Луна Предателя

— Которая теперь луна? — Вроде бы черная.

                    ***                      

Под покровом ночи во дворце раздавались чудовищные крики, вынуждая всех праведных мусульман заточить ножи поострее и усердно молиться за молодую госпожу. Султанша от страшных болей будто бы пыталась разодрать себе живот ногтями — сам он посинел он перенапряжения, будто бы готовый лопнуть вместе с нерожденным ребенком. Ноги сильно отекли и больше она их не чувствовала. Младенца будто бы по кускам вырывает сам дьявол из её чрева, под гнусные смешки злых джинов. Акушерки возятся вокруг нее битый час — госпожа потеряла счет времени. В голове она пыталась вспомнить хоть какие-либо молитвы, но из её уст что и дело только вырывались проклятья. Помещение вновь и вновь заполнялось её криками и жалобным мяуканьем, подобные, может, забитой кошке с дюжиной котят в пузе, но только не ей. Её первые роды не должны были быть такими. Да и готовили её совсем готовили к другому… «Я уверена, ты полюбишь это дитя как только возьмешь на руки», — писала в последнем письме сестра Айше, вот только Фатьма вряд ли сможет его подержать. Ей бы скорее вырвать его и отдать это чудовище на растерзание дворовым псам. — «мои дети истосковались по тебе, мы приедем навестить тебя после родов, Фатьма!» — только доживет ли она или хотя бы отродье Ахмеда-паши до этого момента — она не знала. Фатьма несколько раз проваливалась в обмороки от непрекращающихся болей, но Аллах помилуй — он всё не давал ей спокойно умереть. Он заставлял уже несколько часов переживать подобные страдания, отделенные только женщинам. — Да ощути же ты такую же боль, на которую обрел меня!… — сбитым голосом выкрикивала она. — Вылези же ты наконец, вылези! В сознание она пришла, когда старая лекарша грубо залезла ей под подол османского кроя платья. Она чувствовала, как старуха отреклась в этот момент от нее и пыталась спасти этого нерожденного монстра, застрявшего у нее во чреве. Кроме невыносимой боли неудачных родов, у нее добавилась страшная агония от руки этой бабки, вырывающей с корнем малыша за ноги. Самый яркий, самый чудовищный крик должны были слышать во всей округе этого проклятого города. Фатьма наконец почувствовала холод не только в ногах — вместе с мерзким запахом собственной крови, она почувствовала облегчение. Она умерла с горькостным словом на устах, проклиная и чудовище, которого так отчаянно не хотела породить, и пашу, заделавшего ей этого монстра. Младенец, оказавшийся мальчиком, был уже синим, как и его ныне покойная валиде. Собакам, по искреннему желанию матери, его не бросили. Ахмед-паша, помолившись за покойных супругу и сына, повелел отвести тела умерших в Константинополь, а сам принялся писать письма султану и его горячо любимой супруге.                           ***                Ночуя в покоях своего мужа-султана, Кёсем всегда забывала про покой. Она уже и не пыталась заснуть после их мгновений страсти, в отличие от Ахмеда, который во сне сжимал её в объятьях пуще некуда, причиняя некий дискомфорт. Его часто морозило по ночам — лекари уверяли, что это от переживаний, и поэтому ей, как жене заботливой, наказывали следить за ним и его состоянием ещё тщательнее, чем она делала это до этого. И всё же странности в поведении своего мужа-султана, как бы она не старалась, не замечать было всё сложнее. Безусловно, управление государством — дело нелегкое. Но раньше, когда на его бороде ещё только-только проклевывались седые волоски, а он был молод, его веселость и смелость мало кто мог оспорить. Уважаемые беи и паши знали его как падишаха в меру праздного, уважающего и почитающего искусство (в особенности музыку и пение, которыми юная Анастасия в свое время его привлекла), но с возвратом он стал порядком угрюмее; превратился из молодого и яркого в подозрительного и мнимого. Кёсем могла бы принять и его нынешнюю излишнюю придирчивость к каждому, частые странные кошмары, от которых он подолгу не мог отойти по ночам, но та тревога, сковывающая его при виде их собственных сыновей… Кёсем, к своему ужасу, передавалось состояние своего беспокойного супруга: она была извечно бледна, и совсем исхудала, но была всё так же была красива и нужна Ахмеду. У султанши не было ни дня продыха в тяжести её управления гаремом и вакфом, забот с государственными мужами и собственными детьми, а так же непрекращающимися попытками развеять султана Ахмеда: чтение книг, всё то же пение и ночи любви всегда отнимали у неё последние силы. Он мог как звать её, так и приходить сам, слыша томные воздыхания молоденьких наложниц, когда он проходил рядом. Едва ли Кёсем обижала эта близость между ними, но легче от этого явно не становилось: последние две беременности закончились выкидышами, и хасеки-султан молилась, чтобы Аллах больше не даровал им такого горя. Молилась, чтобы Ахмед избавил её от такой тяжести, чтобы Аллах не даровал им более детей, так как знать, что твой малыш покинул этот мир, не вдохнув его воздух, не услышав голоса своей валиде было слишком тяжким испытанием. Её тело, пусть и обремененное частыми беременностями, оставалось по-прежнему привлекательно для султана, несмотря на столько лет. Гевхерхан, её дочь, с недавних пор жившая с ними, хорошо раздобрела после своих первых родов и постоянно говорила, что это благодать Всевышнего к её венценосной матушке — даровать ей столь утонченную фигуру, поддерживающую свою первоначальную форму, несмотря ни на что.  Ахмед вновь дернулся, нахмурив густые брови, и прижался к ней еще сильнее. От него исходило приятное тепло, и Кёсем, снисходительно улыбаясь, погладила его по отросшим темным волосам. Рассвет, через щелки дверей террасы, пробивался сквозь непроглядную тьму и женщина почувствовала, как боль резко сводит низ её живота. Часто дыша, она аккуратно встала с султанского ложа и побрела на холод той самой террасы, в надеждах на лучшее. Прикрыв дверцы, она позволила себе тихий болезненный стон, сжав со всей силы живот. Хаджи-ага, всё крутившийся у покоев султана Ахмеда, в ожидании пока его господа проснуться, услышал это и побежал на террасу. — Султанша, султанша моя, что с вами? — встревожено зашептал он. — Мне стоит позвать лекаря, султанша? — Нет, — спохватилась она, шагая с ним под руку в свои покои, пока не проснулся гарем, а вместе с ним и султан, — нет, не смей. Пусть принесут одежды, и никому не слова, ты меня понял? — Понял, султанша моя, — отозвался тихим эхом в каменных коридорах, — понял.

