Спасите мою трижды никчемную жизнь

Дорога до Пальметто должна была занять около восьми часов. Эндрю вел молча, не включая радио и не глядя на брата. Аарон сидел на пассажирском сидении, вполоборота развернувшись назад, – он не мог заставить себя смотреть вперед, туда, где дорога уходила в темноту. Ему нужно было видеть Ники. Ники сидел сзади, прижавшись плечом к двери. Он нашел это положение интуитивно – так, чтобы спина упиралась в угол, чтобы никто не мог подойти незаметно. В конверсионном лагере этому учили быстро: всегда держать стену за спиной, потому что прикосновения могли прийти откуда угодно. За окном мелькали деревья, редкие придорожные кафе, заправки с тусклыми неоновыми вывесками. Ники смотрел на них и не видел. Его взгляд был направлен наружу, но фокус отсутствовал – он смотрел внутрь себя, в ту пустоту, где последние недели обитало только одно: «ЯбудутамЯбудутамЯбудутам». Слова превратились в мантру. В единственное, что удерживало его здесь, в этом теле, в этой машине, в этой жизни. Аарон наблюдал за ним и чувствовал, как внутри закипает что-то горькое и бессильное. Ники был здесь, физически – вот его худые плечи под серой футболкой, вот руки, сжимающие край сидения, вот бледный профиль на фоне темного окна. Но одновременно его здесь не было. Тот Ники, которого Аарон помнил, – вездесущий, шумный, вечно лезущий обниматься и что-то рассказывать, – тот Ники исчез. Осталась оболочка. – Эй, – тихо позвал Аарон. – Ники. Ники не отреагировал. Даже веки не дрогнули. – Оставь, – негромко сказал Эндрю, не поворачивая головы. – Я просто хочу... – Я знаю, чего ты хочешь. – Голос брата звучал ровно, без интонаций. – Это не поможет. Аарон хотел огрызнуться, как делал всегда, когда Эндрю говорил с ним этим тоном. Но слова застряли в горле. Потому что Эндрю был прав. Прав, как всегда. Он отвернулся к окну и попытался не думать. Но мысли лезли сами. Аарон вспомнил, как впервые осознанно посмотрел на Ники. Ему было тогда лет восемь, они с матерью приехали к Хэммикам – временно, как объяснила Тильда, пока она не уладит свои дела. На самом деле она просто сбагрила его на несколько месяцев, чтобы спокойно напиваться в свое удовольствие, но Аарон тогда еще не понимал этого. Он помнил только одно: огромный дом, пахнущий деревом и чем-то сладким, и мальчишку, который выбежал им навстречу с радостным визгом. – Ты мой кузен? Правда? Настоящий? Я так рад! Я так рад! Ники было тогда четыре. Он был маленьким, круглощеким, с вечно разбитыми коленками и невероятной способностью находить приключения на свою голову. Он таскал за собой Аарона по всему дому, показывая свои игрушки, книги, рисунки. Болтал без умолку, перескакивая с темы на тему, не замечая, что Аарон молчит и хмурится. – Ты чего такой серьезный? – спросил Ники, остановившись посреди комнаты и склонив голову набок. – Тебе грустно? Хочешь, я дам тебе своего мишку? Он очень мягкий. Он всегда меня успокаивает. Аарон тогда фыркнул и отвернулся. Но мишку запомнил. И то, как Ники смотрел на него – с надеждой, с желанием понравиться, с той открытостью, которой у Аарона никогда не было и быть не могло. Потом Тильда забрала его обратно. Ники плакал, когда они уезжали. Аарон сделал вид, что не заметил. В следующий раз они встретились через несколько лет, когда Тильда снова отправила его к Хэммикам – уже надолго. Ники вырос, но не изменился. Он все так же бежал навстречу, все так же улыбался, все так же пытался обниматься и лезть в душу. Аарон тогда злился. Его бесила эта навязчивость, эта дурацкая привычка быть рядом, трогать, говорить, говорить, говорить. Он огрызался, отталкивал, уходил в свою комнату и хлопал дверью. Ники обижался. Но возвращался снова. И теперь, глядя на это неподвижное лицо в отражении бокового зеркала, Аарон вдруг понял, что отдал бы все, чтобы услышать его голос. Чтобы Ники снова начал болтать без умолку, лезть с объятиями, раздражать своим присутствием. Но Ники молчал. И в этом молчании было что-то непоправимое. Эндрю вел машину и не позволял себе думать. Это была старая привычка – отключать мысли, когда они становились опасными. Мысли вели к чувствам, чувства вели к потере контроля, потеря контроля вела к катастрофе. Эндрю усвоил