Русская сирень

Der Vater halt das Kind jetzt fest

Hat es sehr an sich gepresst

Bemerkt nicht dessen Atemnot

Doch die Angst kennt kein Erbarmen

So der Vater mit den Armen

Druckt die Seele aus dem Kind.

— Rammstein, Donaukinder.

25.05.1936 год, г. Берлин, Третий Рейх: Они всё ещё не помирились с Вильгельмом. И что самое ужасно, Клаус ни разу после того дня не видел партию; он как и обещал пропал из его жизни. И всё бы ничего, если бы они были людьми, но, чёрт возьми, они страны! На Рейха также навалилась работа Рёма после его исчезновения. Кабинет НСДАП был чист, что так несвойственно было ему, но Рейх готов был поклясться, что Рём после их свары здесь больше не появлялся; запах сигарет выветрился. Рейх взглотнул, проведя рукой по столу, на котором аккуратно и по всем канонам были разложены документы. Всё-таки НСДАП, как и сам Рейх, хотел добиться их общей цели, какой бы она сейчас не была бы мутной. Клаус уселся в кожаное кресло, глубоко вздохнул, проведя по ящикам стола и ни на каком не остановившись, взял в руки перьевую ручку, которой обычно расписывался Вильгельм. Смотря на документы, Рейх вспоминал, как всегда материл Рёма за его не самый красивый почерк; не шибко крупный, изящный, буквы сливались в единое черно-чернильное месиво. Этот почерк Адлер узнал бы из тысячи, как будто бы они ранее сидели за одной партой в школе, а Николаус часто списывал что-то у соседа. Но нет, почерк Вильгельма был известен из писем, которые писались почти каждый день без устали. Рейх устало встал со стула, солнце же, наоборот, садилось за горизонт. Рейх уже несколько тысяч раз обдумал все свои слова и слова лучшего друга и, наконец, понял, что тоже во многом был виноват. Вильгельм был не из тех, кто первый пойдёт извиняться (хотя тот много раз это делал перед Клаусом) к тому же в такой ссоре. Эта была серьёзнее прочих, поскольку она закончилась не извинениями и компромиссами с двух сторон, а очень плохой нотой. Николаус решил, что должен будет извиниться первым. Пару дней он подумает над письмом, если Вильгельм не ответит, то Клаусу придётся заявиться к товарищу домой, и пускай это будет далёкий Мюнхен. Хотя сложность скорее была в том, чтобы вообще выловить НСДАП, а не извиниться перед ним. И если Вильгельм в самом деле был ему другом то… простит. Рейх стоял у окна. Это уже были не тот Николаус Шикельгрубер, что в начале этой истории, и не тот, Вильгельм Харрер. Только Рём был похож на Харрера, а вот Третий Рейх не походил ни на Шикельгрубера, ни на Адлера. Он изменился. И суть не во внешности, да, хоть лицо и потеряло детскую припухлость, которая всё-таки имелась на худом подростковом лице, но внешние изменения никогда не сравняться с внутренними. С внешними изменениями потихоньку появляется новый человек, и Клаус изменился, возможно, и вовсе пропал. И пора ли брать новое имя, которое сможет раскрыть его нынешнюю личность? А может это имя уже давно появилось на сводках газет, и Адлер его прекрасно знал на языке.

Третий Рейх.

Имя не было новым, но в полную меру ныне передавало всю суть характера Николауса Адлера, хотя, это имя пока что ничего не говорило людям и не имело никаких ассоциаций. Только вот оно войдёт в мировую историю и засядет там, как червь-паразит, ведущий за собой массы, навсегда оставящий след в человеческом сознании и мироздании.       Рейх ушёл из кабинета Рёма. Всё-таки это не лучшее место, которое в нынешнем состоянии мог посетить Николаус. Сейчас, хоть проблема с НДСАП не уходила на второй план, но в приоритете работа. Клаус не так давно узнал, что ещё в 31-м году, при Веймаре, на его страну повесили проведение Олимпийских летних игр 36-го года. На это уйдут деньги, ведь перед другими странами и их гражданами нужно было не опозориться и показать Германию с её лучшей стороны. Надо было придумать что-то такое, что сможет не только пропагандировать национал-социализм и Германию за границей, но и чтобы это запомнилось и вошло в историю не под простым предлогом «Олимпийских игр». Пока что у Рейха было маловато идей.