             ***               

Кёсем, уже оправившаяся от сегодняшнего недомогания, улыбнулась тихой шутке своего супруга. Мужчина взял её под локоть, продолжая шествие к покоям своего младшего брата шехзаде Мустафы. Ахмед был привычно задумчивым — он сильно волновался за Мустафу, как впрочем и сама Кёсем. Ему становилось хуже с каждым днем. Слуги каждый раз передавали неутешительные речи: Мустафа то заливался безумным смехом, поедая каштаны, то его бросало в дрожь и слезы, и он прятался в углы своих просторных покоев, умоляя не убивать его.  Однако когда матушку свою, Халиме-султан, он перестал узнавать и только пугался, женщина не смогла вынести подобного. Халиме на протяжении нескольких лет чахла и таяла на глазах, и год назад спокойно умерла в своих покоях.  Мустафа не мог вспомнить никого, исключая разве что своего брата-повелителя Ахмеда и его законную супругу Кёсем. В руках её служанка несла каштаны, которые Мустафа так любит. С каждым поворотом, приближаясь к кафесу, Кёсем становилось всё более страшно.  Она забрала у хатун емкость, и зашла вслед за Ахмедом. Покои Мустафы были отчего-то ужасно темными, так как вынести света он не мог; повсюду был пергамент с нарисованными жирным грифелем кораблями. Сам шехзаде спал, когда Ахмед, заинтересовавшись разбросанными рисунками, случайно выронил их. Мустафу этот звук разбудил, и он резко поднялся, испуганно оглядывая нежданных гостей. Женщина быстро подбежала к Мустафе, разгладив его локоны, как родным сыновьям, и поцеловав в висок. — Мустафа, наш милый брат, — неожиданно проронила Кёсем, глядя её улыбка вмиг успокоила шехзаде, и он с тенью сомнения назвал имя своей сестры. Ахмед же, разглядев все зарисовки брата, подошел к ним, но вот при его виде глаза Мустафы вновь начали походить на безумные. — Не подходи, уйди, прошу тебя! — он схватил Кёсем за запястья, оттолкнув назад, и взмолился к недоумевающему падишаху. — Я не покушаюсь на трон, он мне не нужен, я клянусь! Дильруба, прошу, спаси меня! Аллахом вам клянусь, я не покушаюсь на трон! Сердце Ахмеда, омываемое багровой кровью, горько заболело, а ноги подкосились. Его невинный брат… как же ему плохо. Он их не узнал… даже их не узнал.  — Или ты… — вдруг задумался Мустафа. — Я вас видел. Но ты не Дильруба, нет… где же я тебя видел? — вдруг внезапно разгладил её локоны безумец, ощутив наконец знакомый сладкий запах. — Кто вы? — Кёсем. Её имя — Кёсем, брат, — отозвался Ахмед. Мустафа тепло улыбнулся, повторяя её имя про себя, будто бы пытаясь не забыть. «Кёсем, Кёсем, Кёсем…» Сама же госпожа натянуто улыбнулась, протягивая каштаны. Шехзаде, словно ребенок, обрадовался и принялся вдыхать их запах — запах беззаботного детства. Рядом с любящей матушкой, почему-то не навещавшей его давно, заботливой сестрой и… — Ахмед, брат, это ты? — султан закивал головой и без опаски приблизился к младшему братцу. Он присел с другой стороны от Кёсем. Супруги наблюдали за уплетающим каштаны парнем и вслушивались в его нескончаемые монологи. Кёсем, нежно улыбнувшись его долгожданному спокойствию, убрала спутанные золотистые локоны с его лба. Мустафа, оплетаемый странными чувствами, схватил её за руку. Рассматривая холеную ладонь и крайне аккуратно общипывая ее, он деликатно поинтересовался, — Ты родила его? Они шептались, что нет, но я не поверил. Ты родила ребенка? Глаза султана и его жены наполнились влагой от осознания: ему ведь никто и не сказал. Последний раз она приходила с огромным животом, вот-вот готовая разродиться. Мустафа, изначально испугавшийся, после начал шутливо о ней заботиться и спрашивать о её самочувствии. Она всегда цвела в беременность: всегда худая фигура наполнялась новой жизнью, её холодные бледные щеки приобретали здоровый румянец, и тело Кёсем с радостью принимало иные формы — округлые, становясь мягче. Ахмед, как и прежде, одаривал её подарками и особым вниманием. Малютки близнецы скакали вокруг нее, не давая проходу, как и прежде, а из санджаков приходили письма разъехавшихся сыновей и дочерей: «…да будут Ваши роды легкими и удачными, валиде!…» — строчка из письма её милого первенца шехзаде Мехмеда. «…Аллах спустя годы благоволит Вам с отцом-повелителем, матушка!…» — её взрослый Осман одним из первых узнал об этом. «…мы с моим мужем каждодневно молимся за Ваше с повелителем дитя!…» — письмо же Айше пришло за пару дней до трагедии.

