Луна Предателя

— Вы обещали быть милосердными! — Это и есть истинное милосердие. К предателям. 

***

Гаремные просторы были переполнены весельем и радостью, а молоденькие одалиски, словно язвы, издевались над поникшим Мурадом. Вокруг него кружило множество девушек, завлекая яркими кафтанами своих парадных платьев. И пусть ни отца-повелителя, ни матушки, в честь которой оно было организовано, здесь не было. И пусть во дворце всё еще царил траур по умершей дочери султана, музыка всё лилась сквозь стены этого беспощадного дворца. Мурад сидел совсем близко к подножию пустующего гаремного трона, изредка попивая вино в своем позолоченном стакане. Напротив него всё еще сидела Гевхерхан, несмотря на достаточно позднее время. Под свободное платье, отделанным, на вкус Мурада, плохо подобранным жемчугом, она непривычно собрала волосы, видимо, в знак траура. Рядом с ней не было вечно хнычущего Селима, но была привычно беснующаяся златовласая сестрица. Её, по-видимому, совсем не беспокоила смерть старшей сестры Фатьмы, которую она толком и не успела узнать. Да и мала она была для осознания такой трагедии, несмотря на родство с великой династией.  — Гевхерхан, прошу тебя, я сейчас умру со скуки! — всё верещала упрямая девочка, доставляя немало гнева и недовольства старшей сестре и рядом сидящему брату. Её близнеца няньки давным-давно увели в опочивальню и играть ей было не с кем. Её игривые карие глаза — глаза свободолюбивой лани, так и призывали отвлечься от безумной и неуместной скорби, позволив себе чуть больше, чем следует.  — Помолись, Атике, — насмешливо произнесла Гевхерхан. — за здоровье отца-повелителя, валиде и их нерожденное дитя помолись.  Мурад, изрядно уставший от неусидчивой младшей сестры, наконец-то кивнул её гувернанткам, чтобы те увели непослушную султаншу и уложили в постель. Атике-султан всячески возмущалась, но напоследок ей хватило наглости понадеяться на старшего брата, которого за его время пребывания во дворце полюбила. Мурад же, заметив этот отчаянный взгляд, произнес: — Как станет вновь скучно, помолись и за нас, Атике. Братьев и сестер у тебя вдоволь, стоит хоть иногда вспоминать их добрым словом. — Я помню! — обижено выкрикнула госпожа и скрылась, отталкивая своих служанок и забыв о наставлениях валиде про чувство такта. Кажется, эту ночь маленькая султанша проведет в слезах, затаив обиду, но что Мурад, что Гевхерхан чувствовали лишь чудовищное опустошение из-за этой мысли. Покойная Фатьма была-таки им близка… её смелый дух, острый язык и темная макушка всё чаще являлись им во снах.  Девушки в гареме тихо рассмеялись, и продолжили свои танцы, бесконечно поедая все сладости, в честь очередного наследника, вокруг. Среди них была и Айше, величественно восседавшая среди многих наперсниц, и о Аллах — она была неотразима. В позолоченном белом платье и яркими камнями в многочисленных украшениях, она могла посоревноваться в красоте с самой греческой Афродитой, про которую так часто рассказывала ему мать. Сама валиде на праздник не являлась совсем, и Мурад знал причину. Она была скорее подавлена и едва ли обрадовалась от этой новости. Её здоровье знатно подкосило столь большое количество родов и выкидышей, поэтому её вполне можно понять. Отец был очень взволнован, но не менее рад. Должно быть, он позволит всем своим детям остаться во дворце на большее время. И тогда Мурад сможет позаботиться о ней, хотя бы еще немного.  — Шехзаде, вы чересчур грустны, — резко появилась Айше, заставив Мурада вздрогнуть. Её пухлые губы исказились в уверенной улыбке, и Мураду это понравилось. Подол её белого платья с золотыми нитями блеснул вокруг него, пытаясь заворожить, окончательно оставляя своих завистниц и подруг. Айше было неприятно наблюдать печального шехзаде, по которому так тяготела её ранимая душа, и она, напрочь забыв про мучающий Мурада траур, потянулась к нему, что-то озабоченно прошептав. Мурад, забавно ухмыльнувшись, разгладил ей завитые темные волосы, сравнимые с корой стройного дерева. Айше, забывшись, уже потянулась за долгожданным поцелуем, не беря в толк огромное скопище людей, и даже делая это им на зло, но тут её остановил возмущенный голос сестры своего любимого. — Не стоит, Мурад. — неодобрительно покосилась на влюбленных Гевхерхан, и встретила такой же взгляд старшего брата, — Ни к чему устраивать подобное в такое время, еще и в гареме султана.  Показалось, что даже музыка стихла, и все взгляды любопытных одалисок были направлены на них. Айше вся сжалась и стыдливо задрожала, захотев было извиниться, но её опередил Мурад. — Проверь своего сына, Гевхерхан, — холодный взгляд Мурада хорошо так осадил её пыл. Гевхерхан, пусть и понимая в какое положение поставила их обоих, не собиралась извиняться. Стройный локон, выбившейся из её прически, успел пощекотать ей ушко до того, как она оскорблено ахнула от последующих слов брата. — в наше время стоит больше ценить своих детей, которые достаются столь тяжко, так еще и мрут как мухи. Послышались удивленные вздохи наложниц, и даже тихие шепотки стихли. Сказать такое, в день праздненства, по случаю беременности своей матери — да никто бы и подумать не мог, что шехзаде так оскорбит свою уважаемую сестру и её сына-султанзаде.  — Хвала Всевышнему, что этого не слышал повелитель, — голос одной из хатун донесся до ушей Мурада, и тот понял, что сказал и при каких обстоятельствах. Он подошел ближе к султанше и шепотом предложил ей уйти туда, где их разговор уже не услышат посторонние уши. Девушка кивнула и вышла из гарема вслед за братом. — В последнее время я сам не свой, — тихо, подбирая слова наконец начал Мурад. Ему всегда тяжело было извиняться, и часто он пренебрегал раскаянием, но Гевхерхан, так тяготеющая за своего ненаглядного сына и всего лишь переживающая за смерть Фатьмы, этих слов не заслуживала, — мой язык иногда ранит и меня самого.  Госпожа, будучи в недоумении от таких слов (несчастные извинения — да от самого Мурада), неловко улыбнулась и примирительно предложила навестить матушку. Айше она благосклонно согласилась взять с собой, и они побрели в недолгий путь по гаремным лестницам и коридорам. После ухода последних членов династии, калфы, ругаясь и ворча, начали помаленьку разгонять девушек, прикрикивая на их недовольные томные вздохи. — Я слышала, что в порт прибыла какая-то принцесса, — восторженно произнесла фаворитка, встречая удивленный взгляд возлюбленного и пустую улыбку султанши, — наложницы говорят, что она своенравна и сказочно красива, но, должно быть, попусту, ведь… — Что за принцесса такая? — недоумение Мурада сгладила Гевхерхан. — Когда она прибыть-то успела? — Спросишь у валиде.