***

20.09.1935 год, г. Москва, СССР: Украина, глубоко вздохнув, зашла следом за СССР в квартиру. Партсобрание было до дури скучным местом, там было много дяденек и лишь она — одна девушка. Взгляды, которыми её, молодую и красивую, одаривали те мужчины нельзя было передать ни в устной форме, ни на письме. Лучше бы, ей богу, туда снова шёл Михаил. Мужчины сразу заметил её, хотя она в тот момент даже не подозревала об этом, об их взглядах и мыслях. Они увидели её, когда она выходила из автомобиля Packard Twelve вместе с отцом и дядюшкой Сталиным. Тот важно почесал усы и повёл молодую республику по руку в здание, тогда Софа ещё была в хорошем расположении духа. И влечение мужчин, которые сегодня присутствовали на партсобрании легко можно было понять. Красивая молодая девушка 17-ти лет от роду, стройная, комсомолка и активистка. От неё прекрасно веяло ароматом зарубежного парфюма, а для многих мужчин могло показаться, что красивая аккуратная грудь второго размера призывно покачивалась при ходьбе специально для них. СССР представил перед всеми свою дочь, приобняв за плечи. Мужчины как-то не по доброму улыбались, смотря мимо лица Софьи. Рябинина неловко скрестила руки на груди. В помещении было жарко, но чуть расстегнуть гимнастёрку почему-то не поднималась рука. Она присела на стул, который ей любезно отодвинул мужчина, которого, как тот представился, зовут Станислав Викентьевич Косиор. Украина стеснительно кивнула ему в благодарность, склонив голову. Как бы она не надеялась, но мужчина всё-таки заговорил с ней. — Никогда не думал, что я, Генеральный секретарь ЦК КП Украины, встречусь с вами лично. — мужчина улыбался, но лицо, у которого стирались края из-за отсутствия волос, казалось Софии недобрым. — Поначалу я думал, что вы должно быть мужчина и даже расстроился, когда мне сообщили, что вы всего-лишь дама, и хоть я не верил словам Товарища СССР о ваших успехах в учёбе. Вы же учились за границей, если не ошибаюсь, в Швейцарии? Софа заторможено кивнула на вопрос, чувствуя себя не комфортно уже после слов «что вы должно быть мужчина». — Но, взглянув на вас сейчас, я понял, что был не прав. — продолжил тем временем Косиор. — И готов поклясться, что вы сразили меня наповал. УССР, вы совсем также красивы как крейсер Аврора в Ленинграде! Рябинина неуклюже поблагодарила партийного деятеля за данный комплимент, она перевела свой затравленный взгляд на отца, но тот как будто и не замечал её вовсе, ведя диалог с вождём. Поэтому УССР совсем не понравилось, она считала, что это принесёт ей какие-то очки, что, возможно, её утвердят как наследницу страны. Но, думая об этом, ей становилось лишь тошно. Лучше уж это место занимает РСФСР, а она пожалуй, больше не хочет быть чем-то большим, чем лишь вторая республика СССР. Софа устало уселась на кожаный диван в гостиной и расплакалась.

