выше самого Ивана. У него были отросшие волосы и чисто деревенское лицо. У РСФСР же проглядывались аристократические черты. — А вы?.. — удивлённо и непонимающе спросил Польша. Иван улыбнулся. — Ваше правительство. — произнёс он и стёр с щеки краску, которая перекрывала его флаг. Войцеховский впал в шок. — Извините… — дальше он не говорил, потому что Рябинин схватил его за руку и, прижимая за грудки, стал зло шептать: — Дорогуша, я знаю, что Виктор Воскресенский был здесь, у тебя. Если скажешь добровольно то, куда именно он уехал, ты будешь вознаграждён. Польша сглотнул. Его брови нахмурились, он отцепил от себя руку РСФСР и выпрямляясь в спине, спросил: — А что если я не скажу? — Значит он всё же был у тебя? — сразу же в атаку спросил Иван. Войцеховский отвёл взгляд. Рябинин усмехнулся, значит всё же был. Ха. — Скажешь – улучшение жизни для твоего народа, не скажешь – почувствуешь все пытки большевиков. — поставил перед фактом РСФСР. Польша задумался. Иван уже чувствовал на губах вкус победы, только вот поляк всё обломал. — Я ничего вам не скажу. — Ну что ж, замечательно, жди в скором времени гостей. — уходя, он хлопнул дверью. Показывая, кто здесь главный. 29.09.1918 год. Г. Москва, РСФСР: Поездка в Польшу ничего не дала. Кроме того факта, что Виктор всё же был у Войцеховского. Но куда дальше? За два месяца Виктор мог оказаться где угодно: хоть в Германии, хоть в Швейцарии, да даже в Англии! Нет, конечно, с Англией он погорячился. Виктор не знает английского, но в Германию он тоже не мог уехать, как минимум из-за войны. Швейцария… тоже нет. Там куча немецких солдат, от них вообще без проблем может о присутствии Русского узнать сам Германская Империя. Может Франция? Тоже воюют, но ведь прошлые союзники. Чёрт. Так можно было бы только гадать. Иван не ясновидящая, ему нужны были ответы. «Знаешь, жизнь – довольно скучное явление. И смотря на крыши янтаря, я искал твоё благословение и вздох печальный твой у алтаря.» — шепча стих, он глянул в окно. Срывались последние листья с деревьев. Иван жалел, чертовски жалел. Но, окажись он в прошлом, ни за что бы не изменил то, что сделал. Он добьётся силы и власти, чтобы доказать всем раз и навсегда. Русский народ – есть особенный народ в целом свете, который отличается догадкой, умом, силой. Жизнь дала русским особые свойства… Верю, взойдёт звезда Востока, откуда должен воссиять свет, ибо там, в России, больше, чем где-нибудь хранится под пеплом духа, мощи и силы.

