Луна Предателя

— Нет такого предательства, такой низости, на которую этот мир неспособен. *** В каюте было прохладно, поэтому загорелая кожа принцессы покрылась полчищем мурашек. Она, недовольная холодом своего уединения, растерла руки друг о друга, вознадеясь хотя бы немного согреться. Сорочка, единственная которая осталась у нее после переворота в Трансильвании, была исключительно летняя: свободный крой и полупрозрачная ткань с легкими завязками-бантиками на маленькой груди. Уж не такую-то одежду она бы себе хотела — ей впору легла бы мужская кольчуга и строгие высокие сапоги, а не комнатные тапочки, изрядно изношенные с момента побега из Венгрии.  Фарья отчаянно выдохнула, грустно поглядывая на пустевший камин. Султан обещал ей выписать жалование, на которое она сможет спокойно сосуществовать на чужой земле, но отчего-то он не так уж спешит. Фарья не его пленница, она его гостья, и он должен делать всё для её комфорта… хотя бы обеспечить дровами для ее личного камина и камина её немногочисленной прислуги. В их числе пара девочек-фрейлин благородного происхождения, её дорогая советница и няня мадам Маргарита и четверо стражников. — Те, кто уцелели… — добавляет про себя беглая принцесса, перед тем, как бросить взгляд на свою скучающую саблю. Та была подарком от её покойного отца, потому Фарья не могла позволить себе с ней расстаться, равно как и с украшением-брошью её дорогой матери. Она вместе с Фарьей бежала от обезумевшего дяди Иштвана, но Бетлен не позволила ей прибыть вместе с ней в Османскую империю — вдовствующая королева Катерина была в таком месте, где ее никто и не думал бы искать, да и если б захотел — не нашел бы. Но принцесса понимала — не ровен час, как королеву могут попросту выдать предатели и сдать врагам, и тогда уже девушка не сможет ей помочь. Нужно растормошить султана Ахмеда — он просто-напросто обязан дать ей войско! Но для начала пусть привезет хотя бы дрова… Подойдя к оружию, она окинула переливающийся клинок грустной улыбкой, чувствуя вину перед усопшим отцом-королем за узурпированный, практически утеряный престол. Она успела взять её в руки и провести смуглыми пальцами по острому лезвию, прежде чем услышала женские крики, один из которых принадлежал мадам Маргарите.  — Кто вы?! Как вы смеете! — донеслось из-за хлипкой двери — очевидно с палубы, и Фарья крепко сжала рукоять своей сабли. Шок не позволил ей расслабиться и он встала в боевую стойку, как её учили мастера над оружием во дворце. Она не будет прятаться от своих убийц, посланных мерзавцем Папой, а если и умрет, то достойно и подстать воину — с мечом в руке.  — Смерти — нет, смерть — это освобождение от моего груза… — читала как молитву в своей голове опальная принцесса, чувствуя дрожь в руках и страх ожидания скорой расправы над собой. Преступник не заставил себя ждать и мигом зашел в каюту, открывая для слуха Фарьи все вариации мольбы мадам пощадить свою «королеву».  Высокий широкоплечий парень крайне озадачено, даже разочарованно осмотрел её, да так пристально, что щеки принцессы непрошено зарделись, делая её похожей на красное яблоко от стыда. От холода и страха на коже выступили мурашки, ровно как и на груди, и сквозь тонкую розоватую ткань сорочки было видно всё. Но это едва ли смутило «папского человека» и он мигом шагнул ей навстречу. — Где он?! Куда ушел? — злобно воскликнул парень, что весьма озадачило Фарью. Если он пришел убить её, то к чему расспросы? Да и про кого он — явно Папский наёмник — спрашивает? — Кто вы и о ком меня спрашиваете?! — она всеми силами скрывала дрожь за высоким голосом, глядя на разъяренное лицо её возможного убийцы. Тот угрожающие повел своим турецким ятаганом, предупреждая: не расскажет — умрёт. — Говори, дурная женщина! Где падишах?! — тут же донесся его рёв, но Фарья Бетлен все упрямо молчала, вынуждая преступника выходить из себя. — Отвечай же!  Султан Ахмед. Он хочет забрать ее жизнь или жизнь султана? Фарья в удивлении практически опустила свою саблю. До этого момента она думала, что этот преступник — человек Папы Римского, однако… он так же может быть и членом иезуитского ордена, только получившим задание убить уже не принцессу Бетлен, а султана Ахмед-хана, который держал всю Европу (и что скрывать, саму Фарью) в неведении о том, окажет ли он поддержку опальной принцессе. Папа, конечно, мог приказать убить их обоих по-одиночке, но к чему такие неудобства — если этот человек знает, что Фарья — принцесса, принимавшая самого султана здесь, то к чему вести с ней диалоги и ругаться? Почему он не нападает на неё, а практически терпеливо ожидает ответа? Какой ему прок от местонахождения османского халифа? Девушка, осознав ошибку, высоко подняла голову, а вместе с ним и оружие, от которого болезненно потянуло руку. — Вы не вправе указывать мне! — на эти слова, произнесенные с нескрываемым высокомерием, на которое только была она способна в этот момент, предатель оскалился, показывая белые зубы сквозь русую бороду. Он был на пределе. — Убирайтесь отсюда — султана здесь нет!  Увидев, что девушка, совершенно точно являющаяйся принцессой не врёт, он успел достаточно разочароваться… однако он прибыл сюда не только за султаном Ахмедом. Принцесса, в полную меру почувствовав необъяснимый прилив власти, расслабилась, наблюдая за неудавшимся убийцей. Тот, недолго думая, произнес то, что мигом стёрло уверенность с её лица: — Тогда — только ты, принцесса! — карие глаза, схожие с глазами запуганной лани, почернели, а кожа, что была весьма смугла от палящего в море солнца, побледнела болезненным желтым землистым оттенком. Папа всё же решил убить их обоих и не мучать себя искусством переговоров и дипломатии с другим государством и его правителем? Принцесса, на совершенно нескромный взгляд Мурада, повидавшего много гаремных прелестниц, была совершенно некрасива: чересчур худощава, как мальчик, да и имела она обычные карие глаза и медовые волосы простолюдинки. Вкупе с её загорелой кожей это делало её похожей не на принцессу какого-то королевства, а на обычную крестьянку, кою впору обесчестить какому-нибудь мяснику, а не самому султану Османской империи.  — И как султан Ахмед мог положить на тебя глаз, женщина! — он бросился в её сторону, и та, на его удивление, таки-отразила атаку, пусть и как-то скомкано, неумело. Не так, как крепкие мужчины в бою или аги, служащие ему.  