Луна Предателя

— Как вероломны люди… — Кто изменил вам на этот раз?

***

Было ранее утро. Многие одалиски, после длительных молитв, утомленные всеобщей скорбью, стояли поникшие, вот-вот готовые уснуть от долгих похоронных церемоний. Одетые все в непривычно черные, скромные платья, девушкам было приказано отказаться от различных побрякушек — смерти ни к чему видеть их украшенный лик, да и скорбящей Кёсем-султан тоже.  Та стояла у самых гробов, еле живая, но с гордой прямой осанкой. Она не отрывала взгляда от них — большого, где покоилась её прелестная дочь Фатьма, и совсем крошечного темного гробика с её султанзаде, наспех названный своим отцом — Ибрагимом. Она не хотела показывать слабости, потому свои трясущиеся руки она прижала к животу, поглаживая сквозь ткань слегка надувшееся чрево. Рядом с ней стояла, схватившись за богатое матушкино платье, маленькая светловолосая султанша, испуганно взирая на стоящие посреди гарема гробы. С самого утра утомленные и грустные калфы и служанки объясняли важность этой церемонии и обязательное чувство такта перед своей матушкой и рабынями, но маленькой госпоже что-либо объяснять всё было попусту: она тут же залилась криками и слезами из-за полного отсутствия внимания к ней, и поэтому её привели несколько позже.  Кёсем гневно смолчала на такую оплошность, принимая во внимание то, что ждать чувство такта от крайне капризного ребенка не стоит. Голубые глаза, в которых отражалась несказанная горечь, были под пеленой красноты от недавних слез. Ребенок в её животе так часто докучал своей нетерпимостью и нервозностью, что она была уверенна — и в этот раз будет сын. Ибо только сыновья способны причинять ей такой дискомфорт и боль, еще даже не появившись на этот свет. Несмотря на скорбь, платье и корона на ней были достойные: черный шелк струился подолом по мраморным плитам, когда та прислонялась ладонью к гробу собственной дочери, а корона из темных фианитов угрожающе поблескивала лучами солнца. Рабыни ревниво смотрели на её украшения, не упуская возможности передаваться шепотом, пока калфы стояли в ряд возле султанской семьи, вместе с многочисленными служанками хасеки и трех её дочерей.  Подле своей валиде стояли её старшие дочери, в которых скорбь отдавала меньше. Пусть глаза Айше были совсем сухими, сама она отражала нескрываемую грусть и тоску. Её наряд был привычно скромен, а она обычно молчалива. Султанша не допытывала мать вопросами и соболезнованиями, да и хасеки тоже молчала всё утро. Им обеим нужно было время. Только вот Кёсем-султан и в голову не приходило, сколько времени по-настоящему нужно Айше, потому как не знала насколько был велик её грех. Госпожа шумно выдохнула, и принялась молиться. Она знала, что любой грех можно замолить молитвами и поступками. И пусть Аллах её простит, вот только её мать и брат навряд ли. Фатьму, любимую из своих сестер, ей тоже было очень жаль — они были близки долгое время (насколько это было возможно). Своих детей, дочь Камер и сына Мустафу, она решила не брать с собой в огромную и опасную столицу, пусть и её супруг и был против — он считал, что их вид смягчит повелителя и его любимой наложницы, но Айше была тверда, словно драгоценный камень на её лбу. Едва ли её волновал старый супруг, ведь куда больше у нее вызывали двое старших шехзаде — чрезвычайная жестокость одного брата и необычайная слепота другого. Нет, Османа теперь она братом не назовет никогда. Нутро подкосила тошнота от осознания слов человека, которого она защищала и которому пробивала дорогу до заветного трона. Неужели и она была такой глупой и несмышленой, каким всегда был Мехмед? Айше не хотелось думать на счет собственной глупости, но она очевидно слишком заигралась, перестала понимать очевидное: Мехмед может быть неразумным, и не иметь способностей в арифметике, отдавая предпочтение искусству и особому покровительству музыкантам и поэтам, но именно он — будущий падишах. Османа ни в коем случае нельзя подпускать к трону. Осман опаснее Мустафы, которого они так страстно желают устранить. Осман — старший сын султана Ахмеда, и когда падишах умрет — взойдет на трон именно он, если не вмешаться. Он ввергнет страну в пущий хаос своей излишней гневливостью и несговорчивостью, великая империя придет в упадок из-за наивного и мечтательного Османа. Он будет всеми силами пытаться устранить Кёсем, ведь только она имеет такую власть, чтобы изящным жестом своей руки даровать Мехмеду трон, в обход пасынку. Такой вольности Айше ему не дозволит, недотянет до этого. Ей придется избавиться от Османа, но сперва от этого запертого в кафесе безумца, ведь от этого зависит жизнь её братьев. Нынче, как оказалось, ещё и безопасность матери. Гевхерхан очень переживала из-за смерти Фатьмы — а еще переживала из-за того, что Селим стал чересчур плаксивым. Матушка ей сказала, что это такой возраст, но зачем такие черствые слова для больного сердца? Девушка тяжело вздохнула, поворачиваясь к Айше, от вида которой кардинально отличалась: слишком беспокойная и очень бледная, она была очень похожа на отца-повелителя в своем черном наряде, которое носила со дня своего приезда. Жемчужины скромно расположились у нее на груди в причудливом рисунке, неприятно подчеркивая её округлую фигуру. — Где Ибрагим? — роняет она тихо, и сквозь молитвы это осталось не услышанным. Сестра оглянулась на нее, будто бы испугавшись. — Атике была бы спокойней, будь её близнец рядом. — В покоях. Он болен. — сухо отвечает Айше.  