***

23.01.1919 год. Г.Мюнхен, Веймарская Республика: Мюнхен — тот город, чью красоту невозможно описать в словах. Зима особенно была к лицу, как жителям юга, так и самой столице Баварии. С Мюнхеном у Клауса связано очень много историй, как минимум именно здесь впервые он встретился с матерью. Первый и последний. Сейчас Клаус посильнее укутывался в пальто. Было необычно холодно для юга страны. -7°С. Клаусу пришлось проходить рядом с вокзалом «Мюнхен-Пазинг». Адлер был здесь и вчера вместе с русским Иваном, который довольно сильно его тогда взбесил, сейчас же русский предпочёл отсыпаться в гостинице. А вот Николаус с утра пораньше (8:30) решил наведаться в пивную «Штернекерброй», чтобы разузнать про некого Вильгельма Харрера. Но для немецкой власти парень был известен как НРП. Клаус считал партию довольно «любопытным движением». Идя по улицам, Клаус наткнулся всего на двух женщин и то в преклонном возрасте. По большей части на свежем воздухе в такое время гуляли сентиментальные мужчины, которые наслаждались «мирным временем». Клаус, наверное, был рад за них. Свобода, тишина, спокойная жизнь. Наконец-то многие снова окунулись в это скучное явление — жизнь. Клаус усмехнулся. В целом вполне логично то, почему на улицах почти что нет девушек. Девушки — домашние существа. Утром в выходные эти нежные цветы должны нежиться в постели. Ведь по-другому и нельзя. Для Клауса женщины были чем-то очень ценным и нужным, одной из самых важных шестерёнок в огромном механизме. Женщины — прекрасны. Их надо беречь. Но этого никак не могут понять обычные смертные. У стран всё по-другому. У них совершенно иное отношение к гомосексуальности, женщинам и смерти. Странный набор. Страны совершенно не боятся смерти. Они ведь знают, что если родились смертными, то век их короток, и уже ничего не сделаешь, но как говорил Ярослав Цветаев: «Прожить ради своего народа намного лучше бездумных человеческих мечт. Я смертный, но живу я ради других, потому что если бы не они — не было бы и меня. И ради них я сделаю всё что смогу». Конечно же, существовали страны, которые просто предали свой народ ради каких-то своих целей, но их конец не пожелаешь даже самому заклятому врагу. Например, как Византия. У неё много имён, но самые знаменитые это: первая женщина страна, или же Аврора Делассен. Но всё же по большей части страны жертвовали собой ради своего народа. Такие как Филипп де Барнар, жил с 987 — 1430. Умер во времена Столетней войны, был сожён, как в то же время и Жанна д’Арк. Такие как Империя Карла Великого (между прочим, есть предположения, что Карл *** являлся родственником рода Шикельгруберов). Такие как Отто Шикельгрубер. И наконец такие как… бóльшие части династий Воскресенских и Цветаевых. Да уж, русские слишком уж жертвенные. Японцев вообще лучше не упоминать. С такими мыслями Клаус и дошёл до той самой пивной. Сейчас Николаус стоял перед дверями той самой пивнушки, которая является домом новой партии НРП. Вильгельм. Вспоминает его имя Клаус. Заходя в помещение, Адлер удивился чистоте пивной. За столом сидел единственный молодой парень. Черноволосый, голубоглазый. «Неужели так просто было его найти?» — подумал Клаус. — Вильгельм? — спросил он. Парень обернулся и кивнул. Адлер поспешил к нему. Усаживаясь за стол, он осмотрел лицо человека перед собой. — А вы собственно? — начал диалог Харрер. — Николаус Адлер. Слышали о таком? — Клаус усмехнулся, видя округлённые голубые глаза. — Вы, небось, маршал императора? — Естественно. — улыбаясь, ответил Клаус. — Рад за вас. Зачем же пожаловали вы в Баварию? — Вильгельм повернулся корпусом к «маршалу императора». — По государственным делам. И ты напрямую с ними связан, Вильгельм. — Адлер указал пальцем и обвёл взглядом парня. — Напрямую связан. С чего бы это? — выгибая бровь, спросил Харрер. — А с того, дорогой мой друг, что ты привлёк внимание моего братца, которому больно уж интересно, почему твоя партия обрела так много поклонников… за пару месяцев. — ответил Клаус. НРП усмехнулся. — Тебе смешно? — зло прошипел Адлер. — Нет, что вы. Это до боли просто… людям нравится концепция моей партии. Вот и всё. — Харрер улыбнулся и попросил у бармена две кружки пива. — Хм, — хмыкнул Николаус, — так и напишу в отчёте. Людям нравится концепция, вот и всё. — съязвил он. НРП улыбнулся. Как раз принесли пиво. Он приподнял кружку и сказал: — За знакомство! Клаус сдавил смешок и, поднимая кружку, чокнулся с партией. НРП оказался очень приятным человеком. После трёх кружек пива Клаус смело мог назвать Харрера другом. Они даже условились встретиться во вторник, через два дня. Эти два дня Клаусу придётся посвятить надоедливому русскому. Как показалось самому Адлер, он взаимно понравился партии. И это хорошо. Ведь Эберт с Веймаром приказали подружиться. Но, как обычно, Клаус готовился к худшему и изначально думал, что Вильгельм окажется довольно… заносчивой личностью. Но НРП оказался таким, как и бóльшая часть его людей, — простым рабочим. Довольно осведомлённым, но без должного образования. Но что удивило Клауса больше всего, ему не было скучно рядом с Харрером. Ему даже в прослойке аристократии было скучно до безумия, а с простыми рабочими и подавно. Вильгельм же был другим. Он был интригующим, хотя естественно в нем не было абсолютно никаких загадок, (которые в людях так любил Клаус) которые искали в НРП Веймар и Эберт. Вильгельм сказал простейшую правду — людям просто симпатизирует его концепция. Вот и весь ответ. Самому Клаусу тоже нравилась концепция, но в этом не было никаких тайн. Николаус уже с нетерпением ждал следующей встречи. Заходя в номер, Адлер культурно охуел. Русский до сих пор спал! На часах 12:40! Какого нахуй? Замечая книгу на тумбочки, Клаус усмехнулся. — Ха! Карл Маркс! — он ставит «Коммунистический манифест» и, прицеливаясь, попадает точно в русую головешку. — Твою же мать! — разобрал русскую речь Клаус. — Русский, согласись, что мне на снайпера идти нужно. — злобно улыбаясь, сказал Клаус. — Пошёл нахуй. — сказал русский по-немецки и завалился на другой бок, чтобы досмотреть свои сны. Клаус прыснул в кулак. Вот те раз. — Это обычное состояние для русских, чтобы спать до обеда? — спросил Клаус. Ему не было интересно. — Обычно я встаю в шесть, так что нет. — ответил русский. Николаус хмыкнул. В русского полетела ещё одна книга. — Да ты заебал! — крикнул Рябинин. Адлер залился смехом. Русский резко затих. — Если я не покажу тебе город, то получу нагоняй от дражайшего братца. Так что давай вставай. — Я не слушаю команд всяких фрицев. — недовольно пробубнел Иван. Клаус усмехнулся. — КГП исключение, да? — спросил Адлер. Иван вздохнул: — Он русский в душе. — Вот те раз. — удивлённо произнёс Николаус. Русский в душе. Ну и ну. Русские были особенными, Клаус свято верил, что никто другой не сможет сравниться с русскими, кроме самих же русских. Адлер глянул в окно. — Да твою же мать. — на улице пошёл дождь со снегом. Русский спросил, что так «расстроило» немца. — Спи дальше. Никуда мы сегодня не пойдём. — Клаус подошёл к столу, который стоял ровно у окна, рядом красовался портрет Бисмарка. Русский радостно что-то взвизгнул. Адлер сел за стол и, открывая свой блокнот, опустил взгляд на давний набросок Австрии. Клаус резко откинулся в прошлое, во времена учёбы в Мюррене.