***

Всё тот же день, г. Москва, СССР: Михаил поёжился от холодного ветра. Он шёл по Первой Мещенской улице. Моросит. Рябинин кутался лучше в тулуп и смотрел себе под ноги, обходя лужи. Осень в этом году выдалась дождливая. Михаил ненавидел всё, что как-либо было связанно с холодом, что иронично, ведь при царе он был окрешён Дальним Востоком, а там, зачастую из-за северных морей было холодно. РСФСР усмехнулся, вспоминая детство. За пару лет до его рождения отец проиграл войну Японской Империи, Исао Сёгуну. Как рассказывала мама; отец был попросту разбит этой новостью, но потом, почти сразу после проигрыша родился он — Виктор. И именно поэтому, возможно, его окрестили таким именем, что по латыни значит победа, а также именно он — Дальний Восток. Хоть Виктор и родился через целый год после проигрыша. И хоть Российская Империя тогда потеряла города Порт-Артур и Дальний, хоть Японская империя и аннексировала Южный Сахалин, этот проигрыш по итогу привёл к трём революциям. Но… Но Виктор не мог ненавидеть правление своего отца, которое хоть и было под конец ужасным, но он не мог, не мог ненавидеть этого, как ненавидит Иван. РСФСР устремил взгляд в пасмурное небо, капли стали падать на его бледное лицо. Михаил почему-то улыбнулся, а затем снова опустил голову, только чтобы снова возобновить свою дорогу. Он шёл за Сауле и Наташей, который сейчас были в балетной академии. РСФСР не знал, почему СССР решил отдать двух девочек учиться именно сюда, но по рассказам обеих знал, что им там не нравится. Хотя сам Михаил любил балет с детства и даже умолял родителей отдать его в академии балета имени Вагановой, но те ему наклейкой отказали, мол не мужское это дело растанцовывать на сцене. Хоть, конечно, ему было далековато идти до Фрунзенское улицы. Хотя можно было дойти до Сокольников и там сесть на метро, а потом доехать до станции «Парк Культуры» и там довольно близко до места его назначения. Метрополитен имени Кагановича не так давно открылся и не так уж сильно использовалось в обиходе, но Михаил сразу им проникся. Он любил ездить на метро, когда жил во Франции, он любил этот звук колёс от поезда, когда они соприкасались при езде с рельсами. РСФСР улыбнулся, вспоминая то благодатное время. Как бы он сейчас сказал: «Cet amour est avec lui pour toujours». Михаил так и решил сделать, направляясь в сторону сокольников.