Гевхерхан оглядывается на своего сына, который всё не переставал плакать. — Селим чувствует нашу скорбь. Его слезы разбивают мне сердце уже которые сутки.  — Аллах, помилуй его. — отвечает ей старшая сестра.  Султанша смахивает слезы черным шелковым платком, и поспешно оглядывается. Как только понимает, что никому нет до них дела, чуть поворачивается к Айше. Та не хотела говорить с Гевхерхан, да и вообще с кем-либо, однако всё же решила не отказывать безутешной в своем горе матери. Небесные глаза младшей стали внимательно всматриваться в лицо Айше, в её каштановые волосы, спрятанные под тонкую сеточку. Подправив платок, прикрепленный к прическе, она все готовилась что-то спросить. — Что с твоими детьми? Почему ты не привезла их сюда? — Это не мое решение, а моего паши, — солгала Айше-султан; все ведь всё знают; знают, что главная в их семье — госпожа, — тем более столь длительный путь не принес бы ничего хорошего моему сыну Мустафе. У него слабое здоровье. — Ты же слышала, что случилось с фавориткой Мурада? —  Айше трудом скрыла раздражение: почему бы Гевхерхан не заткнуться? Она прикрыла лицо, будто бы готовая разрыдаться. — Я молю Аллаха, чтобы нас не постигли другие несчастья.  — Честно говоря, я не была близка с этой девушкой, но никто не заслуживает подобного. Такой ужасной и мучительной смерти. — Айше закивала и хотела было отвернуться, но её несколько поставил в ступор следующий вопрос сестры. — Как Мурад? — Почем же мне знать? — с сомнением произнесла она. Он, должно быть, места себе не находит. Как и валиде. — Я как только узнала пришла к нему и хотела поддержать, но он даже не взглянул на меня… — неуверенно проронила Гевхерхан.  Айше видит, как она потеряна и…напугана. Напугана, как и все одалиски. Нужно было быть помягче с ней. Должно быть, Гевхерхан поверила, что в гареме завелся кровожадный убийца, способный подобной участи удостоить и саму Гевхерхан, и её любимого сына. Но так ли испугает её облик настоящего убийцы, когда она всё поймет? — Мне казалось, вы были близки с Мурадом. Ведь даже покойная Айше-хатун носила именно твое имя. Я волнуюсь за него. Если бы ты могла утешить его, то… — Мне есть кого утешать, сестра. — она отворачивается, и стремится уйти отсюда. Ей хочется поскорее все забыть, а не обсуждать это с недалекой сестрой. Эти стены давят на нее, эти любопытные зеленые глаза въедаются и кажется вот-вот сожгут огнем сомнения. Султанша растерянно оглядывается на удаляющуюся сестру, и обреченно вздыхает. Айше не нравится думать об этом — у нее разболелась голова. Нет, ей не стыдно за свой поступок, но только идиот не страшился бы последствий. Но выбора у нее не было. Либо Мурад с его одалиской, либо все они. Она спешит и приказывает себе не оглядываться: никто не знает. Никто и не может знать. 

***

Мурад и подумать не мог, что когда-либо понесет гроб собственной сестры. Сквозь черствые, любопытные глаза различных беев, пашей и улемов, через их ухмылки и злорадство. Отец был не плох — он держал себя в руках, хотя слезы с его глаз были готовы литься. Неужто его отцу есть дело до кого-либо, кроме него самого? Фатьма была очень похожа на Кёсем-султан — замечал ли это султан Ахмед? Восхищался ли этим сходством или ему уже давно не было дела до её красоты?  Эта безумная ночь потрясла Мурада вдвойне. Этой ночью он потерял и любимую наложницу, и отца-повелителя. Он не мог простить ему прелюбодеяния с венгеркой, унижения своей валиде, её слезы этой ночью. Он тяжело вздыхает, почти не замечая тяжести гроба. Теперь его мысли будут лишь о валиде, ибо больше думать ему не о ком — Айше отныне покоится в холодной земле. Кто мог настолько ненавидеть бедную фаворитку шехзаде, что истерзал её подобно дикому животному? Мурад, вопреки Хаджи-аге, увидел её перед тем, как тело унесли. Аллах лишь знает, каких усилий ему стоило дойти до своих покоев, не разрыдавшись от боли. Он не любил Айше — она не пробудила в нем столь высоких чувств, но все же она была очень близка ему: она была той, что могла его утешить, в чьих сплетениях нежных рук он находил свой покой и умиротворение. Но еще больше ему стало больно от слов главной лекарши. Аллах, ты слишком жесток… отчего ты позволил так измываться над беременной? Этот неверный, что посмел тронуть Айше, убил не только её, он убил члена династии — его ребенка. Его первенца.  Касым, шедший позади, зашелся в слезах, и его тут же принялся успокаивать его Лала-эфенди. Ах, бедный Касым. Даже на похоронах сестры, к которым ты так старательно готовился, не смог сдержать свои эмоции. Мурад горько ухмыльнулся — это у него, а не у Касыма этой ночью, помимо сестры, умерли фаворитка и нерожденное дитя. Его черный кафтан красиво переливается на солнце и он отчего-то вспоминает свою Бурсу. Он приказал увести её тело туда, и тихо захоронить. Валиде не была против, отца он не счел нужным спрашивать, ведь Айше была его возлюбленной, а не падишаха. У султана Ахмеда возлюбленных хватает. И ребенок во чреве Айше был его, а не падишаха. У султана вдоволь детей хватает, но отчего-то ему все мало. Уж не захотел ли султан Ахмед извести матушку изнурительными родами и свести её в могилу, дабы после привести венгерскую потаскуху в гарем? Уж тогда, можно не сомневаться, Мурад сделает с ней тоже самое, что сделали с его фавориткой, дабы отец-повелитель почувствовал эту боль — боль от потери близких. А если султан Ахмед сам приказал умертвить таким ужасным способом Айше, чтобы насолить Мураду? Он ведь видел его той ночью, когда он остался утешать матушку… а может никого ребенка и не было, и султан специально приказал соврать лекарше, дабы боль шехзаде стала еще невыносимее?  