***

Письма от Мелек Ахмеда-паши пришли им с султаном Ахмедом, когда они изволили завтракать на террасе её гаремных покоев. Она и до этого чувствовала себя не очень хорошо, и только почтение и мольбы супруга смогли вывести её на свежий воздух. Блюда были искусными, и нежданный аппетит вскоре проснулся. — Ребенок в твоем животе набирается сил для скорой встречи с этим миром, Кёсем, — с теплой улыбкой находил это уместным султан. Вдруг он помрачнел, замечая. — Ты слишком изнеможенна для родов.  — Мои годы не те, Ахмед, — с дерзостью заметила Кёсем-султан. Сегодня ранним утром её вырвало ужином, и здоровья ей от такого привередливого дитя явно не прибавлялось. — Даже юницей мне давались последние месяцы с тяготой. Ты слишком строг ко мне.  Прежде чем осажденный султан сумел извиниться, в покои вошел встревоженный Хаджи-ага, с двумя письмами в руках. Как только она раскрыла свое, содержание привело госпожу в ужас. «Госпожа, не знаю как то вышло, но моя верная подруга и дражайшая супруга, Фатьма-султан, не смогла в срок разродиться нашим ребенком. Акушерки на протяжении многих часов пытались ей помочь, но султаншу смутили бесы, обитающие в её чреслах молитвами неверных, и она предстала пред Аллахом утром первого дня пятого месяца в пятницу. Наш-таки уродившийся младенец, названный Ибрагимом, умер, так и ни сделав свой первый вздох, ни закричав ни разу. Их тела скорейшим картежом увезут в столицу, чтобы предать земле в Голубой мечети. Да помилует Аллах их души…» Не дочитав и до половины, она почувствовала острую боль в животе. За пару мгновений она стала невыносимой настолько, что Кёсем мигом выкрикнула лекарей. «…не смогла в срок разродиться…» Ахмед, подхватив её ослабшее тело на руки, сумел донести до второго этажа, бережно укладывая на кровать. В его глазах читался и страх за любимую супругу, и боль от внезапной потери дочери.  — Фатьма, моя Фатьма… — по напудренным щекам стекали слезы горя, оплакивая одного ребенка, и слезы невыносимой боли, доставляемую другим. Вновь крик, и Ахмед целует ей руки, а в голове всё одна мысль, пугающая его больше всего на свете, присущая малым детям, которые быстро отнекиваются, вдруг ведь сбудется. «Только бы не умерла, только бы жива осталась…» Нерасторопные слуги смеют выпроваживать его из покоев, где вновь и вновь доносятся крики Кёсем.  «…предстала пред Аллахом…» Тогда из её чрева породилось бесформенное «чудовище»: у него не было ни глаз, ни зубов, но после гаремные женщины шептались, что и вместо сердца у него была огромная дыра с могильными червями в знак смерти Фатьмы-султан. В тот день они потеряли сразу двоих детей. Имя новорожденному, и сразу умершему, дали женское — Ханзаде-султан. Ахмед, как только узнал, хотел назвать в честь почившей Фатьмы, но Кёсем не позволила так издеваться над умершей дочерью, и сразу же потеряла сознание, очнувшись лишь через пару дней.

***

— Родила. — голос Кёсем, вопреки хозяйке, дрогнул и она инстинктивно схватилась за живот, тяжко сдавленный корсетом. — Она отправилась к ангелам на небеса, вместе с моей Фатьмой. Мустафа закивал, будто бы на самом деле лишь подтвердил свои ужасающие догадки. — Он сказал, что ты его не родишь. А я не поверил. Они сказали, что ты умрешь с младенцем во чреве, а лев и не вспомнит. — зашептал Мустафа. — Но они ошиблись — он родился, а ты жива.  — Кто сказал тебе такое? — замотал головой удивленный Ахмед. Он был поражен этим нахалом, который не только распускал эти бессовестные слухи, оскверняющие его, его жену и их покойного ребенка, но и делал это при его ополоумевшем брате. — Кто посмел? Мустафа не обратил внимание на старшего брата, а приложил руку к животу хасеки, пока она всеми силами сдерживала слезы. Он жалел её, принес слова утешения, на какие был способен. Младенца уже похоронили, но присутствовать на похоронах Фатьмы-султан и её султанзаде, он буквально взмолился.