***

Кёсем-султан беспокойно восседала на тахте, вслушиваясь в тихое дыхание своего супруга-султана, умостившего голову на её коленях. Его кафтан был громоздк, но прекрасен, как отмечала сама султанша. Однако сам Ахмед, изрядно похудев, выглядел в нем донельзя блекло. Поглаживая в который раз его по темной голове, она поняла, что их двоих сильно клонит в сон. В покоях они находились одни, и лишь их тени немногочисленные свечи умещали на дамасковых подушках. От ночи любви она теперь официально свободна, потому султанша готовится приятно провести ночь в теплых заботливых объятиях. Живот привычно потянуло, и Кёсем сморщилась. Ребенок беспокойный. С момента рождения Мурада её мало беспокоили предыдущие беременности… исключая, разве что, Ханзаде.  — Мне приказать готовить опочивальню? — едва слышно спросила она, чувствуя, как он наслаждается их близостью. Не успел Ахмед ответить, как гром среди ясного неба, уничтожая их идиллию, двери покоев резко открылись. Ахмед вздрогнул от неожиданности и мигом поднялся, при виде вошедших детей. Мурад, неожидавший увидеть своего отца здесь, взял себя в руки и поклонился. Рядом с ними встала Гевхерхан, тут же приблизилась и Айше. Его наложница низко поклонилась, сразу поняв, что же за мужчина восседает рядом с хасеки-султан. Вид у супругов был заспанный, но они быстрого натянули дежурные улыбки. — Повелитель, Кёсем-султан, — проронила Айше, внимательно изучая богатые украшения Кёсем. Особенно ей полюбился блеск её сапфиров на бледной тонкой шее. — я не застала вас на празднике… Ахмед, крайне незаинтересованный в подобных показных празднествах, редко появлялся в гареме, и Мурад, знавший это, усмехнулся неумелым словам своей фаворитки. Ей больше идет молчание. К чему ей вообще рот открывать?  Его отец-повелитель удивился такому пренебрежительному отношению к своей фаворитке, и приподнял темные брови в недоумении. Тут же тишину прервал, как заметил шехзаде, насмешливый голос его матери. — Мне было нехорошо, и я решила остаться в покоях. Наш повелитель был подле меня, государственные дела чересчур утомили его, — она строго повела глазами на Мурада, открыто показывающего свое пренебрежение, потому как он знал, что за «государственные дела» держат султана в этих покоях. Кёсем взяла Ахмеда за руку, а он же, ничуть не сопротивляясь, поглаживал большим пальцем её бледную ладонь. Тут же на женских губах проскочила усмешка. Не то чтобы она так сильно полюбила Айше за их время пребывания в Топкапы — они говорили с ней раза три до этого, показавшись Кёсем лишь простым капризом сына в красивой обертке: Айше щебетала то, чему её выучили, была хорошей птичкой. Потому она одобрила выбор сына, не пытаясь вмешиваться. — праздник бы не пошел нам на пользу, голубка. — Дай Аллах, чтобы с вами и отцом-повелителем всё было благополучно, валиде. — Гевхерхан тяжело вздохнула, и вознамерилась уйти отсюда поскорее, или же еще лучше, выпроводить отсюда и никудышную девицу. Легкомысленная Айше не понравилась Гевхерхан, и выбор брата она одобрить не могла — горделивая девица, вечно собирающая сплетни и потворствующая различным рода проказам — и что в ней доброго? Сам Мурад нередко оправдывал такое поведение хатун в глазах своей сестры, называя её «ангелом», на что Гевхерхан язвительно усмехалась. Даже её сын Селим был не в восторге от неё, а дети все чувствуют. — Гевхерхан и Айше блистали на сегодняшнем празднике, матушка. Мне жаль, что вы этого не увидели. Должно быть, они обе ужасно утомились от шума дворца… — его сестра понимающе кивнула и что-то соврала про головную боль и капризничающего сына, а Айше, не столь понятливая, пыталась отнекиваться, принимая слова Мурада как заботу, пока он не прикрикнул на нее. Это Айше смогла понять. Поклонившись, она, едва