Спасите мою трижды никчемную жизнь

Ночь была лучшим временем. Ники открыл эту истину не сразу. Первые дни в Лисьей башне он вообще не различал времени – день и ночь сливались в одну бесконечную серую ленту, где имели значение только приступы паники и короткие провалы в забытье. Но постепенно, когда паника отступила на второй план, а голоса перестали орать хором, Ники начал замечать ритм. Днем было шумно. Топот ног в коридоре, голоса, смех, крики какого-то парня – Кевина? – громкая музыка из комнаты Дэн. Дневной свет проникал даже сквозь плотные шторы, напоминая, что снаружи есть мир, полный людей, взглядов и опасностей. Ночью все затихало. Где-то после часа ночи коридоры пустели. Свет в гостиной выключали. Двери закрывались. Оставалась только тишина и мягкое гудение холодильника на кухне. Ники полюбил эту тишину. В ней можно было дышать. Первые несколько ночей он просто сидел в своей комнате, прислушиваясь к затишью. Но стены давили. После утреннего разговора с Мэттом в гостиной, после того, как он позволил себе занять место на диване, комната стала казаться слишком маленькой. Убежищем, которое спасало, но одновременно душило. На четвертую ночь Ники решился. Он вышел в коридор босиком – так тише. Холодный линолеум приятно холодил ступни, возвращая в тело ощущение реальности. Добрался до кухни в комнате Эндрю, замер на пороге. Темнота. Только полоска света из-под холодильника и слабое мерцание уличных фонарей сквозь жалюзи. Ники постоял, прислушиваясь к своим ощущениям. Страх был, но не тот, парализующий, с которым он привык жить. Просто легкая тревога – как напоминание, что нужно быть осторожным. Он вошел. Кухня оказалась небольшой, но уютной. Старый холодильник, облепленный магнитами и чьими-то записками, газовая плита с закопченной конфоркой, раковина, заваленная немытой посудой (видимо, вечером кто-то готовил и поленился убрать), и маленький столик у окна. Ники подошел к окну, раздвинул жалюзи пальцами. Внизу раскинулся кампус – пустые дорожки, редкие фонари, темные корпуса. Где-то далеко, на стадионе, горел одинокий прожектор. Ники смотрел на этот свет и чувствовал почти забытое – покой. Он не знал, сколько простоял так. Минуты, может быть, час. Время снова потеряло значение. Но потом за спиной раздался звук – тихий, шаркающий. Ники вздрогнул, резко обернулся, вжимаясь в подоконник. В дверях стоял Нил. На нем были только спортивные штаны и старая футболка, волосы торчали в разные стороны, глаза смотрели устало, но остро – так, как смотрит человек, привыкший замечать все. В руках он держал пустую кружку. – Привет, – сказал Нил тихо. Без удивления, без вопроса. Просто констатация факта. Ники молчал. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы вцепились в подоконник так, что побелели костяшки. Нил не двинулся с места. Просто постоял секунду, а потом прошел к плите, зажег конфорку, поставил чайник. Делал все медленно, не оборачиваясь, давая Ники время привыкнуть к его присутствию. – Я тоже не сплю, – сказал Нил, когда чайник встал на огонь. – Почти каждую ночь. Дурная привычка. Ники не ответил. Нил и не ждал ответа. Он достал из шкафчика две кружки, поставил на стол. Потом заглянул в холодильник, повозился там, извлек на свет молоко, кусок сыра, какую-то ветчину в упаковке. – Есть хочешь? – спросил он, не поворачиваясь. – Я обычно делаю бутерброды. Не совсем готовка, но желудок вполне удовлетворен. Ники смотрел на его спину и пытался понять, что делать. Уйти? Остаться? Ответить? Голоса внутри зашевелились, зашептали: «Опасность. Чужой. Не доверяй». Но вместе с ними был и другой голос – тот, который шепнул тогда, в гостиной с Мэттом: «А вдруг нет?» Нил обернулся. Посмотрел