Мысли все больше и больше завладевали им, и он не заметил, как два гроба оказались потреблены в Голубой мечети. Ахмед поглядывал на своих скорбных сыновей, сочувственно останавливая взгляд на Мураде. Ну уж нет, его сочувствуя — сочувствия предателя и убийцы, — ему точно не нужны. Но султан будто бы назло подходит к нему, кладя руку на плечо. Он произносит слова соболезнования, но шехзаде ничего не слышит, кроме вороха собственных мыслей. Он ничего не видит, кроме отца, терзающего тело Айше, а после умиротворенного другим телом — телом венгерской принцессы. — Мурад, я слышал о произошедшем. Я могу поклясться тебе — преступник будет найден. Твоя валиде тоже осведомлена, она приложит все силы, дабы… — он не успевает договорить, как Мурад с отвращением дергает плечом, смахивая руку повелителя. Как падишах смеет упоминать матушку? Он отходит в сторону, ближе к гробу Фатьмы-султан, и всматривается в него, представляя какой бы красивой она стать.  Красивой, прямо как валиде… — Мурад, — к нему подошел Касым, непонимающе взирающий на него. В это же время Осман и Мехмед остановили ошарашенного падишаха, призывая оставить несчастного со своими мыслями. — ты не должен так поступать. У тебя горе, я понимаю, но… отец-повелитель может неправильно истолковать и… — Не учи меня, Касым, — злобно прошептал Мурад, грубо отталкивая его. — Пошел прочь! Но Касым не оставил его, а остался рядом с гробом, молча наблюдая за борьбой внутри старшего брата. Мурад против не был — главным его желанием было, чтобы он заткнулся. Нерешительный Баязид тоже пытался подойти к нему, но получил еще более резкий ответ и увел Касыма, оскорбленный таким поведением старшего брата. Шехзаде Осман и Мехмед совместно решили не донимать Мурада, принимаясь расспрашивать отца-султана, отчего же шехзаде Мустафа не присутствовал на похоронах члена династии. Стоя у гроба любимой сестры, Мурад поклялся отомстить. Отомстить и тому паше, что обрюхатил его сестру; отомстить отцу за оскорбление, которое он нанес Кёсем-султан и их семье, и убийце Айше, кем бы он ни был… Но начать разъяренный Мурад решил с блудной венгерской принцессы.

***

В покоях не было никого, кроме Кёсем-султан и её горя. Слуг она вновь выставила за дверь, дабы никто не мог насладиться её страданиями. В одиночестве она поглаживала живот, который разболелся от горечи всего происходящего, заставляя опять хмуриться от очередной потуги. Она бы предпочла уснуть и не проснуться, но Аллах знает лучше. Не пролитых слез не осталось — некогда горящие голубым огнем глаза были как никогда сухими и красными. Обняв себя руками — наконец позволив себе это — она собиралась поспать, так как безумно устала за сегодняшний день: помимо ран от похорон Фатьмы, ей на сердце выжгли новое клеймо, новую рану — Мурад. Её храбрый шехзаде…  В гареме произошло немыслимое — убийство… еще и такое жестокое. Она была уверена, что кто-то поступил так с Айше из-за ревности — ею часто страдают одалиски различного нрава, которых неимоверное множество в гареме, но… может, она могла что-то не то услышать? Да и сколько времени она там провисела, одиноко повешенная в прачечной? Её тело было так истерзано — Хаджи-ага в её воспоминаниях всё кривился от ужаса и отвращения, когда рассказывал подробности, но хвала Аллаху, она успела его остановить — она ведь беременна, как только ума хватило говорить такие вещи? Тут же венценосный ребенок в её чреве почувствовал волнение и вновь заставил её проронить болезненный стон. Отчего же так болит? Отнюдь, не только живот, сердце болит… Евнух сказал, что Мурад всё же увидел тело своей возлюбленной, несмотря на её строгий приказ не смотреть… и не проронив не слова, сразу ушел Это было так похоже на Мурада. Он не из тех, кто будет лить слезы или по крайней мере плакать на людях. Собственный санджак и угрюмые, властные беи научили его важности авторитета, научили стойкости. Ей тут же вспомнилась сегодняшняя ночь: долгие объятья, откровенные слова, его томные взгляды… Такая близость с Мурадом лишь укрепляла их связь, позволяла закрыть в кои-то веки глаза на мимолетные слабости, позволить укрыться в объятьях… нет, она не должна была так поступать! Для утешения использовать собственного сына при живом-то супруге — глупость, неимоверная глупость, очередная прихоть своенравного сердца. А сам Мурад… он не глупый, должно быть понял всё, как только неожиданно увидел свою рыдающую мать. Ах, ей следовало забыть о своих эмоциях, оставаться холодной, и может она ранила бы его этим, заставила бы отдалиться и забыть эту… излишнюю привязанность. Она не повлечет за собой ничего хорошего, как бы не была сладка и приятна, ведь любая их ссора или недомолвка может стать её болезненным концом… Однако она не смогла себя сдержать. Не смогла справиться со своими эмоциями? Вечно неприступная, хладнокровная Кёсем-султан не смогла справиться с всепоглощающей любовью и теплотой при виде своего ребенка, не смогла остаться такой же недосягаемой, непроницаемой как раньше. Она обреченно выдохнула, позорно закрыв лицо руками. Аллах, как же это опасно — оставлять чувства без контроля, особенно перед близкими, особенно перед Мурадом. Он ведь мог неправильно всё истолковать, мог даже, упаси Аллах, встретить своего отца-повелителя в дверях и тогда бы… и как же она не поняла, он совершенно точно с ним столкнулся у выхода или на пути в её покои! Кёсем тут же пыталась вспомнить внешний вид своего