yooncat

— Будешь кофе? — Я на работу опаздываю… — То есть, не будешь?       Хосок смотрит на медленно тускнеющее лицо Юнги с чашкой свежесваренного кофе в руках, опускающиеся уголки губ и зрачки, прикрывающиеся веками. Оборачиваясь к настенным часам, вычисляет ещё несколько минут, позволяющие задержать открытие кафе. — То есть, опоздаю.       Так сложилось, что Юнги, оказывается, быстрее засыпает, когда его гладят по голове, а Хосоку нужно куда-то девать руки при просмотре фильма. Столкнувшись с этой совокупностью раз, они обоюдно и практически безоговорочно приняли решение практиковать подобное чаще. И никто бы и не заподозрил ничего постороннего в улыбающихся с утра лицах, если бы не видели, как оба уходили после закрытия кафе накануне в одну сторону, едва ли касаясь мизинцами, якобы случайно. Нужно было быть слепым, чтобы не заметить искрящийся воздух между двумя сотрудниками кошачьего кафе. Главное, чтобы это не переходило за границы разумного. — Тётя Ан вернулась в город, сегодня зайдёт с проверкой, — на новость Саши в комнате отдыха присутствующие только вяло мычат. — Надо проверить всё на чистоту. В том числе и лапы котов. — Чур не я, — Тэхён резво поднимает руку вверх. Убирать за котами он страсть как не любил, хватало своих домашних. — И не я. Меня Юки забронировал на кухне помогать, — без особого энтузиазма, даже с иллюзией досады, проговаривает следом Хосок.       Молчание заглядывает в комнату, пока Саша заглядывает в глаза спешно жующего обед Юнги. Тот, поймав внимание коллеги, перестаёт работать челюстями и хлопает глазами. — Вот и распределили. Тэхён моет бар и столы, Хосок кухню, Юнги убирает за котами, — поднимаясь с места со вздохом, по тяжести напоминающий ношу грешников, Саша идёт к выходу. — А ты чем будешь заниматься? — настороженно поинтересовался младший из сотрудников. — Рукой водить, — хмыкает девушка, открывая дверь. — Давайте заканчивайте и по местам. Времени мало.       Юнги звучно сглатывает остатки пищи, волнительно смотрит на Хосока, на что тот пожимает плечами, и переводит взгляд на по-тихому пытающегося ретироваться Тэхёна. — Хё-о-он? Не хочешь поменяться? Я помою вместо тебя бар и столы, могу и окна, а ты только котов… — Извини, по-кошачьи не понимаю, — дверь закрывается за выпрыгнувшим в неё парнем. Юнги вздыхает, гоняя палочками остатки лапши в картонной коробке. От этого занимательного занятия отвлекает усмешка Хосока, что поднимается со своего места, чтобы достать полотенец для уборки из шкафчика. — Я закончу пораньше у Юки и помогу тебе. Не вешай нос. — Правда? — глаза тут же загораются бликами от яркого освещения, а по лицу расплывается волна приятных ощущений от чужой помощи в виде улыбки. Хосок улыбается в ответ и щёлкает указательным пальцем по кончику юношеского носа. — Правда. Доедай спокойно, не торопись.       Лапша стынет на столе, пока в голове крутятся три слова. Эти же слова Юнги ловит в воздухе, захватывая их случайно во время отдышки, когда гоняет мяч по полю, их же выглядывает в хороших и плохих снах и трещинах в потолке после пробуждения. Слышит их изо дня в день в хорошо знакомом голосе, знает, как они могут звучать по-другому — когда-то «Тебе малиновый чизкейк?», иногда «Хорошо спал сегодня?», порой «Я тебе помогу». Их, слов, десятки и сотни вариаций, звучащих совершенно по-разному, не похожих друг на друга, но несущих одну единственную суть: Я. Тебя. Люблю.