Фарья успела оскорбиться от упрека в её сторону прежде, чем наступила сама: она занесла саблю над его плечом, но тот и глазом не повел — быстро увел её же оружие на неё саму. Принцесса едва успела увернуться от собственной сабли, но шехзаде, предвидев это, ударил её ногой в плоский живот. Она болезненно согнулась и содрогнулась всем телом — сапог ударил ей чуть ниже ребер, в самое болезненное место её тела. Сабля вылетела из женских рук, и шехзаде умело подхватил её, держа в своих руках два оружия, давая понять: она уже мертва. Не сейчас, так мгновением позже. И прежде, чем Фарья успела произнести последние молитвы своему христианскому Богу, двери её скромной каюты отворились, показывая Силахтара Мустафу-агу, которого она помнила по частым встречам с султаном Ахмедом. Тот испуганно покоился на неё, и на предполагаемого иезуита, но, на удивление Фарьи, проронил обескураженное: — Шехзаде?… — и тут же он, осознав свою ошибку, заставил Мурада, будто несмышленого ребенка, убрать своё оружие и выпустить из рук чужое. Тот сопротивлялся, ведь он был уже так близко к своей цели, но после неудачных попыток прорваться к девушке раздраженно побрел на выход. С неприкрытой злостью и раздражением, он, не проронив ни слова, покинул каюту ошарашенной принцессы, тело которой все ещё содрогалось от пережитого ужаса. Силахтар жестом приказал Фарье молчать, но это не остановило девушку, которая мгновением ранее готовилась отдать себя в руки Господу. — Что это значит? Шехзаде — это сын султана? — спросила она, пытаясь отдышаться. Тяжко и с акцентом произносила слова, всматриваясь в озадаченный вид султанского слуги. — Почему он хотел меня убить?!  Силахтар был уверен, что знал правильный ответ на этот вопрос, и был уверен, что в глубине своей души и Фарья знает, почему Мурад возжелал убить неугодную принцессу… Кёсем-султан.  Должно быть, она непредусмотрительно пожаловалась своему сыну на падишаха, либо же осмелилась говорить про принцессу и его отца-повелителя гнусную правду; быть может, что она совсем уж ненароком обмолвилась об ненавистной проблемной Фарье в его присутствии, но так или иначе, Мурад узнал про эту связь и неминуемо захотел её изничтожить.  Мустафа это понял ещё тогда, когда он — ещё пылкий юноша, не думающий о последствиях своих действий — ночью без всякого зазрения совести пробрался в его покои и начал расспрашивать про эту женщину. От кого Мурад мог настолько понабраться слухов, чтобы начать расспрашивать отцовского стражника? И ведь вряд ли Кёсем осознанно подвергла и его, и себя такой опасности — предложить самолично убить ненавистную принцессу, потому что этот поступок как раз был в духе резкого и вспыльчивого шехзаде. И потому, как только Силахтар узнал, что Мурад выбрался из дворца посреди ночи вслед за своим отцом-повелителем, то мигом всё осознал. Его счастье, что Ахмеда здесь не оказалось — видимо, он сюда и не приходил, или их встреча была очень краткой, без необузданных вспышек и новых попыток принцессы преложить свою честь взамен на корону. И то несказанно порадовало хранителя султанских покоев. Мурад всегда был его фаворитом, да это и не мудрено — все остальные шехзаде, по его мнению, куда меньше годились на место будущего султана: шехзаде Осман был нескрываемым самодуром и испытывал неприкрытую ненависть к янычарскому корпусу, а ведь янычары, как никак, имели большой вес в политике империи. Будущий падишах должен уважать их, при этом уметь сдерживать их напор и ярость, направляя их на врагов — Осман такого таланта был явно лишен. Следующим в очереди на трон был Мехмед, старший брат Мурада — Мехмед был нескрываемо ужасным управленцем, это понимали даже его валиде и отец-повелитель, иначе зачем им было отправлять в Кютахью ещё и опытного в таких делах бывшего великого визиря Хафыз Ахмеда-пашу? Тот, к слову, пусть официально и владел нынче лишь казной Кютахьи, в дела которой совершенно не лез шехзаде Мехмед, предпочитающий искусство политике, но все знали его слабость перед волей супруги его, Айше-султан.  А из-за Айше-султан Силахтар и впрямь испытывал тревогу. Совсем другую, тревогу несколько другую, чем перед её матерью или отцом. Он знал, что можно ждать от крайне подозрительного и мнительного султана Ахмеда или от его властной и холодной Кёсем-султан, но не знал чего ожидать от их старшей дочери, что в свои девятнадцать смело заправляла налогами и казной огромного санджака совсем без опыта, активно советуя и тихо интригуя за дела мужа в Совете Дивана. А ведь когда-то он, Силахтар, думал что Хафыз-паша очень талантлив и что он крайне полезен империи; думал, что он опасен и с ним враждовать не стоит. Мустафа-ага всё дивился искусному почерку Ахмед-паши в многочисленных отчетах падишаху, проходящих через его руки, однако с неделю назад, когда паша прибыл в столицу и хранитель султанских покоев стал беспрекословно хвалить его за быстрые и умелые способы сбора налогов с обычно проблемной с этими делами Кютахьи, то по лицу паши он увидел лишь растерянность и неуверенность в скупых на подробности словах.  Тогда Силахтар всё понял. Понял, что женской хитростью и властолюбием Айше-султан точно уродилась в свою матушку.  Ему, как никому другому было ясно, что Айше стала не простой дочерью-марионеткой в руках матери, а стала осознанно, подобно ей, вынашивать некие планы. И тогда Мустафа задался вопросом: кого же властолюбивой Айше было бы выгодно видеть на троне? Конечно! Марионетку — родного брата, который бы позволял править вместо себя. Кто же из двух её старших братьев настолько глуп, что никогда не смог бы поставить девушку на место и кто никогда бы не позарился на нечто большее, чем пустой титул султана? Ответ был очевиден. Отныне Силахтар знал, что бредет на столь опасную дорогу, сколь и необходимую. Кёсем он никогда особо не любил, но одной было правдой: она никогда не предаст своего мужа-султана и никогда ей не взбредет в голову править вместо него, свергнув того и посадив одного из своих сыновей. Она — женщина мудрая и достаточно опытная, но её пылкая и только-только вкусившая нотки власти и самолюбия дочь… она может наделать таких ошибок, что империя вмиг рухнет вместе со слабым падишахом в виде Османа или Мехмеда, будучи под гнетом женской власти, но есть ведь и другой вариант. Шехзаде Мурад — волевой, харизматичный и что самое главное — крайне способный и умный юноша. И пусть он иногда бывает чересчур суров к задолжавшим деньги вельможам Бурсы — последнему из них, по-глупости заявившему о своей непокорности, он приказал отрубить голову, ровно как и его сыну, бывшему одним из уважаемых судей в городе. Это, ожидаемо, навлекло за собой гнев султана Ахмеда, но тут полюбившему шехзаде Силахтару неосознанно пришла на помощь Кёсем-султан. Если кому из сыновей Ахмеда и было суждено стать великим падишахом — то, безусловно, этим сыном был Мурад, ставший бы четвертым своего имени.  — Вы неправы, — промолвил бывший янычар, услужливо предлагая руку лежащей на холодном полу каюты принцессе. Та, вопреки внутреннему желанию, не отмахнулась и почти вежливо приняла её, вставая на ноги, что всё ещё предательски подкашивались. — все шехзаде сейчас во дворце. А это, — выдохнул он, всматриваясь в недоверчивое женское лицо. — преступник, коего надо наказать. И я накажу. А вы, принцесса, спите спокойно и не думайте утруждать думы султана этим проходимцем. Больше вас никто не тронет.  Фарья хотела было возмутиться, но Силахтара и след простыл. Она понимала, что он лжет, и хочет чтобы она солгала султану Ахмеду, но разве то было правильным? Разве справедливо обманывать того, кто принял и приютил тебя в эти сложные дни? А его сын — шехзаде — как он посмел посягнуть на её жизнь, как мог так поступить с ней? У султана много детей — вдруг ещё кто-нибудь из них вздумает её убить, и в этот раз её никто не спасет — что тогда будет? Она не оставит всё просто так. А если супруга султана — хасеки Кёсем-султан, направила своего сына сюда? Вдруг она стала причиной ненависти со стороны султанского отпрыска к Фарье Бетлен? Девушка присела на кровать и обняла себя руками. Как же неприветливо встречает её эта чужая страна! И как же она хочет домой… там бы ей не пришлось унижаться перед самодовольными стариками, а после страдать от рук их же коварных жен и мстительных сыновей. Там всё по-другому… Как же она хочет домой. *** Возмущения хранителя покоев с большой скоростью доносились до Мурада, но тот, даже не задумываясь об их значении, гряз в своих мыслях, крепко сжимая конские поводья. Он всегда считал Мустафу своим близким другом, но сейчас он перешел доступную ему грань — умерла бы принцесса, и что с того? Кому от этого хуже? Отец это заслужил, а никто кроме него и не вспомнил бы про эту потаскуху. Конечно, он не собирался отказываться от плана мести этой бесстыжей девице — не сегодня, так в другой день, неделю, месяц, но он покончит с ней. Он знал, что гнев часто застилает ему глаза — сегодня девчонка была беззащитна в своей сорочке и с отобранной, словно игрушкой, саблей, и он мог гораздо коварнее с ней расквитаться. Так, как расквитались с его наложницей, как это сделал отец. А может, это была и сама принцесса? Может, она наблюдала за пытками его красавицы и разливисто смеялась под звук её молящих стонов? Кёсем-султан никогда бы так не поступила — не лишила бы своего сына возлюбленной и нерожденного ребенка. Да и матушка была куда умнее отца, и правительницей была много лучше — уж кому и была предназначена власть, так это ей. Она была так прекрасна — воины-янычары, всячески очарованные и её красотой, и ее добродетелью, были готовы умереть за свою госпожу и покровительницу. А за Кёсем стоило умереть — так она была чудесна. Однако это, видимо, намерено не замечал отец — и каков же глупец! Имея в своем гареме такую красивую, плодовитую и способную женщину иметь наглость хотеть столь угловатую и дурную девчонку, что едва ли не младше его дочерей — и что за вздор он творит! Как может предпочитать ту, совершенно не привлекательную на вкус Мурада принцессу, покуда есть его исключительно красивая и всё ещё молодая мать?  Будь Мурад султаном, а подобная ей женщина в его гареме, он бы ни за что не вздумал так обижать её, так принижать. И когда он станет султаном — а он был в этом уверен — он ни за что не даст её в обиду кому бы то ни было ещё. Он будет одаривать валиде теми дарами, на которые не был щедр султан Ахмед; будет прислушиваться ко всем словам, что благородным мудрым потоком будут литься из её уст, а ей лишь останется благодарно принимать его любовь — большего он и не спросит. Она и думать забудет об усопшем отце-повелителе, и Мурад был согласен и на это.  Лишь бы не видеть её слез, и печали и горя, как это было в последнее время — несмотря на ребенка в своем чреве, она была заметно нездорова и крайне худа, и это не могло ни пугать Мурада, так радеющего за свою прекрасную мать. В тайне ото всех он молился Аллаху, чтобы матушкин срок поскорей подошел бы к концу и она родила своего ребенка — очередного несчастного представителя династии. Он не мог видеть, как отец с его любовницей и отпрыск под её сердцем вновь и вновь высасывают из неё все силы и ничего не мог с этим поделать. По крайней мере, с ребенком и султаном Ахмедом. А вот трансильванская принцесса… Злость за ту участь, то унижение, которому валиде подвергнул отец-повелитель и венгерская верхихвостка вновь разбудили в нем необузданную злобу, и очередную вспышку гнева тут же пресек Силахтар. — Не смей! — резко воскликнул он, будто прочитав все мысли своего подопечного. Шехзаде непонятливо, с нескрываемым пренебрежением повернулся к мужчине. — Я знаю о чем ты думаешь — не смей! Ты больше не сунешься к принцессе, забудешь про её существование и… — А он?! Он забудет про её существование? —  казалось, вся столица содрогнулась от голоса Мурада. — Он не сунется к ней больше?!  — Он — султан! — возразил собеседник, и укоризненно покачал головой на непростительную бесцеремонность парня. Тот в свою очередь насупился, стараясь спрятать, сдержать свою злость внутри, будто сковывая ее железными цепями пол своими ребрами. Он страдал от каждого неосторожного движения — злость выбиралась наружу, ведь жестокие цепи плавились под гнетом бурного огня в его груди.  — У него есть долг перед всеми нами: перед семьей и государством. Как он может проводить ночи в объятьях клятвопреступницы, забывая и про свое государство, и про свою семью и про свой гарем? — последнее слово было явно лишним, однако пылкий Мурад это заметил не сразу. Лишь когда резко прервавшийся Силахтар задумчиво промолвил: «Гарем, значит…» он вдруг вздрогнул и понял, как подставил свою мать. — Твоя валиде… — прошептал он, будто бы боясь, что кто-то услышит, хотя столичные улицы были пусты как никогда. — знает об этом? — шехзаде отрицательно махнул пару раз головой. Мустафа понимал, что защита от столь опрометчивого поступка критически необходима Мураду.  — Вы очень подставили её, шехзаде, — возвращая в беседу нужный с представителем династии тон, промолвил наигранно-озадачено Силахтар. — вы ведь понимаете это? — Понимаю, — искренне согласился Мурад. — и я не хочу, чтобы она пострадала. Это дело моё и отца-повелителя, Силахтар. Ни к чему сюда впутывать женщину — мою мать, да и к тому же беременную. — Кёсем-султан явно будет в ярости, когда узнает, что он её ослушался и при первой же возможности побежал к принцессе. Силахтар это также понимал, как и большую любовь Мурада к ней, ведь то не было большим секретом. Поэтому он решил прибегнуть к  некоей хитрости, убившей бы две проблемы разом.  — Если вы хотите, чтобы и она, и вы, остались живы, то тогда есть лишь один вариант, — увидев как шехзаде Османского государства подозрительно прищурился, Мустафа не смог сдержать мучительный стон. — и прошу вас, лишь не противьтесь! *** Она едва успела проснуться, как в главные покои спешно вбежал бледный Хаджи-ага: повелитель зол и срочно требует Кёсем-султан в главные покои. Что произошло и зачем она понадобилась ему так рано ага не знал, и султанша отпустила несчастного, поручив справиться о здоровьи её отпрысков и шехзаде Мустафы. Все дела, которые она как обычно продумывала с самого вечера были отброшены до лучших времен, в том числе поездка в любимый вакф, скопившиеся гаремные отчеты к дворцовому казначею с требованием повышения жалования одалискам и отбор новых рабынь. Кёсем, не без помощи служанки, поднялась и наказала подготовить её к новому дню, да так грозно, что испуганные слуги тотчас выполнили приказ своей госпожи. Она и возмутиться на девушек не успела, как некогда нерасторопные и томные служанки защелкнули бюск корсета, а после принялись шнуровать его сзади, да потуже. Беременности из года в год заставляли сутулиться, однако пока сроки её малы, а дела так срочно неотложны, Кёсем-султан скрывает возрастающую слабость за тугим китовым усом, придерживающим нужную осанку.  Тут же её облачили в очередное чёрное платье с драгоценными пуговицами на ноющей груди и длинным шлейфом на рукавах, вьющимся по роскошному ковру. И всё же на украшения траур более не распространялся — серьги с россыпью рубинов чуть не упокоились на её ушах, прежде чем крайне обеспокоенная Кёсем-султан не приказала принести другие — те, что были любимым подарком султана Ахмеда. Мелике-хатун мигом исполнила её поручение, и уже через пару минут хасеки-султан твердо вышагивала через золотой путь со звонкими изящными изумрудами в золотой оправе. Ей всегда льстило его внимание, но эти сережки были не просто побрякушками, коих у неё было достаточно — они были её свадебным подарком от новоиспеченного супруга. Их вид всегда смягчал и без того мягкого падишаха. Султан разрешает и его супруга величественно входит в султанские покои, одной рукой инстинктивно придерживаясь за болезненно утянутый живот. Ахмед сидел на троне, тревожно постукивая ногой, пребывая исключительно в своих мыслях. Но тут же, при виде обожаемой жены, он поднялся. Мужчина приблизился, всё рассматривая её нахмурившийся лик. — Ты знаешь, что произошло этой ночью, моя Кёсем? — заговорил он. Взгляд у него был пусть и подозрительный, но желающий всячески опровергнуть бесчестные обвинения в сторону своей семьи.  — Что-то случилось? — падишах мог спросить с неё за что угодно, но навряд ли это какой-либо пустяк — встречи с пашами и сановниками давно происходят с его негласного дозволения, потому она не могла и предположить, что имеет ввиду Ахмед. Она тихо молилась, чтобы и их государство, и их дети были в порядке и не пострадали, но молчала, ожидая когда он вновь заговорит. — На принцессу Фарью было совершено покушение этой ночью, — нарочито спокойно промолвил султан Ахмед, смотря за реакцией супруги. Её глаза потемнели от ужаса осознания её пребывания здесь. Должно быть, падишах первым делом подозревает именно её, ведь они столько раз ссорились из-за маленькой принцессы, что одно лишь её упоминание было способно привести султаншу в ярость. — она в подряде, но клянется, что это сделал кто-то из моих сыновей. «Высокий, сильный и крайне жестокий» — я всё ума не приложу, как он осмелился на подобное?  — Ахмед, моя любовь,— внешне Кёсем была практически безупречна в своем спокойствии, но внутри вся сжалась от тревоги за сына. Она знала, что единственным из её шехзаде, способным на такое безрассудство был никто иной, как Мурад, но как же… как он посмел совершить такое, когда она лично не раз наказывала не вмешиваться в это дело? Как же он посмел так подставить и себя, и её? Султан пусть и не казнит его, как она все грозилась, но точно лишит своей милости Мурада, что буквально и равно смерти, а её — несмышленую мать непослушного наследника — наверняка изведет кое-чем похуже… — кто посмел донести тебе такую откровенную клевету на нашего сына? Ты ведь знаешь, что это невозможно — вчера вечером все наши шехзаде приходили ко мне и я сама наказывала им не вмешиваться в дело принцессы… — последнее она добавила шепотом. —  и Мурад тоже…  — Прошу, только не лги мне, Кёсем! — как-то резко сказал султан, вынуждая её насупиться ещё сильнее. — Скажи мне правду… — ей не пришлось просить повторить еще раз, чтобы окончательно понять, какую правду для себя он выбрал, и она не выдержала такого оскорбления.  — Не обвиняй и не обижай меня так понапрасну, Ахмед! — ему и самому было неприятно думать, что она замешана в этом грязном деле, но разве такое невозможно? Ответ он нашел в её чистых, как воды Босфора, глазах, твердящих о своей непричастности. И у него практически не осталось сомнений — как же он мог поверить этой принцессе, будь он проклята; как мог усомниться в той, в которой был уверен больше, чем в самом себе? Только как же жаль, что об их сыновьях он не мог такого сказать. Он знал, что Кёсем была хорошей и любящей матерью их детям; знал, что и он был далеко не плохим отцом. Конечно, они с Кёсем с самого детства были взращены с мыслью об исключительном благе государства и неопороченной чести династии, которая никогда не должна была быть запятнана, и были несколько суровы в этом плане со своими крайне любознательными и игривыми детьми. В голове пронеслись некоторые события минувших лет: угрюмый десятилетний Осман, его дорогой первенец, которого он наказал из-за того, что шехзаде не брезговал таскать с кухни лукум, тогда обижено пинающий угол ковра; вспомнился и плачущий шестилетний Мехмед, безуспешно пытающийся сбежать от бостанджи в дворцовый сад, пренебрегающий занятиями грамотой; практически по тем же причинам, он помнил как грозно отчитывал и Мурада с Касымом — только Мурад сбегал от бостанджи не в сад, а к своей матери, где прятался от гнева отца-повелителя в её опочивальне, а Касым крал с кухни не лукум, а любимую халву с орехами. Баязид же, в отличии от своих единокровных братьев, никогда не был замечен за подобными рода проказами, имея нрав своей смиренной валиде Гюльбахар-султан, лишь изредка навещая «до» и «после» занятий дворцовую псарню на пару с братом Мурадом. Быть может, он был недостаточно строг с ними? Быть может, они оба неосознанно спустили их шалости на самотек, что привело к таким порочащим династию последствиям?  — Стража! — позвал стоящих у дверей слуг султан, перед этим примирительно усевшись со своей законной женой на золотой трон. Она, уничтожая его подозрения на корню, заботливо поглаживала мужские ладони и заинтересовано вслушивалась в приказ. — Пригласите сюда Силахтара-агу. Кёсем неодобряюще молчит, когда хранитель покоев, облаченный в дорогой зеленый кафтан, смиренно входит в главные покои. Глаза пренебрежительно осматривают его, а после и принявшего свой обычный вид мужа-султана. Мустафа спрашивает, для чего он здесь, но всё Ахмед задумчиво осматривает его, не желая ни жену, ни самого агу ставить в известность насчет своих действий. Но, собравшись с мыслями, султан поднимается, и подходит к молодому мужчине чуть ближе.  — Силахтар, — начинает Ахмед. — ты — моё доверенное лицо в делах с принцессой. Ты знаешь, что с ней произошло? — лукавит султан. Ему известен ответ — конечно же да! Фарья в своей жизни не видела ни одного шехзаде и никогда бы не узнала, что в ту ночь с ятаганом на неё набросился именно член династии. Именно Силахтар спас её тогда, он же и ненароком выдал нежданного на палубе гостя. Именно он увел этого безумца и наказал Фарье молчать.  — Да, мой повелитель. Я сам присутствовал там, когда пытались убить принцессу. — не стал врать Силахтар, лишь умалчивая об истинном облике несостоявшегося убийцы.  — Она сказала, что ты назвал его «шехзаде». Мой ли сын был там, покушающийся на жизнь Фарьи Бетлен? — под скованное «да» раздался испуганный вздох Кёсем-султан, что беспокойно сминала край темного рукава. Ей показалось, что её сердце, так скоро зашедшееся в волнении, вмиг остановилось, прекращая биться. Как же так… не может быть!  — Значит, Мурад… — донеслось сквозь темную с серебряными нитями бороду, но тут же был остановлен ошарашенным голосом Силахтара. — Прошу прощения, повелитель, но шехзаде Мурада там не было… — Мустафа сделал паузу, украдкой бросая взгляд на подбежавшую к ним Кёсем и продолжил, разыгрывая некое удивление от неосведомленности падишаха. — Это был сын покойной Махфирузе-султан — шехзаде Осман Хазрет-лери. …и почему же именно Осман? Этим вопросом сейчас задались и султан Ахмед, и его Кёсем-султан, а они ведь совсем и не знали, что его упоминание было делом, которое точно так же повергло в шок и Силахтара. Этим утром из его покоев тихо удалился его старый друг по янычарскому корпусу, являющейся ныне начальником главного из них — Кеманкеш Мустафа-ага. Тот был безутешен, когда они впервые встретились сегодня — в его глазах будто бы умерла жизнь. Он был непривычно лишен природного загара, с потускнелыми и покрасневшими кофейными глазами. Силахтар забеспокоился о нём, пока Кеманкеш-ага не удивил его во второй раз — мол, «я знаю что произошло прошлой ночью, в день похорон Фатьмы-султан». Тогда он и рассказал, что покойная Айше-хатун была его близкой родственницей — племянницей или кузиной, Силахтар не запомнил, но точно кем-то близким. И не было причин ему не верить — оба они были из Бурсы, откуда много лет назад маленького Мустафу отдали в корпус, а через ещё почти тридцать лет спустя отдадут молоденькую девчушку в гарем к подросшему шехзаде. Их семья была рада, что и у Кеманкеша, и у Айше все складывалось как нельзя лучше, но Чёрная Луна сделала свое дело.  И конечно же, столь ужасная смерть юной и цветущей хатун поразила даже такого бывалого воина, как Кеманкеш, в горе выпросивший отгул у султана Ахмеда. Тогда он и раскаялся во грехе — они с Айше часто виделись с момента её недавнего приезда в Топкапы — прямо-таки возле золотого пути, чуть дальше гаремных врат. Но в тот день, его, ожидающего родственницу, чуть не увидели шехзаде Осман и Мехмед, и сестра их и супруга подлого негодяя Хафыз Ахмеда-паши — Айше-султан, причем они очень странно о чем-то разговаривали. Их диалог, который Силахтар Мустафа чуть ли не умолял рассказать в деталях, Кеманкеш все же не запомнил, но вот женский крик, а точнее, кому он принадлежал, он четко уловил. Дальше Мустафе пришлось утешать безутешного дядю, и пообещать сделать всё необходимое, дабы разобраться в этом деле и наказать виновных. И там же он понял, что всё это складывается как нельзя лучше, и намного удачней той версии, которую он тщательно диктовал вчера Мураду про Хафыз-пашу, пытавшегося убить принцессу. Верным евнухом он отправил весть с обновившимся планом для шехзаде, дабы они оба не путались в показаниях, и терпеливо принялся ждать аудиенции с повелителем, справедливо полагая, что та не заставит себя ждать. — Осман? — промолвила обескураженная, практически уверовавшая в вину Мурада Кёсем-султан. Она пыталась вспомнить поведение Османа тем вечером, когда они с Мехмедом читали его стихи и пили щербет, но ничего подозрительного — все было так… обыденно. За исключением той ситуации с щербетом… и приходом Мурада.  — «Где Айше?» — в воспоминаниях гадко ухмыляется Мурад, а Осман чуть было не роняет со страху стакан со щербетом.  — «Наша сестра, где она?» — неужели здесь замешена её дорогая Айше? Замешан ли всё-таки здесь сам Мурад?… имеет ли к этому вообще отношение Осман, или это очередная выдумка пса Силахтара?  Но, если все было именно так, как рассказывает хранитель покоев, то отчего именно Осману захотелось погубить венгерскую принцессу? Что-то очень не нравилось ей здесь, в отличии от поникшего султана Ахмеда, у которого Осман был на особом счету. — Ты уверен? — Может, с ним был кто-то, Мустафа? Может быть, его кто-то настроил против принцессы? — всё ещё недоверчиво спросил падишах, на что тут же незамедлительно получил ответ: «Хафыз Ахмед-паша».  ***  Кёсем, безустанно приподнимая юбки платья, быстро шла подле крайне обеспокоенного  султана. Они все продолжали допытывать Силахтара подробностями прошедшей ночи, но тут явился главный евнух Хаджи-ага с новостью об обострении состояния шехзаде Мустафы. Мигом были отброшены все дела и бесконечные подозрения и венценосные супруги тут же помчались в кафес, что уже как двадцать лет был темницей для старшего шехзаде этого дворца. Им встречались и суетливые аги-евнухи, и непонятно как забредшие в эту часть дворца любопытные наложницы.  