не запутавшись в своем дорогом позолоченном платье, выскользнула из покоев, проклиная сегодняшний день. Столько раз выставить себя дурой перед гаремом и членами династии! Еще и Мурад почему-то разозлился на нее…  Как только девушки вышли, султан одарил своего сына крайне пристальным взглядом, если не раздраженным. Кёсем-султан так же явно смутилась от действий своего сына к, казалось бы, его любимой, но самого Мурада же это напряжение нисколько не волновало. До этого, пока Айше пыталась начать вежливый диалог с членами правящей династии, Мурад внимательно оглядывал свою матушку. Она выглядела лучше, чем в их последнюю встречу — тогда Мурад сбежал еще до того, как она пришла в себя. Его, безусловно, шокировала новая беременность Кёсем-султан, ибо какого-либо недостатка в наследниках не было, а её здоровье в последние годы стало донельзя хрупким. Он дежурно осмотрел покои, и невинно промолвил: — Я рад, что с вами уже всё хорошо. — он обманчиво улыбнулся, смотря за тем, как Ахмед кладет голову на плечо своей дорогой супруге. Он мельком коснулся её шеи, кратко поцеловав, и Мурад быстро стер свою улыбку. Сама же госпожа никак не реагировала на такую бестактную попытку мужа поскорее выпроводить их шехзаде из покоев, и приковала свое внимание к Мураду. — Государственные дела всё не отпускают вас, повелитель. Времена сейчас неспокойные, как я вижу, и…  — Говори четче, — сонно приказал падишах, не выдержав его долгих бессмысленных речей. Мурад всегда казался Ахмеду полным отражением своей самоуверенной матери — только вот если уверенность Кёсем всегда восхищала султана, то со временем наглые ухмылки Мурада, его бесконечные игры в угадайку и чрезмерное влияние в государстве знатно беспокоили и выводили из себя. Будь сын поскромнее, как его младшие братья, и прибегал бы не к таким жестокостям и насилию в управлении своим санджаком, то Ахмед полюбил бы его всем сердцем, как отражение своей любимой жены, но сейчас Мурад вызывал лишь раздражение. — ежели чего хочешь, так имей смелость сказать то прямо! — Ахмед! — она укоризненно посмотрела на мужа, усмиряя его пыл. Хасеки, безусловно, заметила искру напряжения в покоях. — Ты хочешь узнать что-то про принцессу, Мурад? Парень выпрямился и кивнул в знак согласия. Ахмед громко усмехнулся. Дерзость его сына никому не удается переплюнуть. Так он ощущал себя в последний раз, когда Кёсем вознамерилась перепроверять записи Совета Дивана и диктовать ему, как лучше поступить.  После долгой паузы, Ахмед-таки начал. — Она — принцесса, которая возомнила себя мужчиной лишь потому, что имеет свой меч. И она, как и любой наглый представитель какой-либо династии, который отчего-то возомнил себя законным наследником, прибыла просить у меня войско для того, чтобы отвоевать «свой» трон. — Мурад, улыбаясь тому, что отец сдался, присел на тахту рядом с родителями. — Я сказал, что она похожа на неуклюжего мальчишку с отцовским мечом, и что подумаю лишь над тем, чтобы предоставить ей политическое убежище.  — Ты отказал ей в войске? — на вопрос Мурада ответил холодный голос Кёсем. — Ты ведь и сам сказал, что время сейчас буйное, Мурад. Ни к чему сейчас эта бессмысленная война, когда персы до сих пор удерживают столько наших земель! Только сунемся куда, они тут как тут убивают наших поданных, подло сжигают их дома и сеят наши поля солью! Фарья Бетлен нам не нужна. — отчеканила напоследок имя девушки Кёсем-султан. — У тебя всё, Мурад?  — Как же! — саркастично прошептал Мурад, поднимаясь с мягкой искусной тахты. Он приблизился к ним и демонстративно потянул к себе ту теплую руку валиде, которая до этого покоилась в тяжелой руке отца. Поцеловав её несколько раз, под вздох утомленной матушки, он вновь натяжно улыбнулся. — …я ведь так и не поздравил вас! 