* * *

— Так значит, это наш стажёр. — Он уже может считаться полноценным работником, тётя.       Юнги вскидывает голову, поворачивая её в сторону Саши. Она была последней, от кого можно было услышать что-то подобное. И не похоже было, что девушка насмехается или сильно преувеличивает. — Он всегда приходит вовремя, отлично справляется с открытием и закрытием смен, как и с основными своими обязанностями, — Саше не составляет труда зарекомендовать для хозяйки заведения юношу в лучшем свете, пока сам он скромно тянет улыбку. — И с котами ладит. — Что насчёт кофе? — Кофе… С этим тоже проблем нет, — складывая руки перед собой, Саша демонстративно поворачивается к Юнги. — Да?       Юноша запоздало мычит, ощупывая пальцами тетрадку в кармане брюк. Тётя Ан удовлетворённо кивает, идёт к бару и жестом подзывает за собой. Все собравшиеся сотрудники поворачиваются через плечо неторопливо, но чётко, как солдаты в армии, пропускают Юнги вперёд, но тот неловко тормозит, не понимая, что от него хотят, пока Хосок не подталкивает между лопатками мягким касанием ладони. — Она попросит на твой вкус, — тихий шёпот в виде подсказки приходится прямо в ухо. — Сделай что-нибудь, что хорошо знаешь, не мудри.       Наспех кивая, Юнги выпрямляется, когда тётя Ан поворачивается, приглашая жестом за бар. Пока наблюдатели и жюри в лице тётушки переговаривали о погоде между собой, Юнги мысленно благодарил коллег за своеобразный отвлекающий манёвр — он успел положить тетрадку в слепую зону со стороны зала. Открыл рандомную страницу с записями тёти о кофе и вкусовых сочетаниях, сопоставил свои действия с результатом, который должен получиться, и поймал себя на трясущихся руках уже в процессе. Как бы не перебить молоко, как бы не сжечь кофе, как бы не напортачить с рисунком молочной пенкой на поверхности готового напитка — как бы сделать так, чтобы за простой, ничего не решающий кофе, его не выгнали отсюда.       Юнги в целом не понимал, почему тревожные мысли такого характера посещают его голову. Его штраф почти перекрыт, остались сущие мелочи, следующая зарплата значительно ощутится в кармане. К тому же, мама не настаивает на работе, наоборот, всё ещё волнуется, дожидается дня, что станет последним рабочим для воспитанника. А Юнги уходить не планирует. Но, если уж на то пошло, то и влюбляться он не планировал.       За рассуждение над мыслями Юнги упускает момент, как отдаёт готовый напиток в руки тёти Ан. Та благодарно кивает с улыбкой, а весь этот момент заставляет замолчать коллег в ожидании снятия пробы. Краткие переглядки с Юнги чередуются по каждому. Даже кондитер, на которого никак не повлияет отсутствие юноши в зале, нервно жуёт нижнюю губу. Тётя делает первый глоток. Молочная пенка остаётся на верхней губе, она с подозрением щурится и оглядывается через плечо, от чего сотрудники сразу выпрямляются, отводя взгляды по сторонам. — Что ты туда добавил, милый? — мягко интересуется тётя, поставив чашку на блюдце.       В её голосе Юнги пытается прочитать недовольство, в хрипоте перебор с ванильным сиропом, по глазам определить прожарку кофе, но вместо этого смотрит на Хосока. Тот кивает, будто читает юношеские мысли. Юнги поджимает губы, опуская глаза в поверхность барной стойки. — Частичку души.       От того, насколько невнятно и тихо он это сказал, некоторое время уходит на молчание, чтобы повторить в голове услышанное и тогда уже дойти до сути. Хосок приподнимает брови, переглядываясь с Тэхёном, Саша вздыхает, потирая переносицу пальцами, тётя Ан молчит. Юнги ударяет в мыслях по лбу. — Что ж, — хозяйка лаконично усмехается. — Буду рада видеть и дальше тебя в рядах своих сотрудников, милый.       