это давно, еще в те времена, о которых не рассказывал никому. Но сегодня мысли прорывались сквозь защиту. Ники. Маленький, шумный, вечно путающийся под ногами. Эндрю никогда не понимал этой его потребности быть рядом. Когда они жили в доме Хэммиков, Ники постоянно пытался заговорить с ним, заглянуть в глаза, прикоснуться. Эндрю отстранялся, уходил, ставил барьеры. Это было безопасно. Это было правильно. Но Ники не обижался. Он просто ждал. Иногда, поздно ночью, когда весь дом затихал, Ники пробирался в комнату, которую делили близнецы, и садился на пол у двери. Не просился внутрь, не звал – просто сидел, прижав колени к груди. Эндрю замечал его тень в щели под дверью. Он никогда не открывал. Ники никогда не стучал. Но он был там. Просто был. Эндрю помнил ту ночь, когда он впервые сказал Ники те слова. Зачем? Он и сам не знал до конца. Может быть, потому что увидел в этом мальчишке что-то знакомое. Ту же беззащитность, которую сам когда-то прятал за агрессией. Тот же страх быть отвергнутым, замаскированный под навязчивую привязанность. – Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, – сказал он тогда, глядя куда-то мимо Ники, – позвони. Ники замер. В его глазах вспыхнуло что-то – надежда? неверие? – Правда? Эндрю не ответил. Просто продиктовал номер. Ники записал его на внутренней стороне ладони шариковой ручкой и потом долго смотрел на цифры, будто боялся, что они исчезнут. – Я запомню, – пообещал он тогда. – Я навсегда запомню. И запомнил. Эндрю сжал руль сильнее. В груди шевельнулось то странное чувство, которое он не позволял себе называть. Защита. Ответственность. Что-то, что включалось только для тех, кого он впустил – или кого впустили обстоятельства. Для Аарона. Для Нила. Теперь для Ники. Он дал обещание много лет назад. Не вслух, не словами – просто внутри себя. Он поклялся, что те, кого он считает своими, никогда не будут страдать так, как страдал он. Что он не позволит. И сейчас, глядя в зеркало заднего вида на бледное лицо кузена, Эндрю чувствовал, как это обещание пульсирует в венах, требуя действия. Но пока оставалось только ждать. Прошло два часа. Дорога стала ровнее, они выехали на трассу. За окном мелькали огни встречных машин, редкие придорожные кафе, бесконечные поля. Ники сидел неподвижно. Аарон уже перестал оборачиваться – просто смотрел вперед, на дорогу, и пытался не сойти с ума от собственного бессилия. – Ему нужно поспать, – негромко сказал Эндрю. Аарон дернул плечом. – Он спит с открытыми глазами. – Это не сон. Аарон промолчал. Он знал. Он видел такие взгляды раньше – у Эндрю, когда тот проваливался в свои темные периоды. У себя в зеркале, в плохие дни. Это состояние… оно было не здесь. Оно было где-то глубоко внутри, куда никто не мог достать. – Может, попробуем... – начал Аарон, но Эндрю перебил: – Нет. – Ты даже не знаешь, что я хотел сказать. – Неважно. Не трогай его. Не говори с ним. Не заставляй. – А что тогда делать? – Аарон не выдержал, голос сорвался на шипение. – Просто сидеть и смотреть, как он умирает у нас на глазах? – Он не умирает, – Эндрю говорил все так же ровно, но Аарон знал брата достаточно хорошо, чтобы услышать в этом тоне напряжение. – Он в шоке. Он вернется, когда будет готов. – Откуда ты знаешь? – Потому что я тоже возвращался. Аарон замолчал. Он никогда не спрашивал Эндрю о том, что с ним было до того, как они попали к Хэммикам. Знал только обрывки, случайно услышанные разговоры, намеки, которые брат никогда не подтверждал. Но сейчас, в этой машине, в этой тишине, он вдруг понял, что Эндрю знает о Ники больше, чем показывает. Потому что он был там. В той же темноте. – И что помогло тебе? – спросил Аарон тихо. Эндрю молчал долго. Так долго, что Аарон уже решил, что ответа не будет. – Время, – наконец сказал он. – И люди, которые не пытались меня спасать. Просто были рядом. Аарон кивнул. И больше не задавал вопросов. Они проехали еще час. За окном стемнело окончательно, только фары выхватывали из темноты кусок асфальта и редкие дорожные знаки. И вдруг Аарон услышал это. Дыхание. Ровное, глубокое, спокойное. Он обернулся и замер. Ники спал. По-настоящему спал – голова свесилась набок, рот чуть приоткрыт, руки разжались и безвольно