***

— Что ты забыл у Силахтара? — шепчет сонный Касым, когда они со страшим братом под покровом ночи крадутся в опочивальню хранителя султанских покоев. — А если отец-повелитель услышит?  — Из гарема ему будет тяжеловато, — грузно отозвался Мурад. Он и сам не хотел брать с собой никого, да только Касым увидел его беспокойный взгляд, когда он неудачно сократил дорогу через его покои, и навязался с ним. Они были совсем близко, как вдруг пара евнухов чуть было не заметили их. Братья успели завернуть за угол. В такой темноте, которую даже факела не могли разбавить, поднялся бы настоящий скандал, если бы их увидели. Пока шум не стих, они не могли двинуться и всё-таки были найдены, но не евнухами, которым легко можно пригрозить в случае чего, а командиром янычар, зачем-то уходившего в такой час от султанских покоев. Мурад был готов поклясться, что его взгляд, и взгляд Кеманкеша Мустафы, были одинаково испуганными. От кого ему-то прятаться?  — Шехзаде, простите, — тяжелым басом отозвался мужчина. Он держался достаточно уверено, несмотря на испуг, и мигом выдал причину своих ночных дворцовых гуляний, — К повелителю шел, а его в покоях не оказалось и… — Коль отца моего не нашел, так в гарем решил наведаться? Мать мою навестить? — строгим шепотом и холодным взором своих голубых глаз, он сумел выбить из аги всю спесь уверенности, добившись забитого взгляда. Даже в темноте было заметно, как Кеманкеш густо покраснел через черную бороду. Его карие глаза забегали, пытаясь что-нибудь придумать, но в голову, как назло, под укоризненным взглядом Мурада, так излучающим злостью родной матери, ничего не приходило.  — Я… простите шехзаде, я…  — Тебе язык вырвали? Отвечай! — злоба отчего-то заполонила Мурада, и даже еле слышные мольбы Касыма оставить бедного янычара, он не замечал. Как же его можно оставить, если они встретились у самой гаремной дороги. А если он и впрямь направлялся к матушке? А если навредить ей вздумал? — Что ты забыл в гареме? — Заблудился я, заблудился, шехзаде! — ответил наконец Мустафа-ага. — Дворец совсем забыл! Я и знать не знал, что в гарем иду…  И отчего-то Мурад совсем не поверил его словам. Совсем не поверил. — Не столь страшно, Кеманкеш-ага. Мой брат тебя сопроводит к выходу из дворца, а к повелителю завтра попадешь, занят он сейчас! — он усмирил возмущения Касыма одним взглядом, и расстроенные мужчины двинулись в противоположном гарему направлении. Когда они отошли на достаточно длинное расстояние, Мурад скованно прошептал себе под нос, — …матушкой моей он занят больно…

***

Дальнейшее путешествие до покоев Силахтара-аги прошло без происшествий. Быстро скрывшись за тяжелой дверью, он испугал уже спящего агу. Мустафа встал с постели и быстрого поклонился, бормоча что-то о чересчур позднем времени для визита достопочтенного шехзаде. Мурад отмахнулся. — Ты вот что мне расскажи, Силахтар, — заговорщически улыбнулся парень, — что за принцесса Фарья такая? Всё хочу знать, без утайки! Мустафа-ага задумался. Он, безусловно, знал любопытную натуру Мурада, и испытывал к нему большую симпатию, чем к другим шехзаде, и рассказать ему подробности государственного дела значит предать доверие своего падишаха к себе, и к его сыну…  Недолго сопротивляясь, он задавал ему все больше и больше вопросов о причине его интереса к иноземке, и сомнений о том, стоит ли ему знать эту информацию. Тогда Мурад надавил на него, и он, не выдержав внутренней борьбы с самим собой, выдал все что знал. — Она из молодой династии Бетленов, — Мурад искренне пытался вспомнить подобную династию, но не смог, и с умным видом слушал Силахтара дальше, — её отец — Габор Бетлен, как-то стоял во главе наших воинов. Дядя принцессы, брат Габора, его убил и «узурпировал» трон, который принцесса считает своим по праву рождения. Она полна решимости лично сразить своего дядюшку в бою и стать венгерской королевой.  — Она сама хотела стоять во главе войска? — удивился Мурад, и под кивок хранителя покоев, ярко рассмеялся. — Что за безумная женщина! Разве положено? — Наш повелитель так же ответил ей, шехзаде, но она настаивала. Он пообещал ей подумать. — Мурад обезоруживающе улыбнулся Силахтару, и тот спрятал свое смущение в его кожаных сапогах, — Но, насколько я понял намеренья нашего падишаха, войска Фарье не видать. Он думал над тем, чтобы выдать её Папе. — На радость иезуитам! — Слова султана — мысли вашей матушки, шехзаде, — свободно заметил Силахтар. — Она приходила ко мне недавно. Мы… тоже говорили на счет принцессы. И я, так понимаю, что мы сошлись во мнении, что Фарье Бетлен здесь делать нечего. Она грезит желанием не разбираться с этой резвой девицей, но не думаю, что правильным будет её выдать нашим врагам… — Валиде волнуется, Силахтар, — Мустафа понимающе кивнул ему. — И если отец-повелитель считает её вмешательство допустимым, то не нам их судить. — Мурад тяжко вздохнул. Будь его воля — валиде бы не вмешивалась в государственные дела, ибо она как никак женщина, да и еще его мать. Он не мог бы позволить, чтобы она забивала себе голову мыслями на счет судьбы какой-то иноземной принцессы, когда её здоровье и так неважное. Но Мурад видел, как она расстраивается, когда отец-падишах или даже сам шехзаде к ней не прислушиваются. У нее, безусловно, много опыта в подобных делах, потому ее советы, несомненно, всегда были и будут самыми ценными. Но сейчас он захотел наконец-то отвлечься от всего тревожащего его с самого приезда. Он огляделся и задумчиво прищурился. Силахтар осторожно внимал воле своего господина.  — У тебя вино найдется?