Когда путь был преодолен, и дверцы уже вот-вот показывались на горизонте, вдруг донеслись крики страшных мук, которые часто слышали эти стены. Крики сумасшедшего брата повелителя давно не были чем-то новым, но все ещё оставались пугающими; заставляющими сжиматься сердца Ахмеда и Кёсем и едва ли не выпрыгивать из груди. Ахмед очень любил младшего брата, даже позволил сохранить ему жизнь, но бесконечно страдал от осознания, что делает Мустафе лишь хуже этим ожидаемым и необходимым заточением. Кёсем же перенимала все страхи и боли супруга, ведь со дня их никяха сердце стало общим, как и горе, радости, волнения коих у них было вдоволь десятилетиями у руля государства. Нетерпеливый султан самолично отворил двери и увидел страшную картину: бьющийся, словно раненная птица в клетке, брат, окруженный толпой приставленных к нему гувернанток и охраняющих его покои евнухов, пытавшихся усмирить очередной приступ его безумия. Ахмед мигом кинулся к ним, обхватив обхудалое лицо Мустафы своими руками. Шехзаде испуганно поднял глаза на него, уставившись на брата будто впервые, и вновь протяжно закричал, от чего Кёсем вынужденно зажала уши своими ладонями. — Мустафа! — закричал в ответ мужчина, пытаясь удержать буйного брата. Однако он не слушал, испуганно вырываясь из хватки нескольких людей, чьи лица и голоса он давно не узнавал. — Это я, Мустафа!.. — однако громкие возгласы и мольбы шехзаде заглушали любые попытки достучаться до его подсознания.   Все прекратилось лишь в тот миг, когда султан Ахмед, не выдержав напряжения и душераздирающего приступа любимого Бельчонка, тяжело ударил Мустафу по щеке. Он сделал это не обдуманно, но, как не странно, это помогло. Шехзаде, резко отшатнувшись от тяжелой братской руки, запуганно взглянул на Ахмеда, а после на медленно приблизившуюся Кёсем-султан. Она жалостливо взглянула на него, будто на родного сына, и всем сердцем ей хотелось успокоить его наконец, исцелить и его страхи, и бесконечные волнения своего мужа-султана. Падишах, в глубоких сомнениях, взглянул на лицо Кёсем, что выражало такое же смятение, а после ещё раз позвал брата по имени: — Мустафа, — стены отразили глухим эхом его тихий голос. — иди сюда, брат мой… Он, аккуратно выровнявшись, подошел к венценосным супругам, и взглянул им в лица, пытаясь узнать. — Если ты мой брат, значит ты Ахмед. — подозрительно пролепетал он. — А ты, — указал он на встрепенувшуюся женщину. — Анастасия. Или нет… — парень задумался, вглядываясь в темный образ султанши: в его памяти Анастасия была чем-то светлым; светловолосой смугленькой девчушкой, пахнущей свежими каштанами, и лепетавшей что-то на свой греческий лад, но никак Настя не могла быть той женщиной, что стояла перед ним — расцветшей в своей зрелой красоте, темноволосой и бледной, как парное молоко. И такой глубоко несчастной. — нет-нет-нет, ты — Кёсем!  Он доверчиво, почти по-ребячески, бросился к ним в объятья, сжимая донельзя сильно. Они, без излишних сомнений, ответили взаимностью, заботливо примыкая к Мустафе с теплым огоньком осознания того, что он их узнал. Тут же Мустафу затрясло и тогда до Кёсем дошло, что он плачет. Она отстранилась от братьев и ненароком обратила взгляд на покои: беспорядок был поистине страшным. Осколки разбитой посуды, сломанные деревянные корабли и постельное белье с его постели, уместившееся у подножия кровати. Хасеки ужаснулась, и внимая испуганным лицам слуг, поняла что всё это дело рук шехзаде.  — Бихтер-хатун! — жестом подозвала девушку Кёсем. Она ещё несколько лет назад специально подослала верную ей хатун в служанки Мустафе, дабы все что с ним происходило — проходило через неё. Бихтер была в гареме довольно давно. Раньше она находилась в услужении у её старшей дочери Айше, и та отмечала её как очень разумную и крайне послушную рабыню. Жизнь Мустафы, что являлся старшим наследником своего брата Ахмед-хана — залог жизни её детей в будущем, потому она с очень давних времен заботилась об этом несчастном полубезумном шехзаде. — что здесь произошло? Рассказывай. — Госпожа, вчера вечером шехзаде Мустафа ни с того ни с сего… как бы сказать… — замялась светловолосая одалиска. — стал рушить покои, что-то кричать, перестал слушать лекарей. У него спрашивают, а он только сильнее чудит. Он так напугал нас, только под утро заснул — я уж думала всё. А сейчас проснулся и вновь давай бесноваться — и никакие лекарства ему уже не помогают… — заключила как бы невзначай девушка, и Кёсем понимающе кивнула. Тут же она опустила взгляд куда-то в угол, где евнухи тщательно вымывали полы — вода будто кровью окрасилась, стала алой. Те, будто ни в чем не бывало, молчаливо продолжали промывать каменные плиты, и Кёсем-султан всю передернуло от ужаса.  — А это что?! Откуда кровь? — Это… — девушка неловко взглянула на двух прислужников в бело-голубых одеждах и кровавую воду в деревянном ведре, виновато опуская глаза. — должно быть, шехзаде поранился… он ведь неуправляем в эти припадки, вот и поранился, должно быть… — А ты здесь для чего!? — схватила разъяренная Кёсем служанку за предплечье, заставляя ту болезненно хмыкнуть. Как они могли допустить подобное, когда она столько лет приказывала беречь шехзаде словно зеницу собственного ока? — Для чего слуги в твоем распоряжении?! Как ты могла это допустить, бесстыжая? — голос Кёсем прозвучал явно громче, чем она того желала, привлекая ненужное внимание. Мустафа, до этого смирно стоявший и слушавший тихий усмиряющий монолог брата весь сжался от крика и смущенно сжался от одного взгляда на Кёсем и Бихтер-хатун. Ахмед, увидев как его жена ругается на наложницу, и очевидно не за просто так, быстро предоставил успокоившегося Мустафу другой служанке, и захотел подойти к ним, как вдруг его остановила рука младшего брата. Бельчонок подошел к нему близко-близко, моляще смотря в его глаза. Падишаху показалось, что его светлые карие глаза м впрямь похожи на глаза маленькой прыткой белочки. Шехзаде жалостливо проронил: — Брат, не иди к ней, я прошу — умоляю, — Ахмед озадачено посмотрел на парня. — Она так зла всегда... Она постоянно злится на меня и на тебя тоже будет! — он остановился, задыхаясь от нагрянувшего вновь кошмара. — и пускает ещё сюда её. Я её прошу, умоляю не пускать, а она не слушает, говорит мне молчать обо всем. Но я не хочу её видеть! Она и вчера её приводила, приводила сюда! Прошу отошли их, отошли!  — Кто злится на тебя, мой Мустафа? — ошарашено вопросил султан, насупившись. Он неверяще замотал головой. — Кёсем? — Нет-нет, не Кёсем! — он безумно взглянул в изумрудные глаза. — Она так добра ко мне, не наказывай её! Она так добра, так мила со мной! Не причиняй ей вред, прошу!  Ахмед, успокоившись и уничтожив из головы все излишние сомнения, выдохнул. Как шайтан в его голове вновь посмел засомневаться в его прекрасной, благородной Кёсем? Его Кёсем-султан — госпожа с большим добрым сердцем и чистой душой; его гурия, что Аллах послал ему на землю во имя его праведности и справедливости. Он знал, что когда он отдаст душу Аллаху и уйдет в мир иной, то у реки Каусар в Раю он встретит именно её. Ему не будут нужны никакие другие гурии, наложницы или жены — его жизнью и единственной отрадой, жемчужиной его гарема была именно Кёсем.  — Тогда кто?  — Бихтер-хатун… — одними губами произнес Мустафа, что заставило Ахмеда оторопеть и отвлечься от райских дум и мыслей. Как обычная хатун — гаремная рабыня, посмела запугать представителя великой династии Османов? Как это могли допустить? — она приводила Айше. Приводила-приводила. Я молил её не пускать её — брат, как же она меня пугает, но Бихтер не слушает меня. Я просил взамен привести мою матушку, или нашу сестру Дильрубу, но она смеется надо мной!… Прошу, помоги мне, брат!  — Я всё сделаю, мой Мустафа. — успокаивающе-снисходительно улыбнулся ему Ахмед, и Мустафа благодарно закивал головой.  Он удалился в другую комнату, запуганно поглядывая вокруг, и как только он покинул горницу, Ахмед подлетел к жене и одалиске, начиная трясти от злости последнюю за другое предплечье. — Как ты посмела, змея! — прикрикнул он. — Кого ты сюда водишь? Отвечай! Девушка заплакала пуще прежнего, молила о пощаде и клялась, что невиновна, и что чтобы этот безумный не сказал — все ложь, но её уже не слушали. Кёсем, преисполненная негодованием и озлобленностью, отпустила мерзавку, брезгливо отряхивая руку и вырывая из её ладоней край дорогого платья, к которому наложница всё прикасалась губами. Наконец, когда Ахмед, утомленный её рыданиями и мольбами, приказал агам схватить негодницу и бросить в темницу, то она прокричала: — Клянусь, меня заставили!…  — жаль только, что ни султан, ни его хасеки эти расслышать не могли. Девушка была уже слишком далеко. — Как звали фаворитку нашего Мурада? — взволнованно спросил Ахмед, усилено, но безнадежно скрывая дрожь со всему телу от злости. Кёсем попыталась взять его руки в свои, чтобы приласкать и успокоить, но он отбросил их, даже не посмотрев на супругу.  — Не помню, ничего не помню, — отчаянно замотала головой Кёсем, болезненно насупившись. Ахмед, казалось, и не замечал никаких перемен в её состоянии. Корсет все беспощадно давил на ребра, не давая спокойно дышать, и Кёсем при всем желании не смогла бы согнуться. Тошнота подкатывала к горлу при одном виде на кровавую воду и невозмутимых евнухов. — живот очень болит… — Халиль-паша ею займется. — будто не слыша жену сказал Ахмед с попыткой убедить самого себя в праведности этого действа. Его состояние пугало Кёсем на протяжении многих лет. Халиль-паша, помимо обязанностей третьего визиря в совете Дивана, ещё и следил за дворцовыми темницами и их узниками. Указания для «особых» гостей поступали паше лично от султана или его жены. Подземелья обладали толстыми каменными стенами и крики попавших в немилость рабов или предателей, находившихся на специальном этаже — самом низком, никогда не доносились до белого света. — она расскажет, кого сюда пускает и зачем.  — Пусть. — Кёсем соглашается. — Повелитель, — позвал султана убирающийся евнух. — кто-то оставил здесь кинжал. — ошарашенный падишах уставился на клинок и с ужасом заметил, что он окровавлен.  — Хатун сказала, что Мустафа поранился, — неуверенно проговорила Кёсем. — должно быть, поэтому кинжал окровавлен… — она не успела договорить, как Ахмед резко схватил её за предплечье и дернул в сторону ведра с покрасневшей водой.  — Да на нем не единой царапины, какой порез! Тут пол кровью будто весь залит!  *** Мехмед нервозно постукивал ногтем по драгоценному камню в своем перстне, наблюдая за такими же встревоженными Айше и Османом. Сестра молчаливо пила свой щербет, поглядывая на братьев исподлобья, а старший шехзаде восседал на тахте, обдумывая недавние заявления их общей сестры.  — Кто-то дал ему этот кинжал, — подытожила Айше-султан, тяжело вздыхая. — и дал с определенно целью — убить меня.  — Кто по-твоему? — спросил как бы между делом Мехмед, поглядывая на хмурого Османа. Шехзаде знал, что они оба подозревают его, но сам он не имел ни малейшего понятия, как клинок оказался у безумца, не выходящего из покоев и ни с кем не контактирующего.  — Тот, кому известно что я хожу к нему, — она нескрываемо пожирала взглядом Османа, но тот, превозмогая собственную гордыню, стал вмиг невозмутим. — а значит ему и наши планы известны. Таких людей не много во дворце.  — Почему ты решила, что жертвой должна была стать именно ты, а не несчастная служанка или евнух? — спросил Осман. — Потому что эта служанка или этот же евнух этот кинжал ему и передали. — отрезала она, ставя золотую чашечку на блюдце. — Это было либо покушение на мою жизнь, либо попытка скомпрометировать Мустафу: если бы он убил меня, то отец неминуемо казнил бы своего брата. И как же странно, что оба эти пункта могли быть выгодными только для тебя, Осман.  Шехзаде весело хмыкнул и откинулся назад. Какая глупость! Даже если бы это было так, то султана Ахмеда и Кёсем-султан бесспорно бы озадачило присутствие своей старшей дочери вечером в кафесе запертого шехзаде. Они допросили бы в первую очередь несчастного  Хафыз Ахмеда-пашу, который указал бы либо на шехзаде Мехмеда, либо на самого Османа, и так или иначе их игра бы раскрылась. Тогда бы они впятером и встретились прямиком у вод Ахерона: Осман, его любимый брат Мехмед, добродетельная сестра Айше, бедный шехзаде Мустафа и глупый Ахмед-паша.  Он никогда бы не поступил так неблагоразумно, так… глупо.  Защищая себя, Осман упомянул и то, что если бы он на самом деле хотел её смерти, то знания бесконечного вмешательства Айше в дела Кютахьи ему было бы достаточно. Отец-повелитель неминуемо наказал бы и саму Айше-султан, и её безалаберного мужа-пашу, и заинтересовался бы делами шехзаде Мехмеда, вскоре поняв бы «какой он дубень на самом-то деле». Мехмед смолчал на оскорбление, обдумывая прежние убеждения брата — ему и в самом деле незачем так рисковать.  — Ты сама этим роешь себе яму, Айше-султан — мне и нужды стараться нет. Ты, как и большинство женщин, отправишься в Ад, как свидетельствовал пророк. Не обзаводись ещё одним грехом — не клеветай на меня понапрасну. — гневный взгляд её зеленых глаз напомнил Осману её мать Кёсем, что, сердясь на него в детстве, обводила его подобным презрительным холодом. Хотя он и впрямь был беспокойным ребенком, и часто заслуживал того — они часто дрались и ругались с Мехмедом, а потом вместе же прогуливали занятия и сбегали в город.  — Тогда все ужаснее, чем я думал, — мрачно обвел комнату потухшим взглядом Мехмед. — во дворце появился человек, который хочет подставить Мустафу и добиться его казни.  — Что в этом дурного? Я, например, всеми силами хочу того же. Либо он, либо мы все. — с этими словами Осман поднялся и приблизился к книжному шкафу. Там его взгляд падает на излюбленные европейские произведения. Шехзаде берет в руки «Девушку с кувшином», но после скрупулезного обдумывания отказывается и заменяет на «Доротею» Лопе де Вега. Он невесомо, словно во сне, перелистывает пожелтевшие страницы романа, а сам краем глаза наблюдает за единокровными братом и сестрой. Те, лишенные всякой снисходительности, осуждающе посматривают на него. — К тому же: если бы он знал про нас, то вряд ли бы пачкал руки. Подождал, а мы бы и не узнали. — Его цель не подставить Мустафу, — терпеливо, как можно доходчивее произносит Айше, закатывая глаза, пока Мехмед ведет шуточный бой с Османом за «Доротею». Книга тут же оказывается на дамастовом ковре, а чалмы обоих братьев сотрясаются и тут же готовятся упасть навзничь к ней. — если бы он того хотел, то оставил бы тело той наложницы у его покоев. Парни останавливаются и кривые улыбки сходят с их лиц. Они принимаются приводить себя в порядок, но руки не слушаются, как не слушались в периоды страшных волнений. В душе Осман понимает, что он не может отказаться ни от Мехмеда, ни от Айше, как бы невыносимы они не были. Они — его кровь, его младшие и самые близкие брат и сестра. Шехзаде знал, что отец-повелитель ничего ему не простит если все вскроется, и был готов на многое чтобы все это скрыть. Он не любил их, но понимал, что они и их головы ему необходимы. Он почти признался себе в убийстве, как понял, что убивал вовсе не он. Не он травил Мустафу столько лет, не он хотел задушить шпионившую за ними змею, которая оказалась фавориткой его брата Мурада. Мехмед, как и Айше, как и и Мурад и все их братья и сестры впитывали злобу и горечь с молоком их матери; матери, которой был лишен Осман с младенчества. Их грех воспитывался и не порицался никем, даже отцом-повелителем, потому он был уверен, что и у него выбора не было. Он хотел выжить.  — Никто не говорит о судьбе убийцы, — невозмутимо твердит Мехмед, поправляя кафтан. — а кого-то наказать всё же стоит. Мурад ходит чернее тучи со дня убийства. Может, стоит подобрать ему новую девушку?  — Совесть мучает? — дразнит его Осман, не замечая тени у двери покоев. — Кажется, он сам нашел себе новое увлечение. — Такие как он остаются пылкими долгое время, — неопределенно пожимает плечами Айше-султан. — пусть его злоба направится на венгерку, а не на вас. Но ты прав, Мехмед, — она сделала паузу. — убийца должен быть наказан. А для начала найден. — допив розовый щербет, она искренне рассмеялась, когда Мехмед вновь бросил вызов Осману декоративной подушкой с тахты, на которой парень раньше покоился.  Дверь всколыхнулась от порыва ветра, и Айше, огибая братьев, прикрыла её крепче и села писать письмо своему мужу-паше. Он оставался в мужской части дворца и ей совсем не хотелось навещать его самой, испытывая некоторое отторжение от его седой всклокоченной бороды и извращенного нрава. Когда на трон вступит один из её старших братьев, его обязательно казнят — за государственную измену, взяточничество или шпионаж — не важно, главное, что голова этого старого негодяя окажется на пике. Он был нужен ей лишь сейчас, пока он имел некоторую власть в диване, но после, когда совет будет полностью состоять из её преданных людей, нужда в Хафыз-паше уйдет.  А пока что ей остается лишь изредка думать о вчерашнем вечере, и о том, что же тогда произошло и по чьей воле. *** У многих покоев или помещений отсутствовала охрана и можно было подумать, что никто в ней во дворце Топкапы и вовсе не нуждался. Мураду, однако, ничего не было страшно, потому он и передвигался без услужливых евнухов позади себя. Матушка часто поглядывала на сына несколько хмуро, замечая его в одиночестве среди длинных коридоров дворца, но что-либо говорить не решалась. Все решило раннее утро одного из его обыденных дней — Мурад, изрядно развеселившись во время тренировки, отбросил сразу двух янычар одновременно на большое расстояние. Он не ощутил практически никакой слабости в теле; он не трудился из последних сил — он лишь разыгрался, как бывает часто, а его силу и сноровку заметила в тот день валиде, что привычно гуляла по саду и случайно наткнулась на своего сына. Мурад, почувствовав головокружение, прижался щекой к холодной стене, ощущая покалывание. Тотчас ему показалось, что некогда любимые братья и сестра, застав у дверей, бегут за ним, стуча каблуками по камню, но даже не оборачиваясь он понял, что это были не шаги, а гул собственного сердца. Оно разрывалось, и огненная кровь закипала, плавя все мысли в голове. Железные цепи, до этого безжалостно сдерживающие его гнев, впивались в ребра ещё сильнее и не давали дышать. Ему становилось плохо от одного воспоминания своей покойной возлюбленной в мрачном тихом гробу.  Как же так? Айше, Мехмед, Осман… Как же так могло случиться? Как они могли так поступить? Как они могли поступить так с ним?  Дыхание сбилось — воздуха для него будто бы не осталось. Он попытался расстегнуть верхние пуговицы своего позолоченного кафтана, но пальцы не слушались. В глазах стремительно темнело, а в ушах вновь стояли стремительные шаги.  Шехзаде ошарашено раскрыл глаза, когда его щеки коснулась чья-то горячая рука. Он повернулся, полностью оперевшись спиной на стену, вглядываясь в чистые глаза своей валиде. Султанша, оббежав глазами его вид, нахмурилась. Она и сама казалась слишком бледной в своем черном платье, берущем чересчур много внимания на себя.  — Что с тобой? — и посмотрев по сторонам на несколько раз, подхватила сына под руку и увела в его же покои. Мурад не сопротивлялся — молча следовал за ней, а она, едва не бегом, следовала по самым далеким от золотого пути коридорам, будто боясь попасться на глаза кому-либо.