В кратком выдохе за спиной тёти Юнги распознаёт облегчение Саши и улыбку Хосока. Тэхён кратко хмыкает, складывая руки на поясе, и всё это похоже на обряд посвящения, который Юнги спокойно прошёл. Тётя Ан проверяет котов ещё некоторое время, треплет за щеку кондитера Юки и покидает кафе, обещая вернуться через пару дней. Она вернулась в город и теперь будет чаще заходить в гости. — Ты молодец. Что приготовил? — Раф на кокосовом с ванилью. Это было в её тетрадке.       Уважительный кивок от Тэхёна воспринимается за должное. Хосок закатывает глаза на его жест из вежливости, отталкивает бок, а Юнги обнимает за плечи, пока Саша со стороны тараторит про работу на постоянной основе, карьерный рост. Что именно — Юнги не слушал. Думал только о том, насколько реально остаться работником кото-кафе.       Дни шли так обычно, что можно было и не подозревать их ни в чём. Привычные въевшиеся в память улыбки, звон колокольчика на входе в кафе и смеха детских голосов в приюте — всё как всегда. Но где-то в этом был подвох, что-то определённо было не так, и что именно, Юнги пока не понимал. Искал везде — заглядывал под кровать, в тёмные уголки шкафчика в комнате отдыха, за углом соседнего здания после закрытия, и даже прямиком в окне из своей комнаты ночью, вдруг сработает вариант «Хочешь что-то спрятать, прячь на самом видном месте». Но дни всё ещё не сдавались. Они были молчаливы, спокойны и абсолютно неподозрительны.       На свою зарплату Юнги купил духи. Это был первый парфюм в его жизни, первый настоящий, во флаконе, с крышечкой для транспортировки, эмблемой и прекрасным запахом. Три пшика пришлись на изгиб шеи и запястья. Он трепетно растирал россыпь запаха по коже, не сумев сдержать улыбку в отражении зеркала, и сам не заметил, как эта улыбка начала дрожать, а перед глазами появляться мутная пелена.       Этот парфюм совсем как тот, что у Хосока, но пахнет иначе. Должно быть, на хёне он смешался с запахом тела, геля утреннего душа и зёрнами кофе, а от Юнги всё ещё веет скошенной травой с футбольного поля, тёплым молоком и только выстиранной одеждой. Запахи такие похожие, но такие разные. И если он переедет в другой город, это будет единственным, что останется. Чтобы об этом не думать, Юнги начал работать больше. И это было его критической ошибкой.       Перепутанные заказы, задержки в отдаче, один раз даже наступил на хвост коту, за что извинялся двадцать минут в комнате отдыха. Саша злилась. Пока она отчитывала Юнги на закрытие смены, перечисляя все вычеты за счёт разбитой чашки и блюдца, Тэхён закрывал ему глаза, а Хосок уши. — Ты только недавно зарекомендовал себя тёте! Как можно сразу так косячить? Руки развязались? Так я тебе их обратно связать могу! — Саш, ну чего ты так… — тихо бормочет Хосок, притягивая младшего ближе к своему плечу. — Просто день плохой. У тебя тоже такое бывает. — Нет, — отрезает девушка, хлёстко кидая чек на стол. — Не бывает.       В момент молчания она смиряет взглядом каждого. И Тэхёна, что не отводит взгляд, и Юнги, что свои глаза опустил, и Хосока, что немым зрительным контактом просит быть мягче. Не прощаясь, она снимает фартук на ходу в раздевалку, и вскоре покидает кафе. — Вам помочь смену закрыть? — тихо спрашивает Тэхён, осматривая стены заведения. — Не нужно. Мы справимся. Иди домой, — устало улыбается Хосок. Ким кивает и вскоре в помещении остаются двое, не считая котов.       