***

Шелк темной бирюзы струился подолом по каменным плитам, пока госпожа вышагивала вместе со своими старшими братьями по одиноким коридорам. Солнцу еще далеко до своего восхождения на небо, потому было непривычно пусто, и только их шепотки проносились сквозь дворцовую тишину. Проносились их маленькие секреты.  Айше быстро научилась держаться своих братьев, и не позволяла им встревать в различные рода ситуации, порочащих их честь или честь династии. Матушка прививала преданность к ним с самого детства, потому и Осман, и Мехмед — как старшие шехзаде, были у них с валиде постоянно на виду. Вскоре матушка начала ежегодно разрождаться новыми братьями и сестрами, доверяя своей старшей дочери заботу об её первенце и первенце султана Ахмеда. Братья редко смели ослушиваться её аккуратных, тонких наставлений, и прислушивались к её тихим шепоткам со спины. Её супруг не был умным мужем, но был безоговорочно ей, как дочери самой Кёсем-султан, предан, потому и защищал и Мехмеда, и Османа в глазах повелителя. Мехмед над чем-то посмеялся, и важно подхватил свою сестру под руку, умиротворенно переглядываясь с Османом. Тот же остановился и расцеловал любимую сестру в обе щеки. Они все вместе рассмеялись, когда Айше шуточно сделала два реверанса, и продолжили путь. — Скоро матушке и отцу-повелителю доложат, что мы прибыли. Они не оставят вас двоих в покое, — тихо и обреченно проронила Айше. — вы — как главные наследники, всегда будите у него на виду. Янычары и сипахи выкрикивали ваши имена каждый раз, когда было смутное время Халиме-султан, на ровне с именем нашего дорогого дядюшки. Он опасается вашего влияния… — Как-будто батюшка не опасается влияния каждого в этом государстве! — беззаботно улыбаясь ответил ей Мехмед, за что получил по затылку. — Сестра права, Осман, отец нас долго жаловать в столице не будет! — ответил Мехмед, уже вполне серьезно. — Ежели сейчас не закончим, то на удачу не стоит надеется больше — быстрее мы все встретим палачей, чем он. Мы должны были закончить еще раньше, тогда и его угроза исчезла бы скорей. А сейчас нам и дороги к нему не будет, все отец… отец видит…  — Валиде выжила, это главное, — Осман чуть закашлялся. Его всё губит погода — обманчиво легкая и теплая, но с северными ветрами. — она его усмирит, увлечет своим новым положением. А как нужда пропадет, так и ребеночка вновь не станет, не столь непредсказуемое дело. Это последняя подобная опасность, будьте уверены… — Айше напугалась страшным словам брата, а Мехмед в удивлении насупился.  — Одно дело запугать безумца, но совсем другое убить ребенка в её чреве! Я не собираюсь жертвовать своей матерью, не в этот раз! Ты знаешь, что было с тем ребенком! Послышался шорох, который в тишине распространился эхом в многочисленные коридоры. Братья, уже готовые поругаться, испуганно заозирались, а их сестра натянула на себя маску невозмутимости, как матушка учила. Вдруг послушался шорох юбок ускользающего платья, и тихий женский вскрик.  Она, запутавшись в юбках своего же платья, таки-упала.

***

Ходя по коридорам этого дворца, можно найти и услышать многое — это Мурад знал с самого детства, когда так узнавал расписание пекарей, и в их отлучку стаскивал пару лепешек с кухни. Потому привычка вставать пораньше, да проходиться то по султанскому саду, то по длиннющему дворцу осталась у любознательного шехзаде с юных лет. И любил он делать это в одиночестве. Можно было побыть наедине с собой.  Он поправил свой позолоченный кафтан, после зарывшись пальцами в свои светлые волосы. Чересчур волнуясь перед долгожданной встречей, как перед каким-то преступлением, он оглянулся вокруг. Тишина. Дойдя до нужных покоев, он аккуратно постучал, замечая отсутствие стражников. Тут же раздался гневный голос, который он узнал бы из тысяч других. — Прочь! — и Мурад, заведомо зная, что к нему это не относится, прошмыгнул сквозь деревянные дверцы.  Мехмед, как понял его младший брат, только-только проснулся, потому и был полураздетым и злобным. Айше, сидевшая до этого донельзя напряженной, ярко улыбнулась в ответ своему брату, мигом приподняв подол своего красного платья, спеша к шехзаде.  — Мурад, как же ты возмужал! — Мурад легко закружил её в своих объятьях. — Перерос меня на две головы, совсем уж мужчиной стал! Осман, так же натянув на себя маску улыбки, обнял младшего брата. Мехмед заторопился, быстрее натягивая рубаху и сверху кафтан. Их беспокойный вид крайне насторожил Мурада, но он предпочел не замечать этого. В комнате так дурно пахло, что он не скрывая поморщился и уставился на своего брата Мехмеда, владельца этих покоев. Тот мигом проронил, что это вина слуг, вовремя не проветривавших это помещение. Они ведь и вещи его почти не разложили, утро-то вон какое раннее еще! Взгляд Мурада тут же упал на роскошные деревянные сундуки, отделанные искусными узорами и драгоценностями. Из них так и валились разные роскоши: один был открыт, в нем были, казалось, тысячи различных кафтанов, отделанных мехами и серебряными нитями; в другом, тоже открытом, виднелись кожаные переплеты различных философских трудов, до которых тяготела его душа с раннего возраста. Еще пара сундуков стояли закрытыми. Но его внимание привлек другой, стоявший совсем поодаль от них, в углу покоев — в него так что-то старательно было набито, что он и не закрывался толком, оставляя содержимое блестеть золотыми нитями.  Мурад хотел было подойти к нему, но его опередила веселая Айше, обхватывая его лицо своими хрупкими ладонями и что-то прощебетав про то, что вещей у Мехмеда не меньше, чем у хватких гаремных девиц, радеющих за новые наряды, аж сундук не закрывается. Корона на её темной макушке предостерегающе сверкнула бирюзовыми камушками, так не подходившим к алому наряду.  Тут же он задал вопрос про лежащее на письменном столе украшение — оно было золотым, с белёсыми камушками, похоже на то, что было вчера на его фаворитке. Один в один. Только это украшение даже издалека было чем-то испорчено, да и грязное совсем, будто в пыли держали. — Это изящная работа для моей новой наложницы, — попытался беззаботно, как раньше, улыбнуться Мехмед, но вышло крайне скверно. Инициативу вновь перехватила Айше, обезоруживая Мурада своим певчим голосом. — Ты бы видел его в дороге, Мурад — он влюбился в неё как неопытный мальчик, робеет как видит! — Осман угрюмо стоял поодаль, озираясь на щель через приоткрытые дверцы покоев шехзаде.  Мурад задумался, и решил забыть про все эти странности. Тем более, он здесь не за этим. — Вы слышали что-то о принцессе? 