на него спокойно, без давления. – Можно сесть? – спросил он, кивнув на стул. – Я не буду мешать. Просто поем и уйду. Ники кивнул. Сам не заметил, как. Просто голова качнулась, подтверждая разрешение. Нил сел. Достал хлеб, начал собирать бутерброды. Движения были экономными, привычными – видно, что делал это сотни раз. На Ники он больше не смотрел, уткнувшись взглядом в столешницу. Чайник закипел, щелкнул выключателем. Нил поднялся, залил кипяток в кружки, бросил пакетики чая. Одну кружку поставил на край стола – ближе к Ники. – Чай, – сказал он просто. – Можно пить. Можно не пить. Ники смотрел на кружку. Пар поднимался вверх, закручивался спиралью. Простая вещь. Обычная. Такая, какие бывают у всех. Но в этом жесте было что-то, отчего внутри снова заныло. Он не брал кружку. Просто стоял у окна, вжавшись в подоконник, и смотрел, как Нил ест свой бутерброд. Медленно, без спешки, будто находился в полном одиночестве. Так прошел первый час. Нил доел, допил чай, помыл за собой кружку и тарелку. На пороге остановился. – Я часто прихожу сюда ночью, – сказал он, не оборачиваясь. – Если захочешь компанию – она будет. Если не захочешь – я не обижусь. И вышел. Ники остался один. Посмотрел на нетронутую кружку чая, которая все еще стояла на краю стола. Подошел, коснулся пальцами. Теплая. Почти остывшая, но еще теплая. Он не стал пить. Но и не вылил. Просто постоял еще немного, глядя в окно, а потом так же тихо ушел в свою комнату. На следующую ночь Ники пришел снова. Не потому, что хотел есть. Не потому, что надеялся на что-то. Просто кухня ночью стала его местом. Уголком, где можно было дышать. Нил уже был там. Сидел за столом с книгой и кружкой чая. Увидев Ники, кивнул – коротко, будто они виделись каждый день, – и снова уткнулся в чтение. Ники замер на пороге. Недолго. Потом прошел к окну – на то же место, что и вчера. Встал, глядя на ночной кампус. Тишина была почти осязаемой. Только шелест страниц, когда Нил переворачивал их, и далекий гул вентиляции. Прошло полчаса. Может, больше. Ники потерял счет времени, как обычно. Но вдруг услышал: – Бутерброд будешь? Он обернулся. Нил держал в руках кусок хлеба с сыром и смотрел на него вопросительно. Но вопрос был необычным – он не требовал словесного ответа. – Кивни или мотни головой, – добавил Нил, будто прочитав его мысли. Ники замер. Простой выбор. Да или нет. Всего два движения. Он кивнул. Нил положил бутерброд на тарелку, поставил на край стола – ближе к Ники. Подвинул кружку с чаем. – Молоко есть, если не любишь чай, – добавил он. – Или вода. Сок в холодильнике, но он яблочный, Дэн покупала, сладкий очень. Ники смотрел на еду. Желудок сжался – то ли от голода, то ли от страха. Он не ел нормально уже несколько дней, только перехватывал что-то, когда мог заставить себя. Он подошел к столу. Сел на тот же стул, где вчера сидел Нил. Взял бутерброд. Нил снова уткнулся в книгу. Не смотрел, не ждал реакции, не улыбался ободряюще. Просто дал пространство. Ники откусил маленький кусочек. Хлеб был чуть черствым, сыр – обычным, плавленым, из дешевой пачки. Ники жевал и чувствовал, как по щекам текут слезы. Он не понимал, почему плачет. Еда была нормальной. Человек – неопасным. Ситуация – почти обыденной. Но внутри что-то отпустило, и слезы потекли сами, тихо, без всхлипов, просто влага на щеках. Нил, кажется, заметил. Но ничего не сказал. Просто через минуту подвинул к нему пачку бумажных салфеток. Ники вытер лицо. Доел бутерброд. Выпил чай. Посидел еще немного, глядя в одну точку. Потом встал и ушел. Не сказав ни слова. Нил кивнул ему вслед. На третью ночь Ники пришел и сразу сел за стол. Нил уже был там, с книгой и чаем. Перед ним стояли