***

Позже, возвращаясь обратно в султанские покои, они остановились у колонн. У них завяжется разговор двух сердец, чьи раны расколупали и добавили в них соли. — Я отрежу им языки, чтобы неповадно было такую грязь обсуждать! — в гневе промолвил султан, озираясь на бедных хатун, которые несли лекарства своему шехзаде. — Мустафа и без того боится немых палачей — не внушай ему лишний страх, молю тебя.  Ахмед рукой указал на дальнейший путь, на что его любимая только отмахнулась. — Прогнить в сухих стенах этого дворца я всегда успею. — выждав паузу, она еле слышно вздохнула. — Скоро прибудут остальные наши дети. Я скучаю за каждым из них, каждый день мечтаю их вновь обнять… — Совсем скоро похороны. Мурад от тебя не отходит, словно малютки-близнецы. Не сомневаюсь, другие последуют его примеру. — при воспоминании Мурада, который со дня своего прибытия из санджака не отходил от нее ни на шаг, она горько улыбнулась. Забота, которой её окружили, помимо вездесущей и душащей опеки султана, была так приятна и родна ей. Мурад следил за её самочувствием, за её состоянием и настроением, и безустанно справлялся об её здоровье. Вечерами он пренебрегал своей новой любимицей и допоздна оставался у неё. Новость об её неудавшихся родах вызвала у него невиданный ранее страх — потерять свою валиде. Потому он первым прибыл, и вскоре крепко обнял её, внушая защиту и поддержку.  — Дай Аллах, все свершиться уже скорее. Каждый день я оплакиваю своих детей, и не могу так жить больше, Ахмед. Я не могу… — она запнулась, не зная, стоит ли поднимать эту тему. Ахмед встрепенулся и нахмурился. Видя удивительную нерешительность Кёсем, он раздраженно произнес: — Раз тебе плохо в покоях, отправимся в сад. — Воздержусь. Голова помутилась, мне стоит отдохнуть. Я приду, как смогу, повелитель. — без поклона она быстрее удалилась в свои покои, чувствуя очередной приступ рвоты. Ахмед проводил её взглядом. 