***

Перина его постели приятно прогибалась под весом Мурада, который ждал какого-то чуда. Будто бы весь мир переменился после того разговора с его братьями и сестрой, после той правды, что они посмели ему приоткрыть. Уже вечер, а он все не может забыть их оскорбительных речей, но отчего-то он им поверил…  Солнце уже начало подниматься на свой небосвод, когда старшие братья и сестра наконец сдались под его напором и начали говорить: сначала редкие фразы, заинтересовывающие Мурада еще больше. И как только это начала выводить младшего шехзаде из себя, он пригрозил, что якобы лучше сам сбежит из дворца в порт к опальной принцессе и лично все разузнает. И эта угроза дала свои плоды. Айше наиграно занервничала, теребя рюши своего длинного османского платья, а её брат Мехмед наконец начал, утоляя любопытство Мурада. — Лучше тебе не ходить туда, мой дорогой брат, — заговорщически произнес он, зная — даже если весь мир против него ополчится, Мурад сделает так, как считает сам нужным. — но скажу, что знаю: принцесса молода, с горячей кровью и очень своевольна! — Она мятежница! — напускной строгий возглас его сестры, Айше-султан, которая вмиг повернулась к Мураду, внимая его удивленным глазам, — Моему супругу доложили о ней — многие думают, что она даже не настоящая принцесса, а самозванка! Говорят, настолько она не обучена королевскому этикету и приличиям, что принимала нашего отца-повелителя обнаженной, пытаясь соблазнить его глаз медом своей красоты и молодости!  Осман, до этого стоявший где-то позади, недовольно прошептал: — И, говорят, она добилась своего. Только вот была не так хороша, чтобы дать ей сто тысяч бравых янычар для борьбы с её «дядей» за венгерский трон. Мурада бросило в холодный пот — о такой истории он слышит впервые. Быть такого не может! Силахтар бы знал об этом… он не стал бы скрывать… не стал бы… — Что за гаремные байки вы собираете у последних сплетников? Честь нашего отца-повелителя… — …не позволила бы посмотреть ему на другую женщину? Это ты хотел сказать, братец? — своевольно ухмыльнулся Мехмед, поглядывая на хмурого Османа. — Подтверждение твоей неправоты родилось на полгода позже тебя, мой Мурад. Это твои мысли — байки, полные сладкой лжи! — Мурад, ни минуты не задерживаясь, вылетел из покоев, желая навсегда забыть то, что услышал сегодня. Он давно не маленький, но почему-то ему все это время хотелось заплакать, прижавшись к кому-то, способному утешить его. Он сомкнул свои голубые глаза, в надежде наконец уснуть, но напрасно. Ветер с открытой террасы шевелил темный балдахин его кровати, приятно развивал его локоны. Отчего-то он чувствовал, что как-будто предали не матушку, а его — его детскую веру в вечность их нерушимой любви. Он был взращен на историях любви султанов с их избранницами, пусть и знал, что верность — не всегда верное слово для таких историй. Без сомнения, у его отца были пара женщин, сменяющих его мать на несколько ночей, но одно дело гаремная хатун, которая для этого и была здесь выращена и лишнего никогда не позволит, а другое какая-то принцесса, которая и шпионкой может оказаться легко! А знает ли матушка? Известно ли ей это предательство с иноземной вертихвосткой? А если известно, не изведет ли понапрасну себя и болезненного ребенка в своем чреве?  Он поднялся, не в силах больше об этом думать. Айше отчего-то долго не идет, совсем потерялась в богатых убранствах этого дворца? Или же забылась в компании новых подруг, коих нашла за столь короткий срок немало? Раздражению Мурада не было предела — мало ей щебетать с ним целые ночи, так еще и пустых слушков насобирала множество! Что за дерзость такая, пренебрегать его приказом, отдавая предпочтение своим гаремным сплетницам! — Стража, приведите сюда Нарин-калфу! — острым, как сабля, голосом он отдает евнухам приказ и те спешат через весь гарем, дабы отыскать наставницу юной фаворитки шехзаде. Та к этому времени уж совсем извелась, поставила на слух весь гарем — куда же делась фаворитка самого шехзаде? Её новоиспеченные подружки будут клясться, что её нет с самого утра в гареме, а они не поднимали шума, потому что думали, что та отсыпается в покоях шехзаде, куда она так грезила попасть после их приезда в столицу, что даже смела возмущаться на хасеки-султан, ибо та попусту отвлекает Мурада своими болезнями. Этой ночью объятья Айше его не утешат, и он будет искать других объятий, тепло которых он и забыть успел — те объятия, что точно не променяют на гаремные слушки или недолговечных подруг…