две открытые пачки печенья – обычное, песочное, и с шоколадной крошкой. – Выбирай, – сказал Нил, пододвигая обе пачки к центру стола. – Это – нормальное. Это – с шоколадом. Какое меньшее зло? Ники посмотрел на печенье. Потом на Нила. В глазах того не было насмешки – только спокойное ожидание. Он ткнул пальцем в пачку с шоколадом. Нил кивнул, отодвинул обычное печенье в сторону. – Эндрю говорит, что шоколад – всегда правильный выбор, – заметил он будто бы в никуда. – Даже когда кажется, что нет. Ники взял одно печенье. Надкусил. Шоколад таял на языке, приторно-сладкий, детский вкус. Ники вдруг вспомнил, как в детстве тайком ел такие же, спрятавшись в своей комнате, чтобы Лютер не увидел и не сказал, что сладкое – это потакание плоти. – Нравится? – спросил Нил. Ники кивнул. – Хорошо. Они сидели в тишине, пили чай, ели печенье. Нил иногда переворачивал страницы. Ники смотрел в окно. В какой-то момент Ники поймал себя на том, что плечи расслаблены. Впервые за долгое время – расслаблены. Он сидел на кухне с почти незнакомым человеком, пил чай и чувствовал себя почти нормально. Он посмотрел на Нила. Тот поймал его взгляд, чуть приподнял бровь. – Вопрос? – спросил коротко. Ники замер. Хотел спросить. Очень хотел. Но слова застряли где-то в горле, не желая выходить. Нил, кажется, понял. – Ты не обязан говорить, – сказал он. – Но если хочешь спросить что-то, на что можно ответить кивком – спрашивай. Я пойму. Ники смотрел на него и пытался сформулировать. Слишком много вопросов теснилось в голове. Почему ты здесь? Почему не спишь? Почему сидишь со мной? Зачем тебе это? Он выбрал один. Самый простой. – Ты... – голос сорвался. Ники прокашлялся. – Тоже не спишь? Нил кивнул. – Да. С детства привык. Когда бежишь долго, сон становится роскошью. А потом, даже когда останавливаешься, тело уже не умеет иначе. Ники переваривал эту информацию. Бежишь. От чего бежал Нил? Он слышал обрывки разговоров, знал, что у Эндрю и Нила сложная история, но никогда не вникал. – Страшно? – спросил он вдруг. Сам не ожидал, что спросит. Нил посмотрел на него внимательно. – Было, – ответил он. – Теперь меньше. Здесь безопасно. Он обвел рукой кухню, будто показывая на стены. – Здесь вообще безопасно. Эндрю сделал так, чтобы было безопасно. Для себя. Для меня. Для тех, кого он... – Нил запнулся, подбирая слово. – Для тех, кто рядом. Ники сглотнул. – Я рядом? – Ты здесь, – Нил пожал плечами. – Значит, рядом. Простой ответ. Без пафоса, без обещаний. Просто факт. Ники допил чай. Встал, чтобы уйти, но на пороге остановился. Обернулся. – Спасибо, – сказал он. Громче, чем обычно. Четче. Нил кивнул. – Завтра буду здесь. Если захочешь прийти – приходи. Если нет – не приходи. Ники вышел в коридор и вдруг поймал себя на странной мысли. Он хотел прийти завтра. Не потому, что надо. Не потому, что боится оставаться один. А просто... хотел. Это было новое чувство. Очень хрупкое. Очень пугающее. Но оно было. На четвертую ночь Ники пришел и сел за стол, не дожидаясь приглашения. Нил уже разложил две пачки печенья – на этот раз шоколадное и овсяное. Ники ткнул в шоколадное, даже не задумываясь. Нил усмехнулся краешком губ. – Предсказуемо. Ники посмотрел на него. Впервые за все время в этом взгляде не было страха – только легкое, почти незаметное любопытство. – А ты какое любишь? – спросил он. Голос все еще звучал хрипло, тихо, но слова складывались в предложение. Настоящее предложение. Вопрос. Нил чуть приподнял брови – кажется, удивился. Но виду не подал. – Овсяное, – ответил он. – Просто привык к нему. Оно долго хранится, насыщает и его удобно брать с собой. Ники кивнул, будто это объясняло все. Они ели в легком, почти уютном молчании. В