мужа-султана, но ничего утешающего: едва ли он был лучше, чем у нее самой. Вчера её бесконечные подозрения и пылкий нрав сыграли с ней же злую шутку: по воспоминаниям Кёсем, она хорошо так вывела из себя султана Ахмеда. Он практически никогда не повышал на нее голос, но в тот вечер… наверное, стоило бы объясниться и перед Мурадом за вчерашнее, и перед Ахмедом. Конечно, едва ли она чувствовала вину перед падишахом, ибо это лишь его медлительность вывела госпожу из себя, заставила опуститься до низменной и недостойной его любви ревности, но султан может затаить на нее обиду, что не останется незамеченным для их детей. Кёсем шумно выдохнула и медленно опустила голову, освобожденную от величественной короны, на подушки. Если он сам придет, то тогда и объяснится, а сама идти не станет. Еще чего, у нее и так дел много, и неприятность в виде чувствительного султана не должна ей помешать. Отчего же она не смогла сдержать себя вчера, как всегда продумать наперед свое поведение? Она ведь женщина, и весьма опытная, она должна понимать очевидные вещи… но эта принцесса, будь она проклята, несет за собой неприятности похуже, нежели маленькая склока с супругом: если эти неподобающие сплетни дойдут до того же Мурада — не считая извечные разговоры дворца — который так отчаянно интересуется девушкой, то неминуемо последует беда.  Двери резко отворяются, заставив её вздрогнуть от неожиданности. Хасеки уже думает вновь отчитать стражу за халатность — отчего без дозволения? — но в покои входит сам господин-падишах. Выглядит он, кстати сказать, скверно, однако весьма подходяще для скорбящего отца. Он невозмутимо оглядывается, и медленно приближается к тахте, среди подушек которой покоится и его главная женщина. Та закусывает губу от очередной сковавшей тело боли, но кроме этого ничего не выдает её состояния. Не мешало бы лекаршу позвать, а одалискам, которые вновь из-за этого кудахтать начнут — языки вырвать, но это дело будущего, и вряд ли ближайшего.  Ахмед беспокойно оглядывает её, присаживаясь рядом.  — Как ты, Кёсем? Ты не явилась сегодня в мечеть… — султан оглаживает её плечо, скользя украшенными перстнями пальцами по вышивке траурного платья. Она всматривается в его вид и сердце вновь сжимается от боли. Оно кричит оставить обиду на падишаха, спрятать глубоко и забыть, утешить его и найти утешение в нем самой, но что-то всё же не дает этому свершиться. Взгляд Ахмеда просит ответить хоть что-нибудь, но в горле словно комом встали все невысказанные ранее обвинения. Ветерок, который проник в покои сквозь щели террасы, расшевелил балдахины и легкую ткань платья, заставив Ахмеда вздрогнуть. — Приказывай плотнее закрывать террасу, тебя может продуть. — Вчера, — сиплым голосом отозвалась Кёсем, хмурясь и больше не поднимая на него взгляд. Слушать его заботу невыносимо, когда её терзает так много бед и горестей. Сначала она хотела исполнить свое обещание — извиниться; сказать, что впредь она будет разумней, но какой-то злобный джинн засел ей в голову и она сказала совсем противоположное; то, что она совсем не хотела сказать. — куда ты ушел? В чьих объятьях провел эту ночь?  Ей было страшно услышать свою догадку. Будь это любая наложница, даже прибывшая Гюльбахар — она бы простила, даже темы бы не завела, но если он пошел к ней… если она сама же своим необузданным гневом подвела его к той женщине… — Я пошел к себе, Кёсем. — Ахмед, на её удивление, не разгневался, а лишь мирно закивал. Она посмотрела на него сначала недоверчиво, но после… он не мог ей врать. Не мог соврать, зная, как после открывшаяся правда разбила бы ей сердце. — Вчера моя постель была так же холодна и неуютна, как ты сейчас.  Она поднялась с пурпурной тахты, несмотря на тихие сопротивления падишаха, который поднялся вслед за ней, и опустила руки ему на кафтан. Кёсем все еще была безразлична к его лаксам и пуще прежнего бледна, и это не могло ни вызвать у него опасений. Тут же его хасеки облегченно выдохнула в ответ, отгоняя от себя позорные мысли. Кёсем поверила ему.  Поверила, потому что знала, что он не сможет её обмануть. Ахмед мигом прижал её стан к себе, чувствуя, как она всё же обнимает его в ответ. — Как Мурад? — Кёсем не видела его с того самого момента, как очнулась в постели совершенно одна, и не могла не обрадоваться: их никто не увидел, хвала Аллаху.  — Он… в глубоком трауре. Бедная хатун, — поглаживая по спине, он что-то шептал ей еще пытаясь убедить, успокоить, усмирить наконец её разбушевавшиеся горе и подозрительный нрав, но она быстро отстранилась. — она была молода, да и к тому же беременна… — Кёсем печально выдохнула, отводя взгляд. Бедный, бедный Мурад… — Я бы сделал всё, чтобы он не узнал об этом, если бы не был так уверен, что он уже всё знает.  — Стоит поскорее найти убийцу. — «Иначе его горе обратится в ярость, направленную прямиком на нас всех». Он захотел поцеловать её — внушить таким образом уверенность в своей любви, окончательно убить все сомнения, но задумавшаяся Кёсем испуганно отстранилась, непонимающе взирая на него, поставив его в неудобное положение.  Тут же дверь отворилась, и вместо ожидаемых Хаджи-аги или юркой хатун с лекарством, показался мрачный силуэт Мурада, пришедшего искать утешения у матери. Тот удивленно покосился на отца, которого хотел видеть меньше всего на свете, но не сказал ни слова. Он тут же беспокойно оглядел их: чем-то встревоженная, встрепенувшаяся Кёсем-султан, чья кожа стала белее молока, которое она пьет каждую ночь, и отец, ничем не отличающийся от отца с самого утра: бледный, болезненно выглядевший и подавленный.  