лежали на коленях. Впервые его лицо расслабилось, разгладилось, перестало быть застывшей маской. – Эндрю... – выдохнул Аарон. Брат скосил глаза в зеркало заднего вида и чуть заметно кивнул. – Пусть спит. Аарон смотрел на спящего Ники и чувствовал, как в груди разрастается что-то теплое и болезненное одновременно. Он выглядел таким маленьким. Таким беззащитным. Таким... живым. – Как думаешь, что ему снится? – прошептал Аарон. – Ничего, – ответил Эндрю. – Ему сейчас нужен сон без снов. Аарон хотел спросить, откуда брат знает и это. Но не спросил. Просто отвернулся к окну и стал смотреть на бегущие мимо огни, позволяя тишине заполнить салон. Они молчали. И в этом молчании было что-то почти правильное. Ники спал сорок минут. Аарон засек время по часам на приборной панели. Сорок минут без движения, без звуков, без сновидений. Просто провал в темноту, где ничего нет – ни боли, ни страха, ни надежды. А потом Ники дернулся. Это было резко, судорожно – будто током ударило. Он вскинул голову, распахнул глаза, и Аарон увидел в них такой ужас, что собственное сердце пропустило удар. – Ники! Ники не слышал. Он смотрел прямо перед собой, но не видел ни машины, ни братьев, ни дороги. Он был там – в том месте, откуда только что вырвался. В келье, где пахло затхлостью и страхом. В кабинете, где чужие руки нависали над его телом. В операционной, куда его должны были отвести через три дня. – Нет... – выдохнул он. – Нет, нет, нет... Голос был хриплым, сорванным, почти нечеловеческим. Ники вжимался в сидение, пытаясь стать меньше, незаметнее, пытаясь исчезнуть. Аарон дернулся к нему, но Эндрю резко выбросил руку, останавливая брата. – Не трогай. – Но он же... – Не трогай! Эндрю съехал на обочину и заглушил двигатель. Повернулся назад. Ники трясло. Мелко, часто, неконтролируемо. Зубы стучали, пальцы вцепились в собственные волосы, дергали, рвали – он даже не замечал боли. – Ники, – Эндрю говорил ровно, холодно, как всегда. Но в этом холоде была опора. Бетонная стена, о которую можно опереться, когда все рушится. – Ты в машине. Мы едем в Пальметто. Ты в безопасности. Ники зажмурился, замотал головой. – Нет... нет... они придут... они всегда приходят... – Кто? – ОНИ! – выкрикнул Ники и сам испугался собственного голоса. Замолчал, сжался, закрыл лицо руками. Аарон смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость. На Лютера. На доктора Миллера. На весь этот чертов лагерь. На себя, за то, что не приехал раньше, не позвонил, не вспомнил. – Ники, – снова позвал Эндрю. – Открой глаза и посмотри на меня. Ники не открыл. – Я сказал тебе, что буду там. Я был. Теперь я здесь. Открой глаза. Прошла вечность. Или секунда. Аарон не мог бы сказать точно. Ники убрал руки от лица. Открыл глаза. Посмотрел на Эндрю. Взгляд был мутным, затравленным, но в нем появилось что-то – узнавание. – Э~дрю, – выдохнул он. – Я здесь, – повторил Эндрю. – Ты в безопасности. Ники кивнул. Мелко, неуверенно, но кивнул. Откинулся на спинку сидения и закрыл глаза. Дрожь постепенно утихала. – Он не может говорить, – тихо сказал Аарон. – Может. – Эндрю завел двигатель и вырулил обратно на трассу. – Но не хочет. Или не готов. – И что нам делать? – Ехать дальше. И они поехали. Остаток пути Ники просидел с закрытыми глазами. Не спал – Аарон видел по напряжению в плечах, по тому, как подрагивали веки, что он не спит. Просто отгородился от мира. Аарон больше не пытался заговорить. Он сидел и смотрел на дорогу, позволяя мыслям течь самим по себе. Думал о Ники, о детстве, о том, как легко можно потерять человека, даже не заметив этого. Эндрю вел молча, как всегда. И только когда впереди показались огни Пальметто, Аарон услышал тихий голос с заднего сидения: – Спасибо. Он обернулся так резко, что хрустнула шея. Ники смотрел на него. Прямо, в глаза. Всего секунду – а потом снова отвернулся к окну. Но это секунда была. Аарон перевел взгляд на Эндрю. Тот чуть заметно кивнул, не отрывая глаз от дороги. Машина въехала в город. Впереди была Лисья башня, комната с кроватью, долгие дни молчания и попыток достучаться. Но это было потом. А сейчас было только одно: Ники сказал «спасибо». И это значило, что он все еще там. Внутри. Он еще не исчез окончательно.