какой-то момент Нил подвинул к нему книгу. Это был сборник фотографий – какая-то выставка, судя по обложке. – Эндрю советовал принести из библиотеки, – пояснил Нил. – Думал, тебе может быть интересно. Там природа, горы. Умиротворяющие картины. Ники взял книгу в руки. Пролистал несколько страниц. Фотографии были красивыми – снежные вершины, лесные озера, закаты над скалами. Ники смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается странное спокойствие. – Красиво, – прошептал он. – Ага, – согласился Нил. – Эндрю говорит, что горы не врут. Они просто неизменно существуют. И не требуют быть другим. Ники замер. Посмотрел на Нила. – Эндрю так сказал? – Эндрю много чего говорит, – Нил пожал плечами. – Просто не всем. Ники снова уткнулся в книгу. Листал медленно, рассматривая каждую фотографию. Где-то на середине пальцы остановились. – Можно... – начал он и запнулся. – Можно, – сразу ответил Нил, будто знал, о чем спросят. – Оставь у себя. Эндрю специально для тебя брал. Ники поднял голову. В глазах стояли слезы – снова, опять, в который раз за последние дни. – Почему? – выдохнул он. – Почему вы все... Я же никто. Я просто... я даже говорить нормально не могу. Я сломанный. Я... – Ты Ники, – перебил Нил. – Этого достаточно. Ники смотрел на него и не находил слов. В голове крутилась только одна мысль: «Этого достаточно. Этого достаточно. Этого достаточно». Он закрыл книгу, прижал к груди. Посидел еще немного, собираясь с силами. – Я пойду, – сказал он наконец. – Спокойной ночи, – ответил Нил. Ники дошел до двери, но на пороге остановился. Обернулся. – Нил? – М? – Ты... ты хороший. Нил усмехнулся. Коротко, почти незаметно. – Не всегда, – ответил он. – Но спасибо. Ники вышел в коридор и побрел в свою комнату, прижимая к груди книгу с горами. Внутри было странно. Пусто и полно одновременно. Как будто кто-то зажег маленький огонек в темноте, и теперь этот огонек грел, не обжигая. Он зашел в комнату, закрыл дверь (она все еще не запиралась, но это уже не пугало), лег на кровать, положил книгу рядом. Погладил обложку пальцами. – Горы, – прошептал он в темноту. – Они просто существуют. Он закрыл глаза. Впервые за долгое время сны не пришли. Просто темнота, теплая и безопасная. А в этой темноте – обещание, что завтра будет новая ночь. И новая возможность просто сущдествовать. На кухне Нил допил чай, помыл кружки и пошел в комнату. Эндрю сидел на кровати, читал книгу, которую Нил взял в библиотеке вместе с той, что с горами – про птиц, кажется. – Отдал? – спросил Эндрю, не поднимая головы. – Да, – Нил упал рядом, прижался плечом. – Сказал, что красиво. – Ел? – Печенье. – Хорошо. Нил помолчал, глядя в потолок. – Он спросил, какое печенье я люблю. Эндрю оторвался от книги. Посмотрел на него. – И? – И сказал, что я хороший. Эндрю хмыкнул. Закрыл книгу, отложил в сторону. Лег, закинув руки за голову. – Он прав, – сказал Эндрю в потолок. – Не всегда, – повторил Нил свою же фразу. – Достаточно часто. Они замолчали. В комнате было тихо – только дыхание и далекий шум вентиляции. – Думаешь, он справится? – спросил Нил. – Не знаю, – ответил Эндрю. – Но теперь у него есть стимул. – И какой же? – Ночные походы на кухню, например. Печенье с шоколадом. Книги с горами. Нил повернул голову, посмотрел на Эндрю. Тот смотрел в потолок, но в уголках губ пряталось что-то – почти улыбка. – Ты становишься мягким, – заметил Нил. – Никогда. – Мягким и сентиментальным. – Заткнись. Нил улыбнулся и закрыл глаза. Где-то в коридоре, за закрытой дверью, шестнадцатилетний мальчик спал, прижимая к себе книгу с фотографиями гор. И ему снилось, что он стоит на вершине, а вокруг – только небо и ветер. И дышится легко.