***

— Твоя фаворитка, — сделал акцент, — уверена, что это так? — подозрительно спросил Касым, чуть ли не в сотый раз. Но злобный взгляд Мурада он не смог вынести и умолк в своих сомнениях. — Я могу поручиться за Айше, если ты этого так хочешь. Гаремные курицы сказали ей, что Дильрубу можно не ждать на похоронах. Отец чересчур зол на нее из-за её брака, всё не может отойти. — Касым улыбнулся добавленному чуть тише. — И, о Аллах, сохрани подобную ясность ума нашего отца в дальнейшем… Мурад вышагивал по бесконечным коридорам Топкапы вместе с надоедливым младшем братцем. Утром, матушки, к которой он так спешил, в покоях не оказалось, но у дверей он столкнулся с Касымом. Он быстрее спохватился и они болтались по дворцу с самого утра. Матушка с отцом, что удивительно, будто бы испарились, и им ничего не оставалось, кроме ожидания.  — Как валиде? Ты был с ней до вечера, ей уже лучше? — поинтересовался Касым. — Её часто мутит, скручивает живот и мучает тоска, пусть она и скрывает. Горе не отпускает её. — «Я должен был быть рядом» — вдруг подумалось ему. — «Как никто другой был должен был быть рядом». С ней был отец. Их отношения для Мурада всегда были чем-то недосягаемым, практически святым. С момента рождения его брата Баязида от другой женщины, отца, который до этого бывало найдёт себе новую фаворитку на пару ночей, будто бы подменили. Он был лишь с матерью, клялся ей в вечной любви, а она, благословенная Аллахом, исправно рожала ему детей. До своего отъезда он помнил полных сил и любви родителей. Однако когда он вернулся, застал подозрительного отца и потухшую мать. Валиде была рада ему, бесспорно, но насчет отца он не был так уверен: его излишняя придирчивость к его методу управления санждаком, и взгляд… совсем не добрый взгляд. Наполненный чем-то непривычно злостным, непонятным в глазах Мурада подозрением.  Вдруг их тишина была разбавлена удивленным возгласом Касыма: — Баязид? — шехзаде, сначала не заметивший единокровных братьев, обернулся на зов младшего.  — Добро пожаловать, Баязид. — сухо добавил Мурад, смотря на неловкую улыбку шехзаде. — Я искал вас, — попытался оправдаться от насмешливого взгляда Касыма и раздраженного вида Мурада. После он добавил, — отец-повелитель приказал явиться в султанский сад.  Мурад тихо кивнул и они двинулись в недолгий путь. Захотев избавиться от глупой тишины и напряженности в воздухе, Баязид попытался начать диалог. — Я поздно получил письмо из столицы, иначе бы мы прибыли раньше. — Твоя валиде тоже приехала? — покосился на него Касым. Баязид утвердительно кивнул, и бросил бессмысленную затею. Через несколько минут они добрались до сада, где уже стоял отец. Он разговаривал с каким-то крепким агой из корпуса янычар. При виде сыновей он насупился еще больше и отпустил воина, и беспокойно оглядел их: Касым, его бесспорный любимец, низко поклонился и легко улыбнулся, так же оглядывая своего отца; Баязид же робко поздоровался с ним, желая долгих лет жизни, и старался не поднимать глаз; Мурад же нескрываемо удивился, не видя рядом с отцом матушку. Тут же с его уст слетел ожидаемый вопрос. — Твоей матушке дурно, — отчего-то его слова застряли в горле, и только прокашлявшись, он смог договорить, — я не стал обременять её прогулкой.  — Да пошлет Аллах здоровья Кёсем-султан, — вежливо добавил Баязид, избегая сверлящих взглядов братьев. Мурада же переполняли волнения. Он не смог долго находиться рядом с младшими братьями и отцом, думая, как же там валиде. Ей вновь стало плохо. Она, должно быть, опять выгнала всех, оставаясь наедине со своим недугом. Вспомнив, как в прошлый раз ее прихватила сильнейшая боль в животе, и как плохо ей тогда было, он не мог дальше изводить себя. Хитростью сумев отлучиться, он поспешил в гарем. Евнухи встретили его молчаливым взором, а наложницы в миг выстроились в ряд, трепетно разгладив складки пестрых платьев, будто бы их вид от этого стал лучше. Их тихие шепотки доносились и в сторону его фаворитки - Айше, албанки с милым лицом. Она, по его высочайшей просьбе, слушала гаремные слухи, а после, когда Мурад возвращался в покои, где она уже ожидала его, рассказывала то, что могло быть важным.  Преодолев лестницу, он вскоре подошел к главным покоям гарема, охраняемым тучей слуг. Одна из них - Мелике-хатун, как раз выходила из покоев Кёсем-султан и явно была чем-то обеспокоена.  — Шехзаде, — хлопотливо произнесла она, нервно подрагивая, — Вам лучше прийти позже, шехзаде, — но Мурад, не обратив на ее слова внимание, вошел в покои, услышав только, — госпожа не желает никого видеть! В покоях царила своя атмосфера — непривычно темная и беспокойная. Парень тут же увидел согнувшуюся в судорогах боли матушку. Она была в темно-синем платье, а на голове женщины красовалась ужасно увесистая корона. Корсет для такого громоздкого платья, должно быть, ей ужасно давил. Как только Кёсем бережно коснулась рука приблизившегося сына, она выпустила из себя болезненный стон. Само мироздание перестало быть чем-то важным, волнующим, когда его матушка подвергалась подобным пыткам собственного тела. — Уходи, Мурад, — утомленная подобными обострениями, прошептала она, — …уйди же! — Мурад уже думал взять её на руки и отнести на второй этаж, но она, окончательно обессилев, прижалась к нему, с силой сжав ворот дорого расшитого кафтана, а потом и вовсе потеряла сознание, упав ему в руки. С её светлых глаз упали слезы.  Шехзаде донес её до тахты, где она изволила принимать его раньше, и аккуратно положил темноволосую голову на мягкие подушки. Кожа матушки показалась ему донельзя бледной, а женские губы потеряли свой будоражащий сознание оттенок. Мурад принялся поглаживать её по лицу, тихо повторяя молитвы. Он успел позвать стражу, прежде чем валиде насупилась, а на ее лбу выступил холодный пот; рука коснулась и крепко сжала живот. Её сын молниеносно положил её руку поверх. Будто неживой, он не мог поверить. Всё это время он даже и не думал подобное предполагать, но она… сама дала ответ. Его охватил знакомый страх.  Когда в покои наконец вбежал Хаджи-ага, Мурад подошел к нему.  — Позови повитуху, — безучастно проговорил он, вглядываясь в ошарашенный взгляд евнуха. — Кёсем-султан беременна.                                              