***

— Принцесса так тебе вскружила голову, что ты изводишь себя второй вечер подряд? — голос Кёсем вонзается в султана Ахмеда острым кинжалом, из которого так и струится яд. Оставляя работу с документами, он переводит свой заинтересованный взгляд на жену. Та, сверкая молниями, отворачивается от него, пытаясь уйти на второй этаж. — Кёсем, — тихо отозвался он, улыбаясь уголками губ. — Фарья уедет, как ты того и желала. Чего ты захотела вновь? Та едко ухмыляется. Её окончательно извела напускная ревность. Мало того что гарем кудахчет про нрав этой принцессы, Ахмед продыху себе не дает в размышлениях об деле этой иноземки, так еще и её славный Мурад заинтересовался этой женщиной! Не приведи Аллах, она наведет беду на их семью, династию и государство. — Я желала, чтобы она поскорее умерла, или была выдана врагам, или вернулась уже на свою родину, только бы этот огонь не распространился ни на кого… — она яростно приблизилась к нему, волоча за собой подол фиолетового халата. Ахмед засматривается на её пока что худой стан, видя, что под халатом-то и нет ничего. Но из подобного меда мыслей его вырывает злостные ругательства супруги, которые он выслушивает с раздражением. — Кёсем! — Ахмед не выдержал он. Женщина вздрогнула с непривычки. Он нечасто повышает на нее голос, но видимо принцесса этого стоит. — Не забывайся, Кёсем! Я — падишах этого государства, уравниваю тебя с собой, чтобы защитить, но чем больше ты получаешь, тем ты больше недовольна! Принцесса была и будет делом государственным, не смей меня попрекать в том, чего не было… — Не было?! — злостно воскликнула она. Кёсем понимала как устроены мужчины, понимала, что быть единственной не всегда удастся, но быть променянной на принцессу, у которой и за спиной кроме амбиций ничего нет — выше унижения и придумать нельзя! Она перевела дух, пытаясь успокоиться, понимая, что говорить так с Ахмедом — значит ранить его, но поделать с собой ничего не могла. Живот неприятно потянуло, и она положила на него руку, пытаясь успокоить еще и ребенка. — И чего же не было? А что было? — Было — государственное дело, — он сбавил тон, добавил почти шепотом, приближаясь к ней. Ему причиняло боль общаться с ней таким образом, отчего же она сама не понимает? Он кончиками пальцев аккуратно, едва ощутимо, прикоснулся к её животу, теплясь надеждой о новом ребенке от такой горячо любимой женщины. С её глаз, в которых глубился весь его мир, вся Вселенная, спустился град слез, заставляя её щеки раскраснеться. Ахмед не мог смотреть, как она страдает и знать, что он повинен в этом. — Прости, молю тебя, ради нашего ребенка прости… ради остальных наших детей, Кёсем… В воспоминаниях пронеслись губы той нахальной девицы, прельстившей его на ту злополучную ночь. И если бы он мог, то остановил бы себя сам — падишах семи континентов, султан всех султанов, халиф всего мира, тень самого Аллаха на земле… остановил бы свои греховные желания к этой едва созревшей девчонке, только из-за слез своей возлюбленной, что холоднее и прекраснее всех женщин, что он видал на этом свете. То, как Фарья неумело и нехотя целовала его, только бы выжить в этом жестоком мире — ему ведь и не понравилось совсем, он оттолкнул её, велел не трогать, сбежал как мальчишка. А та, должно быть, обезумевшая девка рассказала всем, заставила его разругаться с любимой женой. Отчего Фарья, приносящая столько бед одним своим существованием, так горько отзывалась в сердце Кёсем-султан? Она ведь спрашивала у смутившегося Силахтара про то, насколько прекрасна и молода та девица… — Аллах свидетель, госпожа — пусть и молода, но своевольство всю её красоту убивает, делает чересчур дикой. Не изводите себя понапрасну. Я думаю, повелитель скоро избавится от нее… — Дай Аллах, Силахтар Мустафа, иначе твоя голова полетит первой, клянусь всеми своими детьми! — Уйди, Ахмед, — прохрипела она, когда сил на крики не осталось. Ему не стоило повторять дважды, она это знала — он тут же отпрянул от нее, и отвергнутый, ушел. Кёсем мигом стушевалась, оставаясь вновь наедине со своими страхами, и ребенком, которого она так отчаянно боялась. Спустившись на пол, она закрыла лицо руками, стараясь остановить поток слез. Боль, которую она так давно не ощущала — которую ей нужно переживать день ото дня. Тут же её плечи сзади накрыли теплые ладони, и кто-то спрятал свое лицо у её шеи. — Ахмед! — чуть было не проронила она, как только поняла, что это совсем не её супруг. Мурад молчаливо пересекся с ним на входе в покои, заставая неожиданную картину — отец-повелитель с красными от слез глазами бредет в одном лишь халате прочь из покоев матушки, лишь заостряя внимание на своем сыне, а после скрываясь за каменные стенами этого жестокого дворца. И в кое-то веки, Мураду было его не жаль. Совсем не жаль. Евнухи побрели вслед за своим падишахом, оставляя их с матерью совсем одних. Найдя в себе силы, своего сына Кёсем смогла принять и согреть своими объятиями, как он того и желал. Она непривычно нежно поглаживала по мягким локонам, пытаясь остановить поток слез при сыне, гадая, зачем же он пришел в столь поздний час — не случилось ли что? Боль внутри лишь возрастала, когда её сын, осмелившись свободно проводить по женской спине ладонями, начал утешать её. Захотелось остаться в такой недозволительной близости с ним; греть душу осознанием, что в этом мире есть человек, который тебя сможет принять. То, в каком виде Кёсем-султан нашел её заботливый сын, совсем не удручало обоих. Наоборот, Мурад, видя, что она уже готовится ко сну, поднял её с постеленных ковров и побрел без дозволения на второй этаж её покоев. — Вы так ослабли без должного сна, валиде, — прошептал, чтобы услышала только она, только к ней смеет проявлять заботу. — Вам нужно отдохнуть. Не сопротивляйтесь мне. Кёсем не захотела сопротивляться. Единственным, чего бы она сейчас хотела, чтобы они провели эту безумную ночь вместе, утешаясь теплом слов и объятий друг друга, утопая в подобной близости, к которой так лежала её душа. Мурад знал, как тяжело ей сейчас, и не мог уйти, пусть и зная, что после она будет ужасно винить себя за проявление такой слабости перед своевольным сыном. Он поглаживал её по распущенным волосам, молясь, чтобы это все не было сном. Он желал её тепла здесь, сейчас, наяву. Желал, чтобы она сейчас приласкала его, сказала как же любит его и ни за что не отпустит, но вместо этого она, утомленная ссорой и переизбытком эмоций, уснула, все так же не отпуская его теплые руки из своих.