Юнги молча принимается за работу. Вместе с невидимой пылью стирает голос злой Саши из памяти, вместе с кошачьей шерстью — обиду и грусть. Старается, по крайней мере. Хосок его не трогает, понимает по задумчивому лицу, что момент не из лучших, нужно какое-то время на обдумать, поразмышлять, прийти к выводу, с которым Хосок либо согласится, либо поделится своим мнением. Но Юнги сам начинает говорить, когда старший подходит узнать про котов. — Я ведь стараюсь. Правда стараюсь, это моя первая настоящая работа и я делаю всё, чтобы…       «Чтобы что» он не сказал. Сам до конца не определился. Чтобы заработать денег? Если честно, и без них спокойно жилось. Чтобы почувствовать себя взрослым? Юнги давно понял, как время скоротечно и хотел бы подольше оставаться подростком. Касанием ладони до плеча Хосок молча предложил не заканчивать. Он и так всё понял. Они всё поняли. — Я вижу, как ты стараешься. Просто Саша немного не в духе сегодня. — Сегодня, вчера, завтра, она всегда не в духе! — бросая тряпку на стол, Юнги прочёсывает пятёрней волосы на вдохе и оставляет ладонь на затылке на выдохе. — Если Саша продолжит меня ругать, тётя Ан поймёт, что я не такой уж и хороший работник… — Ну-у… Ты же не планировал оставаться здесь надолго, разве нет?       Не планировал. И кота воровать не планировал. И влюбляться в Хосока тоже — не планировал. — Да уж… Ладно, не будем о грустном. Надо смену закрыть, — натянуто улыбнувшись, юноша выскальзывает из-под руки Хосока, снова берясь за тряпку для уборки. — Юнги… — Ты предлагал помощь? Можешь, пожалуйста, верх окна помыть? Я не дотягиваюсь, — шаг за шагом к окну, по пятам хён, шумно вздыхая практически в затылок. — Юнги, послушай. — Я бы и сам смог, но в прошлый раз свалился с подоконника и…       Юноша не договаривает, вместо слов наглядно демонстрируя язык и морщинки на переносице, когда поворачивается лицом. Хосок на эту гримасу не улыбается, как бывало обычно, не покачивает головой. Вместо него усмехается Юнги, пряча глаза под чёлкой от пронзительного взгляда. Правая рука на юношеском запястье, сдерживает порывы закрыть лицо, левая — поднимает чёрные пряди со лба, обнажая не глаза, но душу. — Ты устал, Юнги.       Он кусает губы, так, что посередине нижней появляется покраснение из сухой трещины, смотрит вниз, пока на подбородке, в намёке настроить зрительный контакт, не появляются пальцы. — Ты устал и это нормально. Всем не угодить. Ты делаешь всё, что в твоих силах и это хорошо. Всё будет хорошо.       Юнги думал, мыслил, размышлял об этом, но всё не по-настоящему, лишь так, как будто бы «а что, если», после которого всегда следовало «да не, бред какой-то». Но слова, произнесённые вслух, а не в своей голове, другим голосом, а не своим собственным, режут больнее всякого клинка. Юнги не сдерживается. Насильно опускает голову, пряча в ладонях шумный всхлип. Хосок обнимает, словно укутывает в одеяло, держа за затылок и плечи. — Всё будет хорошо. Повтори это шестнадцать раз.       Бормотание юноши в грудной клетке Хосока и так не понятно, так ещё и заглушается ладонями и хлюпаньем носа. Вместе с солнцем за горизонт уходили и слёзы Юнги, вместе с окончательной темнотой наступало его спокойствие, молчаливые объятия, пока не «хватит», разрушенное последним, шестнадцатым «Всё будет хорошо».       