***

Морские волны били огромными пластами об её скромное судно. Вечно беспокойная гувернантка крутилась вокруг нее, все время жалуясь на местный сильный ветер, так тщательно сбивающий её головной убор. Этот же ветер беспощадно хлестал щеки принцессы, заставив их покрыться алым румянцем. Она старательно обкусывала свои губы, пытаясь предугадать, что же ждет её в этом месте, полном сказок и иллюзий.  — Синьора точно желает прибиться к берегам османов? — её подозвал смуглый капитан с страшным обветренным лицом. Он допытывал её этим вопросом со дня их отбытия. — Да, желает. — преспокойно ответила Фарья, скрывая свое раздражение.  Она не могла все время сидеть в своей маленькой каюте, постоянно шатаясь по палубе корабля. Мадам страдала от морской болезни, поэтому сопровождала её нечасто. Так, Фарья могла быть наедине с собой. Со своими мыслями. — Они говорят, что султан уже немолод, и давно покрылся сединой, моя принцесса, — она пугается голоса своей служанки, внезапно подобравшейся сзади. Девушка немногим вошла в свой брачный возраст, и Фарья, если Господь будет к ней милостив и султан сможет ей помочь, хочет отдать её замуж за турецкого вельможу, — а еще, что у него жена настоящая ведьма и у них дюжина детей. — Не верь всем слухам — их приносит море, — Фарья заботливо ей улыбается. Кем бы не был султан Ахмед, он должен ей помочь, иначе она уже мертва. Дядя не пожалеет ни ее, ни королеву Катерину, её матушку. — Но это правда, принцесса! Я своими ушами слышала! — девушка тут же начинает говорить шепотом, — А еще говорят, что любимая жена султана — та что ведьма, должно быть, родила самого дьявола. У ее ребеночка ни сердца, ни рук и ног, а глаза ему выжгли, потому что он смотрел на мир бесовскими глазами! Ох, и как же её зовут… как-то связано со звездой, моя принцесса! Они говорят, что она очень красива, и что султан её боготворит и с собой всячески уравнивает… Служанка ей еще долго щебетала разных мерзких слушков, про то, насколько султан стар и мерзок; про то, как его любимица-жена приворожила его к себе, и из-за этого их дети рождаются больными, а кто выживет, тот обязательно уродлив и взглянуть на него невозможно. Она аккуратно спросила об этом мадам, но та презрительно фыркнула и пообещала наказать служанку.  Как бы то ни было, Фарье ничего не остается, кроме как надеется на милость султана Ахмеда.  Иначе она погибла.