***

12.06.1936 год, г. Мюнхен, Третий Рейх: — Liebe begegnet man in der U-Bahn. — шёпотом себе под нос произнёс Николаус, идя по улице Мюнхена и смотря за строительством первого туннеля в этом городе. В 1936 году в Третьем рейхе была запланирована сеть подземных железных дорог для «столицы НСДАП», и даже уже начиналось строительство. Он написал письмо Вильгельму. Они вроде как помирились, исходя из ответного письма со стороны Рёма, но почему-то Рейх снова здесь. Это случилось 28 мая в 12:18. Именно тогда Клаус осмелился отправить письмо, ответ не заставил себя долго ждать, письмо от партии Рейх получил в свои руки уже к трём часам. Оба друг друга поняли и извинились. решили вернуть общение. Наверное, именно поэтому Клаус здесь. Только вот здесь, в его родном Мюнхене, который в самом деле стал для Рейха родиной, он ожидал увидеть кого угодно, но не свою кузину. Австрия. Гели Раубаль. Дорогая Австрия была не очень рада идеям об аншлюсе, на что сам Рейх реагировал скептически, мол, что она женщина сможет сделать со своими территориями сама? Сама Австрия стала относиться к идеям Клауса с ненавистью после июльского путча. Но Адлер понял, что грубые методы воздействия не дадут желаемого результата, он сменил тактику, подключив к работе СД и гестапо, и значительно увеличил дипломатическое давление на новое австрийское правительство во главе с канцлером Куртом фон Шушнигом. Одновременно спецслужбы Германии активизировали свою деятельность в среде австрийских нацистов. Например, один из лидеров австрийской нацистской партии, инженер Рейнталер, ещё с осени 1934 года тайно получал из Мюнхена жалованье в размере 200 тыс. марок ежемесячно. Стараясь оттянуть развязку, Шушниг заключил 11 июля 1936 года договор с нацистской Германией, по которому Австрия фактически обязалась следовать в русле германской политики. Со своей стороны, Германия признавала суверенитет и независимость Австрии и обещала не оказывать никакого давления на её внешнюю политику. Исходя из этого, Клаус имел теперь довольно-таки натянутые отношения со своей возлюбленной. Конечно, Николаус этого не желал, но для Рейха идея была важнее тупого интереса. Австрия была особенно красивая. Она злилась, злилась из-за того, что наткнулась на Рейха, когда НСДАП же уверял её, что главного нациста нет в городе. Перед Рейхом чуть вдали города, в метрах сорока от него самого, виднелся женственный, приталенный силуэт с акцентом на талии, но без излишней вычурности. Хлопковое платье ниже колен было тёмного-зелёного цвета, изящные рукава-фонарики, которые делали силуэт более строгим и уверенным и воротник-стойка. На голове под цвет платью шляпка, а на шее жемчужное ожерелье. Она поправляла свои чёрные перчатки на руках и стремительно шла в сторону Клауса, качая бёдрами в разные стороны. И… обогнала его, уходя ему за спину. — Даже не поздороваешься? — усмехнулся Клаус, вслушиваясь в быстрое цоканье каблуков, которое теперь уже было за его спиной. На улице стало тихо, Австрия развернулась в сторону Николауса. — С нацистом? — фыркнула она, задирая нос. Рейх грустно усмехнулся, хотя он совсем не был расстроен. — В будущем будешь сама кричать зиг хайль. — подметил Рейх, он же в свою очередь так и не развернулся, чтобы посмотреть в это миловидное личико, обрамлённое чёрными локонами. Почему же он был влюблён в этого избалованного, изнеженного ребёнка? Адлер просто не хотел, чтобы всё самое лучшее снова досталось его брату. Рейх посмеялся, оборачиваясь, смотря в эти холодные глаза, которые кроме ненависти ничего не выражали. — Ты сама встанешь передо мной на колени. — бросил он, желая уже пойти, всё-таки он планировал изначально посетить свою партию, а не вести светские разговоры на улицах Мюнхена. Но Австрия сама подписала себе смертный приговор. Она подскочила с кузену, со всей силы ударив его. Щёку Рейха обожгло огнём, но на его лице не дрогнул не один мускул. — Ты не посмеешь ничего мне сделать! — крикнула она. — А если даже и попытаешься, то союзники сразу тебя усмирят. Как твоего недальновидного папашу! — Раубаль в самом деле ненавидела Рейха. Клаус был в гневе, но с виду его лицо было спокойным. Он схватил Австрию за грудки, кинув её на асфальт. — Напомнить, что твой папаша начал войну с Сербией? — он со всей силы ударил женщину своим сапогом в бок, а потом ещё раз и ещё, пока она не начала реветь от боли. Но Николауса это не остановило, он вообще не чувствовал сожаления к существу под ним. Чего жалеть эту суку, которая должна только рожать детей и быть домохозяйкой? Он опустился к ней на землю, дёрнув застёжку её платья.