Себе он не верил. Сколько бы не повторял мысленно, идя домой под боком хёна, оттягивая момент возвращения в приют до неприличного. Даже зная, что нужно успеть принять душ, быстро закинуть в себя подогретый мамой ужин в пустой столовой и хорошо выспаться перед следующим днём, который легче, чем сегодняшний, быть не обещает. Они, следующие дни, если честно, вообще ничего не обещают. Синоптики будущего Юнги будто взяли резкий отпуск, из которого вернутся не скоро, если вообще вернутся. И остаётся только гадать, будет ли завтра дождь из обидных слов и нужно ли брать зонтик в виде безразличия, а вдруг и вовсе грянет гром неудачи, за которым последует гроза нравоучений. Юнги только научился уверенно стоять во время бури эмоций и не терять головы при шторме из бабочек в животе. А тут новые перемены погоды в его маленьком шатком мирке. — Помни, всё будет хорошо, ага?       На прощание Хосок целомудренно целует в лоб и долго обнимает у дверей приюта так, будто никто не увидит. Юнги ощущает лёгкий озноб по конечностям, часто кивает, стискивая торс старшего в своих руках, и шустро скрывается за дверью, едва ли не забыв мазнуть губами по щеке. Матушка уже заждалась, должно быть. А может, уже отправилась в свою спальную комнату, или снова сидит за какими-то непонятными документами в кабинете, не жалея глаз и пересиливая головную боль. Учитывая оба случая, Юнги снимает кеды и ступает по полу мягко на цыпочках, минуя выученные за годы скрипучие половицы. — Юнги, милый, ты?       На лестнице от уставшего, но ласкового голоса юноша останавливается. Опускает напряжённые плечи и без страха, даже не подумав о сюжетах фильмов ужасов, что начинались примерно так же, оборачивается. — Прости, задержался.       Стоя перед мамой, вину можно было почувствовать за всё. За опоздание, за недоеденный обед, за политические проблемы в стране. И сейчас не исключение, Юнги стыдливо опускает глаза, пока матушка поднимается по ступенькам неторопливо, оттягивая момент. Он знает — ругаться она не будет. Уши и затылок останутся целыми, нервная система без психологических травм, но он всё равно ожидает. Молчание воспитательницы заставляет ожидать. — Я хотела тебе кое-что сказать, Юнги…       Обычно «кое-что» говорят в более удобной обстановке. В спальной комнате, в кабинете, в кресле у камина или той же столовой за ужином. Но мама решила ограничиться лестницей, сочувствующим взглядом и поджатыми губами, от чего Юнги и сам сжимает свои в тонкую полоску, метаясь в догадках, что именно ему делать дальше — брать зонтик безразличия или направлять все силы в ноги, чтобы устоять? — Господин и госпожа Пак… — Что они?       Он бесстыдно перебивает, переходя на шёпот, а мама упирается ладонью в перила, с ноткой укора склоняя голову на бок — сколько раз говорила, что перебивать неприлично. Юнги в качестве извинения кивает, опуская глаза. — Они начали собирать документы на твоё усыновление.       Нахлынули и дождь со штормом, и ураган, и буря. Юнги хватается за те же перила пальцами, как за спасательный круг, сжимает, словно дерево могло сжаться под его натиском. Поднимает глаза с бессмысленным взглядом, всем видом изображая то, что понимание происходящего в них есть. — Это значит, я перееду в другой город? — Если никто не усыновит тебя раньше, чем они, то да. А это… — Нереально, — Юнги снова перебивает, со вздохом упираясь лбом в перила, но на этот раз мама только кивает, кладя ладонь между юношеских лопаток. — Я уеду от тебя, от ребят, от Хосока… — Всё будет хорошо.       Про то, как быстро найдётся общий язык с новыми родителями, о хорошем поступлении в университет и новую, лучшую жизнь, Юнги не слушал. За каждым словом мамы мысленно повторял только изученное «Всё будет хорошо» и с каждым разом его голос в голове всё больше менялся на голос хёна. И, как только в тембре окончательно узнавались его нотки, Юнги поднялся в комнату, оставляя воспитательницу без пожелания добрых снов, себя без ужина, понимания в дальнейших действиях и надежды.