***

20.10.1913 год, г. Мюррена, Швейцария: — Романо, вот честно, чего ты к нему пристал? — спрашивал итальянца Сёгун. Балтассаре зло шипел, он прикрывал место удара. — Да этот русский… сука, даже не знаю, — недовольно пробурчал он, — а ты, сволочь, — обратился к Клаусу Романо, — ты даже за меня не заступился, а ещё друг называется. Может я пойду и обрадую чёртового русского в том, что его чувства взаимны? — Сделаешь это, и тебе в ту же секунду придётся иметь дело с его старшим братом. А он вылитая Влада Воскресенская. — ответил Шикельгрубер. — ПФ. Мне эти русские. Их даже страна третьего мира смогла победить, да, Ичиро? — японец выпрямился и гордо выпятил грудь. «Что за идиоты?» — думал Клаус. — И да, Романо, насчёт любви ты проебался. Я ненавижу русских.

***

Клаус усмехнулся. Ну это он зря тогда сказал. Но чёртового русского Ивана он всё равно недолюбливал. Кстати о Романо и Сёгун. От них даже телеграммки никакой не было. Вот тебе и друзья. Нет, Ичиро ещё можно понять. Он уехал на военную подготовку. Кстати Клаус тоже должен будет. Но это ещё под вопросом из-за проигрыша. А вот треклятый итальянец, который каждую их совместную ночь клялся ему в любви, даже блядских признаков жизни не подавал. Вот же ж лжец! Клаус ненавидел таких людей, хотя сам был в разы хуже.