***

20.09.1935 год, г. Москва, СССР: Михаил зашёл в академию, стоял у выхода с деревянными дверьми. К нему сразу подбежали две милые девочки. Сестрёнки. Сауле и Наташа. РСФСР души в них не чаял, они были просто двумя комочками счастья, которые своей чистотой и наивностью всегда поражали Михаила. Он сам, да и УССР, когда были детьми являлись более хитрыми и затейливыми, а в случае с Украиной так еще и манипуляторшой. Возможно, Беларусь пошла не в русскую кровь, а больше в свою мать, которая страной не являлась, у Таджикистана же вообще были другие родители, а Иван по итогу стал лишь её опекуном. — Как дела? — поинтересовался Михаил, лучезарно улыбаясь девчулям, которые уже успели повиснуть на его шее. РСФСР сам по себе не любил все эти нежности, хотя по нему и не скажешь. Он еле как отцепил их от себя, посмеиваясь над их резвостью. — Меня похвалили наш учитель! Представь себе, похвалил! — кричала от восторга БССР, РСФСР припоминал, что когда-то девчонки рассказывали ему о том, что их учитель по классическому танцу был очень строг и почти никогда никого не хвалил, если только ты не исполнял совершенно чистую и артистично отличимую партию Одетты-Оделии из «Лебединого озера». — И что же он тебе сказал? — поинтересовался РСФСР, поглаживая сестру по её русым волосам. — Ну же! Скажи ему! — радостно лепетала ТаССР. Она без зависти радовалась за свою сестру. Наташа не знала, куда себя деть от переполняющей ее торжественности. — Он сказал: «Вы, Наталья, наконец-то стали поспевать за музыкой»! — говорила она, кружась по своей оси, охая от счастья. Михаил усмехнулся, всё-таки русская школа балета всегда славилась своей жестокостью. — Это нужно отпраздновать! — воскликнул РСФСР, обворожительно улыбнувшись девчонкам. Они шли по знакомым им трём улицам. К сожалению, у Михаила не так много было с собой денег и он думал над тем, как именно ему устроить этот маленький праздник для своих сестрёнок. БССР и ТаССР без умолку болтали, а РСФСР честно старался вникнуть в разговор, но по итогу стал просто немым слушателем. Лето давно уже подошло к концу, но на улицах ещё продавались фрукты. Выбор на полках Москвы был довольно скуден: апельсины, да лимоны, очень редко встречались бананы — это, конечно, никогда не сравниться с торговыми лавками во Франции. Из «своего» можно было найти яблоки с Кубани. — Что насчёт испечь пирог? — спокойно предложил Михаил, врываясь в диалог младших республик. — Выдатна! — Биеед! Одновременно воскликнули девчонки на своих родных языка. Это, бесспорно, хорошо, что их учили, а не заставляли их забыть, но РСФСР ничего не понял. — Что? — глупо спросил он, после чего две малявки над ним посмеялись. Кухню определённо придётся очень долго отмывать после их кулинарной экзекуции, но зато было очень весело, они много смеялись и болтали. Они поделились со всеми республиками готовым пирогом и в дружном семейном кругу ели его. Хотя. Почти со всеми республиками. РСФСР вздохнул, поглядывая на последний, не самый большой, кусочек их мучного творения. Он встал изо стола, улыбаясь всем. — Я отнесу его Софе. — взяв тарелку в руку, он пошёл в сторону девчачьей комнаты. В их доме было четыре жилых комнаты: две для мальчиков, одна для девочек и одна для СССР. Первая, почти у самого выхода из квартиры, поблизости к ванной с туалетом была комната Михаила и Дияра. Там стояли две односпальные кровати: одна с постельным бельем в синих и голубых тонах — это была кровать РСФСР, а другая — в зелёных оттенках — кровать КаССР. В комнате было одно окно, на нешироком, крашенном в белый цвет, деревянном подоконнике стоял цветок, никто в доме не знал его названия, но Россия дал ему кличку «Гоша». Так на горшке и было записано корявым почерком Азербайджана. В углу, там же у окна, стоял маленький книжный шкаф, в целом там стояли по большей части потрёпанные книги РСФСР. Рядом письменный стол и табуретка. Вторая комната была проходной между комнатой Михаила и Дияра и гостиной. Там было всё примерно также, но только там было три кровати, поскольку там жили Азербайджан, Армения и Грузия. А ещё не было книжного шкафа. Девчачья комната была рядом с кухней и поэтому поход РСФСР был недолгим. Он постучал в дверь, а потом прошмыгнул во внутрь. — Привет. — негромко начал Рябинин, смотря на Украину. — Всё хорошо? Понравилось на партсобрании? Софья подняла на брата нечитаемый взгляд, а потом вновь вернула его к окну, там начался ливень. Она всё ещё сидела в форме, хотя вернулась домой чуть ли не три часа назад. На неё это было так непохоже. Она взглотнула вязкую слюну, кинула взгляд на пол, а потом на потолок и в конечном счёте вернула его на оконную раму, а за ней и на дождь. — Я. — начала было она, а потом резко замолчала. Делиться переживаниями УССР никогда бы ни с кем не стала, а если бы и стала, то РСФСР был бы последним человеком, кому бы она открылась. — Что это у тебя, дурень? — Софа смерила взором вкусно пахнущую сладость и посмотрела в непроницаемое лицо Михаила. Эти сиреневые глаза, как же она их ненавидела. — Девочки приготовили. Съешь. Не будь хоть в этом сукой. — бросил РСФСР, оставляя тарелку на тумбочке. Он закрыл дверь и Украина снова осталась одна. Она всегда была в этом доме одна. Для неё как будто бы здесь не было компании. Михаил всегда со всеми дружил, с каждым в их семье, никогда не закатывал истерик, когда появлялся новый член семьи, а лишь принимал это как должное, в отличии от неё. А ей и не нужны были эти тупая дружба и родственники. Дорогие люди лишь отяготеют. Она не знала ни одну страну Европы, которая имела бы семью. Даже отец был с ними очень холоден и отстранён. Австрия и Венгрия лишились родителей после Мировой войны, а Третий Рейх сжег все мосты, даже убивая единственного родного — брата. У Болгарии никогда не было мужа и детей, её любовником был Австро-Венгрия. Франция имел странные отношения с Англией, но скорее лишь интимные. Турция, по рассказам, никогда не имела отношения за всю свою огромную историю. Про других Украина не так много знала, хотя вспомнила про Чехословакию. Вот у них вроде всё было хорошо, но они лишь одно огромное исключение в мире жестокости и ненависти. Страны не могут быть вместе, они всегда будут для друг друга врагами, ни один союз и мир не будет вечен. Никогда.