Смотря на его вид — недостойный своего высокого чина, Мурада вновь начала поглощать ярость. Как падишах — пусть и несчастный отец, — может позволить выглядеть себе так… жалко? Подобных чувств к матери он не испытывал — она выглядела куда лучше, да и в конце концов она — женщина, пусть и очень стойкая, но и ей, конечно, нужен рядом кто-то посильнее; кто-то, чье плечо послужило бы для нее опорой в тяжелые часы… кто-то, совсем не похожий на слабого отца. Шехзаде тут же высоко поднял голову, сверкая молниями в повелителя, пока тот не находил слов. В его голове тут же пронесся утренний инцидент, которым он не стал расстраивать Кёсем-султан, а в его голове был лишь один вопрос — готов ли поговорить с ним сейчас Мурад? Ведь если недостаточно успокоилась его злоба, то конфликта — тем более, при его матушке, — будет не избежать… Кёсем, пытаясь искоренить возможность перепалки отца и сына, медленно приблизилась к последнему. Все её мысли стали негодными, когда она вновь увидела своего сына — такого разбитого, озлобленного… такого беззащитного в тени своего же гнева. Взор Мурада не стал мягче при виде беспокойства любимой матушки, но отстраняться, вырывать руки от нее он не стал. Её тепло он всегда встречал с удовольствием. — Отец-повелитель, — он чуть склонился под внимательный взгляд Кёсем-султан. В его глазах не было и покорности, смирения или предшествующего благоговения, как в своем детстве. Он смотрел на этого незнакомого мужчину и не мог понять, отчего судьба так жестоко посмеялась на ними? — мне отрадно видеть вас здесь, в этих покоях. — Я часто нахожу покой у твоей матушки, Мурад. Тем более, в такое время. — Ахмеду тон сына показался несколько язвительным, и он мог предположить что так и было на самом деле, но не посмел попрекнуть Мурада в этом, учитывая его горе и тяжелую потерю. Он всеми силами постарался тепло улыбнуться — султан захотел вновь подкрепить уверенность сына в очевидности бесконечной любви с его матушкой, ведь ходит столько слухов, что он даже продыху сделать не может: все судачат о принцессе. Да и вчерашний инцидент… Мурад мог всё понять не так. — Однако вчера вы ушли отсюда, причем уже запоздно. Я уж подумал, не случилось ли чего с нашей иноземной гостьей Фарьей… — Мурад едко ухмыльнулся, смотря за тем, как он нахмурился, а матушка стыдливо отвела взгляд. Отца теперь для него нет, а повелитель не так страшен. Он может говорить то, что считает нужным. Тем более, едва ли он сказал неправду — вдруг он действительно вчера к ней ушел, пока беременная валиде изводила себя слезами, а Айше... — Ведь всем известно, даже моей матушке, как она вам дорога; как она заставляет вас волноваться… — С чего ты это взял? Откуда вообще такие мысли, Мурад? — повысил тон султан. Мурада это не смутило и он с пылом продолжил.  — Почему же вы так встрепенулись, отец? Принцесса ведь только государственное дело — её смерть принесет много проблем… — он притворно остановился, пытаясь выбрать из всех мыслей более приемлимые продолжения. Кесем оскорблено нахмурилась, округлив свои глаза. Как он смеет?! — однако, она и при своей жизни нам много пользы не принесла. И всё же, почему бы и не побеспокоиться за нее накануне холодным мрачным вечером… ведь в городе немало людей, желающих ей смерти. — Ахмед яростно шагнул на встречу Мураду, и шехзаде сделал бы тоже самое, если бы его не удержала Кёсем.  — Довольно! — крикнула она, держа его за руку, и обращая его безудержный гнев уже на себя. — Если ты пришел за тем, чтобы поругаться, то тебе здесь делать нечего!  Произошло то, чего она и боялась — Мурад воспринял произошедшее вчера с присущей ему допытливостью и яростью. Эта самая ярость застелила ему глаза — неужели он не понимает к чему приведет его дерзость, его оскорбления и двусмысленные намеки! Нужно остановить его, пока он собственноручно не уничтожил все то, к чему стремилась его дорогая мать в покоях с падишахом.  — Вчера вы отчего-то так переживали, матушка, однако уже сегодня вы в порядке. — осадил Мурад свою валиде. В её голове пронеслись воспоминания ночной слабости, его вольности, и её щеки вспыхнули стыдливым огнем. — Это не может меня не радовать! Так значит принцесса жива и здорова, дай Аллах? — продолжил Мурад допытывать падишаха.  Он выдернул руку, случайно заставив мать отшатнуться. На её лице читалась обида, пусть она и знала: в Мураде говорит его горе, её сын не может так думать. Она выдохнула, желая успокоиться, но раззадорившийся Мурад не давал этого сделать. Крича одну язву за другой своему отцу-повелителю, он совсем скоро начал бы переходить на настоящие оскорбления, если бы Ахмед позволил этому случиться. — Хватит! — крикнул он так, что Кёсем вздрогнула от неожиданности, однако Мурад и глазом не повел. — Пошел прочь, пошел отсюда, негодник!  Он взял сына под локоть и буквально вышвырнул его из главных покоев гарема, закрыв двери перед его озлобленным лицом. Мурад не стал дожидаться отца-повелителя или разъяренную его поведением матушку, потому побрел в свои покои, тяжело дыша от схватившего его гнева. Отчего мать не встала на его сторону? Ведь её оскорбил отец своим присутствием, а не Мурад; ведь это отец предпочел ей — женщине исключительного ума и красоты, — дикую принцессу. Мурад знал, что никогда бы так не поступил с ней. Но чтобы не взрастить в себе новую порцию гнева — а тогда он точно перестанет себя контролировать — он пошел быстрее в свои покои, думая немного успокоить себя вином.  