***

Нарин не могла успокоиться — весь день Айше-хатун не появлялась в гареме, к шехзаде она так же не ходила, и из дворца не уходила! Куда же эта послушная ранее девушка могла исчезнуть? Сбегать ей незачем — быть фавориткой самого шехзаде — небывалая удача! Тогда куда же она пропала? Она оповестила Хаджи-агу и хазнедар гарема, которые тут же принялись отчитывать её. Пусть кричат, гневаются, лишь бы нашли! Мурад еще час назад приказал ей явиться к нему, но когда она подошла к его покоям, то стража ей сказала, что он куда-то уже ушел. К лучшему. Не говорить же ему, что Айше пропала и даже её наставница не может её найти… пока дворец спит, слуги везде разыскивают эту безумную женщину. — Нарин-хатун, нигде нет! Всё обыскали, девушек опросили на несколько раз — с утра не видел никто! — прошептала ей на ухо подошедшая Лалезар, которая сама боялась гнева шехзаде и его матери. Как хазнедар она должна была денно и ночно сторожить наложниц, и особенно фавориток. Тут же раздался далекий крик, и испуганные Нарин и Лалезар, переглянувшись, побежали на него, в сторону прачечной. Там уже стоял Хаджи-ага, что-то обречено причитавший, выглядевший не лучше Айше. Сама же пропажа висела на веревке, повешенная словно скот. На её лице и запястьях застыла темная кровь, закрывающая все зверства, которым подвергли бедняжку — руки были изрезаны многочисленными широкими полосами. Волосы её, раньше всегда ухоженные и чистые, теперь были подобны настоящему гнезду, и в каких-то местах Нарин отметила самую настоящую седину. Было видно, что её таскали по комнате за эти самые некогда красивые волосы. Лицо, помимо крови, было в какой-то пыли, будто бы её тело перед убийством хорошо так терзали и бросали в пыльные углы комнаты, что видела подобные зверства. Один её опухший глаз был полуоткрыт, другой же распахнут от ужаса. Одна из её щек была пробита насквозь. Неосторожный евнух задел одну из ран, и та закровила пуще прежнего. — Да упокоит Аллах её душу… — кто-то проронил, и сквозь тишину немого ужаса послышалось «аминь». Кто-то старательно избавлялся от её красоты — ведь от нее действительно мало осталось. Её ранее прекрасное платье стало красным, и только приблизившись Лалезар смогла понять, что изначально оно было белым. Золотые нити блестели при свете факелов и восходящего в окнах солнца. Стоял ужасный запах разложения — скорее всего, хатун там провисела весь день. Аги быстро принялись снимать девушку, пачкаясь в еще не до конца высохшей крови. Нарин приблизилась и заметила в её руке отчаянно сжатый пергамент.