***

12.06.1936 год, г. Мюнхен, Третий Рейх: — Ну же, Австрия, не будь сукой! — злился Клаус, дёргая девушку. Дёргая ее платье. Оно трещало по швам, но всё ещё как-то её прикрывало. Гели дёргалась под Клаусом на грязном асфальте. Её идеальная прическа распустила локоны по земле. Рейх легко удерживал её на месте, та весила от силы шестьдесят килограмм. Вечерний свет падал на её бледное лицо, делая его по особенному красивым. «Красивая.» — усмехнувшись, подумал Адлер. Можно было расслышать сердцебиение девушки. Она боялась Николауса. Рейх же мужчина, а она — всего-лишь слабая женщина. И боится Гели неспроста, у Рейха давно не было секса. Клаус смотрел сверху вниз на тёплое тело под собой и, вдруг, почувствовал запах. Пахло новыми, другим духами, обычные цветы, как и всегда у женского парфюма, но сносила Рейху голову не хило. Он склонил голову вниз и уткнулся носом в тонкую длинную шею. Гели дёрнулась в испуге. Взглотнула. Для себя Рейх уже решил, что с ней сделает. Улыбнувшись, Адлер отстранился. Теперь он развернул её голову в асфальт и положил ладонь ей на грудь, под сердце. Гели резко начала сопротивляться; дёргать ногами и руками. Рейх даже и не ожидал такого сопротивления. девушка под ним не давала себя удержать. Она даже попыталась ударить его по лицу. «Дёргается как полоумная.» — подумал Адлер, но ничего, Рейху это не помешает её отыметь. Жаль, конечно, что на улице. Почему-то Рейх думал, что самым сложным будет раздеть омегу, но нет. Когда платье было уже порвано, а белье спущено до колен, сложным стало раздвинуть ноги этой несчастной, которая так рьяно сопротивлялась. Австрия продолжала дёргать конечностями. Она то и дело пыталась отбиться, несмотря на то, что Рейх намного сильнее её. Она даже умудрилась попытаться ударить его в пах, что чуть не закончилось болью уже для Адлера. Рейху пришлось буквально силком разводить её ноги в стороны и не позволять ими шевелить. По итогу Рейху это просто надоело, и он резко присунул сразу два пальца в пизду кузины. Только для него не сразу дошло, почему так узко. Раубаль задёргалась ещё сильнее, дёргала бёдрами, пыталась сжать ноги. Гели сдавленно всхлипывала и отчаянно пыталась сопротивляться. Рейх крепко сжимал голову девушки в пальцах, стараясь зафиксировать её голову, чтобы успокоить. Он задвигал пальцами. Сначала было сухо и его это чертовски бесило, но потом стало мокро. Австрия дёргалась, как невменяемая, мычала что-то протестующие. Клаус сжимал с каждым писком голову страны всё сильнее, до красных пятен. Он задвигал пальцами быстрее, скользя по стенкам, щупая внутренности. Где-то в его мыслях промелькнули оскорбления в ответ на сопротивление. Гели кричала, ревела, сопротивлялась, как будто бы её тут не насилуют, а убивать собираются. Но она мокрая, узкая. Рейху даже было смешно от этого. От этих жалобных криков и стонов, от этих зарёванных глаз. Он навалился на тонкое тело под собой своим весом. — Отпусти меня. — просила австрийка, её глаза слезились, по телу прошлась дрожь от холода ноги всё ещё делали попытку сжаться. Австрия, нет, Гели, всхлипывала и говорила с такой отчаянной мольбой, что Рейху даже захотелось насладиться этими словами подольше. Он наклонил голову, чтобы