Для себя он понял, что валиде не виновата. Её поведение объясняет скорбь от потери дочери и боль, что никак не может пройти со вчерашнего вечера, иначе она бы вступилась за него, и поскорее избавилась от надоедливой принцессы. *** — В нем говорит его горе, — проронила Кёсем, пытаясь убедить в этом скорее саму себя, нежели супруга. — его нельзя за это винить. Не стоит. — Сегодня я прощу ему эту дерзость, но если еще раз услышу нечто подобное… — Ахмед предупреждающе посмотрел на Кёсем, и та незамедлительно ответила. — Я поговорю с ним, Ахмед, только не гневись. Вчера он видел нашу ссору, должно быть, просто, не так всё понял… я поговорю с ним, вразумлю, наставлю на верный путь… — она знала, что Ахмед не сделает ничего плохого Мураду, но вдруг сердце сжалось в страхе за него — у Мурада горячая кровь, он не думает что и кому говорит, и эта убитая наложница… и опять эта принцесса. — Если бы ты тогда вовремя замолчала, то он бы ничего не увидел. — и прежде, чем Кёсем смогла ему ответить, Ахмед покинул покои вслед за Мурадом.  Хасеки ничего не осталось, кроме того, чтобы в отчаяние сесть на ту самую тахту. Вразумить Мурада — дело времени, но если и супруг станет относится к ней с таким пренебрежением впредь… он — не тот пылкий юнец, что вывел их сегодня из себя, Ахмед несет полную ответственность за свои слова. Он осознает, как обижает её, но не может прекратить. В таком случае, стоит поступить так же. Она не собирается перед ним унижаться и вставать на колени, ради благословения: она свободная женщина, в конце концов. Не рабыня.  Ахмед, пусть и падишах, всё же мужчина, которого чрезвычайно легко обидеть.  Точно, как и Мурада. Аллах послал ей испытания в виде многих мужчин — сыновей, мужа, пашей и беев. Но она справится. С каждым мужчиной можно справиться, особенно с теми, кто питает к тебе сильную любовь. Она боялась признаться себе лишь в одном… помимо слов в Мураде было что-то, напугавшее её… неповиновение. Даже не ей, сыновья всегда сетуют на матерей за их излишнюю опеку, но неповиновение своему отцу, султану Ахмед хану… впервые в глазах сына она увидела вызов. И она молила Аллаха, чтобы его не смог разглядеть Ахмед. — Это лишь горе. Не больше. *** Улыбка шехзаде Мехмеда вселяет тепло в сердце его матери, пока второй её сын — Осман, в свою очередь приветственно целует ей руку и садится рядом с валиде. Женщина одобряюще смотрит в лица возмужавших сыновей, которые так усилено делают вид, что оставили свою прежнюю долгую вражду. Кёсем не была столь наивна, чтобы в это поверить, но смиренно принимала и поощряла их попытки не огорчить её и своего отца-повелителя.  Взгляд младшего брата вонзается в лицо старшего словно клинок, и Осман отвечает ему точно таким же ожесточенным взглядом, изредка приветливо кивая названной матушке, пока она что-то говорит о том, как гордится ими и дает напутственные советы по управлению их санджаками. Мехмед более выразителен: он, пусть и приковывая все внимание к старшему ненавистному брату, успевает обсуждать вопросы внутренней политики, где, по правде сказать, допускает множество опрометчивых ошибок: Кёсем-султан не стесняясь поправляет его, наставляя в нужное русло его идеи, а Осман насмешливо качает головой — если бы не его мать и их сестра, он бы никогда не посмел заявлять какие-либо права на трон.  Однако Мехмед был гораздо способнее и талантливее в искусстве: его стихи были бесподобными — сам падишах признавал, что его способности не доставали до вершин своего первенца от любимой женщины, а Осман, с которым они с детства враждовали и соперничали, очень часто приходил к нему и любил слушать его чистый, как у отца, тембр и чудесные рифмы. — А ведь ваш отец когда-то тоже посвящал мне стихи, — улыбаясь, заявила Кёсем, осматривая листы с накопленными сыном в Кютахье произведениями. Тут же раздался придавленный смех. — Я помню, как в нашем детстве он ими сильно гордился, валиде, — раздался светлый голос Мехмеда, и в детские воспоминания впал и Осман, не переставая соглашаться с похвалами матушки, — но он так и не разу не дал мне прочесть эти стихи, сколько бы я не просил! Кёсем встретила эти слова с неким смущением, вспоминая откровенную лирику многочисленных стихов супруга, посвященных ей в молодости. По всей видимости, он не захотел их смущать такой откровенностью, и в этом она была согласна. За поддержанием диалога, Осман всё крутит в своих руках стакан с розовым щербетом матушки, который она постоянно забывала выпить. Мехмед всё продолжает прельщать матушку своими речами, читая с исписанных листков пергамента новые стихотворные произведения и советуясь с ней. Та увлеченно слушает Мехмеда, не переставая восхвалять и восхищаться его таланту. Тут же взгляд второго наследника метнулся на Османа — тот будто бы что-то подсыпал в бокал, шевельнув пальцами с увесистым перстнем на одном из них. Мехмед замечает это движение, но пока что не подает виду. Он не был уверен, действительно подсыпал что-то валиде её любимый Осман, но надеяться на случай не мог. Однако, опозорить Османа значит подставить Айше и самого себя, поэтому он решается действовать куда аккуратнее.  — Что это за щербет? — тихо прерывается Мехмед, разыгрывая из себя дурака. Кёсем вновь берет стихи из его рук и делает вид, что вчитывается, на самом деле слушая их диалог. — Розовый щербет — он должен быть полезен матушке. — отвечает Осман, видя, как он повелся на его провокацию. Он знает, что брат не посмеет напрямую обвинить его в чем-либо, потому он спокоен. Ему было не столь важно, выпьет ли Кёсем-султан этот напиток или нет. Это было проверкой для Мехмеда, которую он, к сожалению Османа, не прошел. Старший шехзаде хмурится и вспоминает взгляд Айше, пропитанный ненавистью и отвращением. Он окончательно понял, что она отказалась от него в тот момент, когда он неосторожно сообщил им свои планы касательно их матери. Он не собирался травить её (по крайней мере, не сейчас), лишь вызвать выкидыш. В связи с её прошлой неудачной беременностью никто и не поймет, что дело нечисто, да и когда настанет более удобный момент, чем сейчас? Иноземная принцесса, похороны дочери и внука… столько горестей просто не могут остаться бесследными для беременной женщины со слабым здоровьем. Никто бы не удивился, даже отец. Он наконец перестал бы донимать её изнурительными родами и под этим куполом погибло бы меньше детей — и что же этом дурного? Но Мехмед и Айше отказались от этого замысла. Пусть. Теперь Осману все понятно: они не помогут ему в восхождении на трон. Они убьют его после того, как умрет безумный дядя Мустафа, сделают Мехмеда наследником падишаха. Когда-то у них была договоренность — когда султан Ахмед умрет, на трон взойдет Осман. Осман не убьет не единого своего брата, Мехмеда сделает своим главным советником, а Айше он никогда насильно не выдаст замуж, если её нынешний супруг умрет.  — Стоит ли вам пить такой сладкий щербет, валиде? — он заботливо погладил её по руке, но внимательно смотря за насупившимся Османом. — Я не думаю, что это будет полезно вашему малышу. — Не стоит так волноваться, лекарь позволяет... — она нахмурилась на его легкое замечание, но тут заговорил Осман. — Мехмед прав, матушка, вам не стоит его пить. — он нарочно делает пару глотков, смотря за ошарашенным братом. — Он даже получился невкусным.  Кёсем уже хочет поговорить наедине с каждым из них — узнать причину их странного поведения, но прежде чем она приказывает Осману удалиться, в покои без стука входит Мурад. Он, уже куда более спокоен, расслаблено входит в покои своей матушки, вновь раздосадовано находя в ней посетителей, но уже не в виде так раздражающего своим видом отца, а в виде старших братьев. Те вопросительно смотрят на него, на его мрачный вид, чувствуя еще большее напряжение в этих просторных покоях. Тишина заставляет их замереть, считая удары собственных сердец. Никогда братьев не объединяло настолько многое, никогда их еще не объединяло такое обобщенное чувство вины. — Мурад? — первым подает голос Мехмед, который был немного больше озабочен состоянием родного брата. Осман всё тихо поглядывал на них обоих, сжимая губы в полосу, обрамленную темными волосками отрастающей бороды. Мехмед был всегда более слаб и подвержен к проявлению такого чувства как жалость — а Мурада, которого он любил выделять среди братьев, ему действительно было жаль. Он не заслуживал такой жестокости, но как никто другой был к ней готов. — Что с тобой?  — Я в порядке, — он кивает матушке в знак приветствия, внимания её внимательному и подозрительному взгляду — она так раздосадована произошедшем чуть ранее в этих же покоях, что боится, будто бы его гнев вновь будет направлен на нее? Мураду стало необъяснимо стыдно за сегодняшнее, но он не мог в этом признаться, тем более при братьях, что стали не лучше стервятников в этих покоях. В руках у матушки и Мехмеда были листья исписанного пергамента, на тахте тоже лежало немного, поэтому несложно было понять, что Мехмед вновь хвастался своим талантом стихоплета. Раньше Мурада это приводило в восторг и он с энтузиазмом брался за собственные произведения — что были весьма неплохи (как говорила матушка без капли притворства), но сейчас его похвальбы вызывали лишь отвращение — он, как и Осман, жаждал стать главным не только для повелителя, но и для матушки. Они боролись за её внимание, как любые сыновья, но именно сейчас их борьба стала ему вмиг противна, ведь место рядом с ней должно принадлежать не братьям или отцу, а именно Мураду. Никто не беспокоился за Кёсем-султан так, как беспокоился Мурад; он не мог представить, чтобы он любил кого-нибудь сильнее, чем собственную матушку — он не видел ей замены, в отличие от глупых братьев или блудного отца.  Когда Мурад станет падишахом, он склонит весь мир у её ног; будет дарить самые дорогие украшения, пусть которые не заслуживали даже её взора, будет уравнивать с собой её и её слово, будет смотреть на нее и видеть, как она счастлива. Он подарит ей тот мир, где она будет наконец любима. Любима им, но никем больше. Никто больше и глаза на нее не поднимет — отец к тому времени умрет, а братьев он убьет. Она будет горевать, но он утешит её, как утешал в прошлую ночь. Он подарит ей все, что она пожелает. — Где Айше? — в упор спрашивает Мурад, словно не замечая его беспокойств. Он знает, что сейчас оба брата заволнуются пуще прежнего и зайдутся в сомнениях — он видел, как та в своем переодетом лазурном платье пробиралась к покоям шехзаде Мустафы. И Мурад знал, что лишь трое могут знать, что она там забыла: Всезнающий Аллах, Мехмед и Осман. — Наша сестра, где она? Как и ожидалось, Мехмед потупил глаза, а Осман принялся жадно пить матушкин щербет. Им оставалось гадать — понял Мурад их давнюю задумку со смертью Мустафы, или решил подставить их на глазах у матери. Валиде же сидела с крайне озадаченным лицом, совсем не понимая Мурада. Жестом рук приказав старшим сыновьям удалиться (что они сделали с великим облегчением), она продолжила вопрошающе взирать на Мурада. В конце концов она не выдержала, и задала интересующий её вопрос.  — Зачем тебе понадобилась сестра? — в ответ он легко пожал плечами, приближаясь и мирно присаживаясь рядом. В голове Кёсем неосознанно пронеслись его жестокие и дерзкие слова, сказанные пару часов назад, и она с отрешенностью отвергла его попытку согреть её изнеженные ладони в своих. Ноги, что она подогнула под себя, уже затекли, но это мигом забылось с его печальным вздохом.  — Чем ты думал, когда сегодня так разговаривал с отцом-повелителем?! — Мурад удержался язвительно спросить, чем думал отец, когда проводил время с Фарьей и разыграл самое лучшее раскаяние, на которое была способна его опьяненная голова. — Ты так часто заявляешь о своей зрелости и взрослости, но так же часто забываешь о чувстве ответственности, что возлагает на тебя твой титул и положение! Твой отец — падишах всего мира, и все рабы и верноподданные… — Я — не его раб! — злобно прыснул он, отчаянно сжав кулаки. Смотря за бегающими глазами Кёсем, он тихонько, сквозь потрескивание яркого камина, добавил: — И вы — не его рабыня. Никто из нас не обязан закрывать глаза на его поступки, порочащие нашу семью. — Забудь ты о своей гордыне, Мурад! — вновь вспыхнула злостью Кёсем. — Иначе, я клянусь, заставлю падишаха выслать тебя раньше положенного из дворца! Мурад замолчал, а потом, будто бы между слов, проронил: — Всё не пойму, кто из нас обидел вас больше… — он посмотрел на нее с той тоской, что так долго таил в сегодняшнем дне, и на которую был способен сейчас. В голове гудели мысли, что она и впрямь не шутит, и в самом деле лишит его своей милости и благословения. Он чувствовал вполне объяснимую вину перед ней, но признать этого открыто не мог: ей нужен кто-то сильный, не признающий своей слабости. Ей не нужен мальчик, постоянно нуждающийся в утешении.  Валиде презрительно посмотрела в ответ, сглотнув крайне обидный ответ, и снисходительно добавила: — Это ты будешь обижен, когда отец не захочет взглянуть на тебя в следующий раз! — Мурад знал, что этого не будет. Отец слишком слаб, чтобы наказать хоть кого-то, даже амбициозную мать. Его сестры вышли замуж во младенчестве, только бы их мать открыто заручилась союзниками среди государственных мужей, а султан ей и слова не сказал. Мурад посмеялся, когда она, пусть и разгневанная на него, начала причитать о том, как легко он одет и какие же у него холодные руки, а потом он прильнул к ней с осторожными ласковыми объятьями. Все её тело напряглось, но со всей своей обидной она не смогла отстраниться. В голову ударил запах винного напитка, которым разило от него и она не упустила возможности кольнуть его и в этот раз. Мурад, уступчиво промолчав, самовольно положил голову ей на плечо, чувствуя как она пытается подобрать нужные слова. Эта аккуратность и трепетность неприятно защипала ему глаза слезами, и он молил Аллаха не дать им спуститься вниз по щекам в темную отросшую бороду. В покоях, до этого казавшихся Мураду донельзя мерзлыми и неуютными, вмиг стало тепло из-за мягких прикосновений матушки к его волосам. Мурада вновь пронзил вопрос: как долго печаль матушки будет продолжаться? Уже очень скоро он и все его братья и сестры, помимо совсем маленьких, уедут в свои дворцы и санджаки, оставляя Кёсем-султан наедине с неразумным, по мнению Мурада, падишахом и его нерадивой принцессой. В конце концов, неизвестно, какое решение примет повелитель по отношению к дерзкой принцессе: отправит её на родину или… в свой гарем? Необходимо решить этот вопрос самому… или, по крайней мере, остаться рядом с ней во дворце. Он вдохнул её сладкий запах с шеи и ключиц, и мирно поглаживал её тонкие пальцы, окончательно понимая, что не готов с ней расставаться под страхом неминуемой гибели. Он готов бороться за нее и за её честь со всем миром, но знал, с кого ему следует начать… Кёсем все еще была печальна, что ни могло не расстраивать шехзаде еще больше: она упрямо молчала, думая о своем. Он, как только понял, что она нехотя отстраняется от него, также отпрянул и заставил посмотреть на себя.  — А если я скажу, что смогу развеять вашу обиду и печаль? — он жадно смотрел на промелькнувшую надежду в глазах валиде, на жестокий блеск её красивых глаз. Мурад не знал, поняла ли мать, что он имеет ввиду, но знал, что горя ей это точно не принесет. — Тогда вы меня простите?  Кёсем, несмотря на сомнение и некий соблазн, быстро опомнилась и произнесла то, что должна была сказать, чтобы спасти его неразумную вспыльчивую голову: — Я способна справиться сама, а ты лишь подведешь себя ближе к немилости повелителя. Не вмешивайся, пока я не прикажу тебе.  Мурад, тщательно обдумав её слова, согласно кивнул, поцеловав ей руку в знак своей любви. Это окончательно помогло развеять обиду валиде, на впалых щеках которой наконец-то появился здоровый румянец.  Он был готов согласиться и на время успокоить свой гнев по отношению к отцу и принцессе, раз того потребовала мать, но следующая новость повергла его в шок. Как только он вышел из её покоев, на встречу Мураду выбежал обеспокоенный Хаджи-ага. Он поклонился, скрылся за дверью, и не до конца прикрыл её, дав Мураду расслышать: — Султанша, вы приказывали доложить… наш султан отправился к принцессе Фарье! Ни слова не пожелав больше услышать, он в нарастающем гневе понесся к своим покоям, приказав сопровождающим его евнухам седлать коня Мурада. Те не посмели отказать своему господину, пусть негоже даже ему уезжать ночью из дворца, и обескуражено глядели на его удаляющуюся фигуру.  Ночь обещала быть беспокойной.