коснуться её уха. — Нет. — прошептал он ей. Она поёжилась. У Рейха светлые брови, почти невидные на его бледном лице, мешки под глазами. Широкий в плечах, прямой как струна, одет как и всегда, в эту дрянную форму. На роль насильника или убийцы совсем не подходит. Но все же что-то в нем пугает — взгляд, понимает Австрия. Зрачки пульсируют, постепенно поглощая радужку. Холодная рука упирается ей в грудь, лапает, трогает; немец получает от этого удовольствие. И ведь Австрия искала кузена, чтобы вновь на него наорать, выставить идиотом, который ей всё простит, как и всегда. Но Николаус изменился со времен детства, после смерти Веймара. — Отпусти меня! — начала она кричать, чтобы убедить, чтобы заставить. В горле Рейха застревает нервный смешок. — Зачем? — тихо спросил он. — Тебе ведь нравится. Течёшь как шлюха в самом дешёвом борделе Берлина. — Это… Это не так! — злобно вскрикнула она. На улице Мюнхена не было и души. Солнце клонило к ночи, солнца-то уже и не было видно вовсе, сумерки поглотили небо. — Не знаю, представь на моём месте Веймарскую республику. — пожал плечами Клаус, улыбнувшись. — Пошёл нахер! — крикнула она, дёргаясь всем телом в разные стороны, как будто бы забывая, где сейчас находятся пальцы Рейха. Голова Раубаль отлетает назад от внезапного толчка рукой, с глухим стуком сталкиваясь с асфальтом. — Слова «пошел нахер» не слишком похожи на попытку усмирить меня или дипломатические переговоры, ты просто ужасный политик, не находишь? — холодно спрашивал Адлер. Гели убирает руку от тела Рейха, чтобы попытаться вновь ударить, и поднимает горящий ненавистью взгляд на своего мучителя. Холодное прикосновение к обнаженным бёдрам, которое хочется стереть наждачной бумагой. Сильные руки намеренно грубо сжимают ноги, раздвигая в стороны. Австрия тихо шипит, стараясь подавить рвущийся наружу отчаянный вопль. — Тугая, — хмыкает насильник, отстраняясь. Секундное облегчение, мимолетный проблеск надежды. Но в реальность возвращает громкий шлепок по коже — погребальный звон по былой чести. Так не должно быть. Всё произошло в мгновение ока, Австрия сначала даже не понимала, почему она чувствует снизу эту распирающую боль, которая потихоньку двигалась по всему телу. Слёзы потекли непроизвольно. Толчок. Австрия тихо вскрикивает. Толчок. Гели дрожит всем телом, как загнанный зверь в клетке. Ей никогда в жизни не было так хреново. Раубаль смаргивает ненавистную влагу с глаз. Все тело пронзает боль. Медленная. Липкая. Раздирающая нутро, но удерживающая в тисках. Можно вытерпеть. Можно пережить. Но каждая клетка молит о смерти — быстрой, спасительной. Адлер с силой насаживает её на член. Внутренности сгорают в болезненном трении. Австрия пропадает в этом унижении. Её не готовили в детстве к этому. Её не готовили. Страной должен был стать Алмос! Не она. Антанта знали, что смогут сделать с ней другие страны, знали, когда решали кто из двух детей Австро-Венгрии займёт какой кусок территории. И теперь она, втоптанная в былое величие отца, лежала на тёплом асфальте. Уже не сопротивлялась, лишь принимала всё это как должное. Ведь это её участь как страны, как девушки. Безжизненные глаза смотрели в небо. Там появлялись первые звёзды.

***

20.09.1935 год, г. Москва, СССР: Софья сидела над этим несчастным куском пирога, роняя слёзы в истерике. Она заталкивала его в рот, давясь едой и слезами. Она быстро дышала, поперхнувшись. Еда повалилась изо рта в тарелку обратно, а потом из-за трясущихся рук девушки упали крошками на пол. Она слышала весёлые беседы своих родственников, там даже был отец с ними, что-то говорил, болтал по душам. А ей! Ей это не нужно! Убеждала себя Украина. Она сама станет такой же страной как Австрия, Российская Империя, Французское Королевство, Шотландия, Египет или Китай! Ведь все эти женщины-страны считаются великими, а две последних вовсе бессмертны. Ей не будут нужны не чужая помощь, ни просто чьи-то подачки помощи. Но сегодняшний день оставил её с чувством безысходности. Ведь это не было тем, как она представляла работу страны. Неужели Госпожа Австрия, которой Украина максимально подражала и восхищалась, подвергалась такому же… УССР даже не знала как-то, что сегодня произошло назвать. Она беспокоилась, что её будущее — вечная тень, как республики СССР. Она не хотела быть тенью, как много девушек до неё. Украина не могла сосредоточиться на том, чтобы остановить тремор своих рук, еле затолкав ужасно приторную сладость в рот, хотя в обычном состоянии УССР была бы ей очень рада. В комнате было очень душно. УССР как будто бы сейчас сдавили горло; она сейчас задохнётся от недостатка воздуха или же захлебнётся в своих же слезах. Она так много ест! Наверняка поправится и не влезет в свою форму. Софья откинула тарелку в сторону, конечно же, она разбилась. Она уткнулась в свои колени лицом, юбка промокла от всех слюней и слёз, которые текли по лицу девушки. УССР громко заревела, наверняка, это услышали другие члены семьи. «НЕТ! Нет! Ну почему именно ты?..» - думала Украина, узнавая вошедшего в комнату лишь по шагам. Нет, он не должен был видеть её такой, но Софа совсем была бессильна. Михаил узнал в этом покрасневшем лице себя, в этой потрёпанно причёске и грязной одежде, в этом запахе сильного волнения. РСФСР повёл плечами от неприятных воспоминаний о детстве. Он много ревел в своей жизни перед братом и тоже не хотел, чтобы тот его видел в таком состоянии. Виктор понимал девушку, как никто другой не поймёт. Только в отличии от Ивана Виктор соизволит успокоить ребёнка, а не делать лишь хуже своим поведением. Михаил присел рядом с ней, проведя по спине рукой. Он молчал. Украина тоже молчала.

***

26.06.1936 год, г. Вена, Австрия: На часа 4:31 утра. Гели должна бы была давно спать. Она и спала до этого. Но сейчас она сидела в ванной, у туалета. Воняло её же собственной рвотой. Её вырвало. Австрия ела нормально, всё как обычно.

С того дня прошло ровно две недели.