Пламя жизни/A Flame Into Being

Моим первым разочарованием, как наивной молодой жены, был мой новый дом. Дом в Фоксхоле — это огромное, пугающее, многовековое место. Расположенное недалеко от деревни Пальметтон, о которой вы наверняка никогда не слышали, в сельской местности Ист-Мидленда. Снаружи он очарователен, хотя и довольно мрачен. Внутри, по крайней мере, когда я впервые ступила на порог, очарования становилось всё меньше и меньше. Я приехала сюда на следующий день после того, как мы с Сетом поженились, взволнованная до невозможности. Мой собственный дом! Я мечтала об этом много лет. Продолжение меня самой. Где-то, где бы я чувствовала себя в безопасности и уюте. Мои ожидания были высоки, и когда я вошла в большой, холодный, пустой и пропахший плесенью холл после нескольких месяцев мечтаний о чем-то роскошном, домашнем и теплом… Я старалась не показывать своего сокрушительного разочарования на лице. — Разве здесь не прекрасно, Нэль? — Здесь… замечательно. — Я знал, что тебе понравится. Мы будем здесь так счастливы. Как и наши дети. Дети наших детей… Моим вторым разочарованием был мой муж. О, лорд Сет Гордон неплохой человек. На самом деле. Он военный, и к тому же отмеченный наградами военный, порядочный (иногда, возможно, слишком порядочный) и верный партнер. Когда мы встретились, хотя наш брак уже был устроен, он взял на себя смелость завести со мной роман — и я наслаждалась каждым моментом этого. Дорогие ужины, протрясающие букеты, внезапная поездка в Париж, во время которой он сделал мне предложение при лунном свете (просто для пущего драматизма, дата нашей свадьбы была уже подтверждена), и мы танцевали, и он поцеловал меня, и я почувствовала себя… счастливой. Счастливее чем когда-либо. Свадьба была грандиозной, и моя семья была в восторге, а под платьем на мне был корсет, который, казалось, душил меня, и когда Сет снял его с меня, когда мы вернулись в наши комнаты, я почувствовала… ничего. Элисон, конечно, говорила мне, что первый раз никогда не бывает столь же впечатляющим, как описывается в книгах и стихах. Ее сестринский совет был оценен по достоинству, и я ожидала небольшой боли, небольшой неловкости, но чего я не ожидала, так это пустоты. Боль длилась недолго, как и неловкость, но ничего так и осталось со мной. Полагаю, все было не так уж ужасно — мне нравились поцелуи, мне нравилась близость, мне нравилось чувствовать, что я делаю своего мужа счастливым. Но чем чаще это происходило, тем больше я чувствовала себя так, словно меня в чем-то обманули. Где было то удовольствие до скручивания пальцев ног, о котором Элисон шептала мне, когда возвращалась домой из своих поездок в Бирмингем? Где была та страсть, которая заставляла ее краснеть, когда она вспоминала ночь с любовником? Я убедила себя, что это были просто выдумки, чтобы продавать непристойные любовные романы. Что Элисон просто вела себя драматично и слишком переусердствовала. С сексом было все в порядке. Иногда это было приятно. Иногда Сет брал меня, и его натиск был приятным, потом еще приятнее, а потом Сет кончал, и я оставалась в недоумении… и это все? Все равно. Мое удовлетворение не имело значения. Самым важным моментом был ребенок. Мне не нужно было удовольствие до скручивания пальцев ног, чтобы зачать ребенка. Мне просто нужно было терпение, и постель, и, конечно… мой муж. Мое третье разочарование было самым запоминающимся. Отец Сета купил ему машину в качестве свадебного подарка, и это была красивая, блестящая вещь. Когда мы вернулись из нашего медового месяца, все еще пребывая на волне оптимистичного (хотя и менее похотливого, чем я надеялась) супружеского блаженства, мы почти каждый день разъезжали на машине по поместью Фоксхол. Мне нравилось находиться в этой машине. Когда ветер развевал мои волосы, я чувствовала свободу, которой не испытывала с того момента, как согласилась выйти замуж за Сета. Он вел машину, а я смотрела, как мимо нас проплывают прекрасные зеленые поля, и думала о том, что супружеская жизнь, в конце концов, может быть не так уж плоха. Но потом Сет стал более уверенным в себе, выехал на дорогу в деревню, и эта спешка сменилась звуком, который до сих пор иногда звучит в моих снах — звуком скрежета металла о металл, бьющегося стекла, визга шин. Стекло было повсюду — невыносимая боль в лице, руках, теле, — но мне повезло. Каким-то образом Сет очутился на дороге, его нижняя часть тела оказалась зажатой между нашей машиной и трактором, с которым мы столкнулись. Врачи спасли его ноги, но в тот момент, когда они сказали нам, что он навсегда останется парализованным ниже пояса, та маленькая надежда, которая у меня оставалась на то, что супружеская жизнь — это своего рода славное приключение, тоже была парализована. И все же — у нас есть этот дом. Эти сады. И по мере того, как я постепенно начинаю их улучшать, они, несомненно, становятся прекрасными. У меня есть мое здоровье, но не моя красота. У Сета есть его ум, но не его тело. Мне не на что жаловаться. И все же… Сет, хоть и инвалид, обладает силой воли и целеустремленностью. Он отказался нанимать сиделку, настаивая на том, что сиделка не сделает для него ничего такого, чего не смогла бы сделать его жена. И вот он купил инвалидное кресло, самое технически совершенное из доступных, и начал работать. Он стал глубоко заинтересован судьбой жителей деревни. Часами просматривал счета, пытаясь найти новые способы заработать деньги, чтобы я могла «сделать дом еще более совершенным». Он поднял налоги, сократил то, что он называл легкомысленными расходами на благоустройство деревни, и даже начал разрабатывать планы по снижению заработной платы шахтеров. Мне это не нравилось, но я держалась в стороне, как меня учили. Я катала Сета по полям так хорошо, как только могла. Я купала его. Я помогала ему лечь в постель. Я слушала, как он рассказывает мне о своих планах стать писателем, делится своими идеями для следующего великого британского романа, кивает и улыбается, и я задавалась вопросами… Как бы выглядели наши дети? Какая от меня польза в его родословной, если мы не сможем создать наследника? Дотронется ли Сет ко мне когда-нибудь снова? Не наскучу ли я ему? Действительно ли его интересовал секс только для собственного удовольствия? Неужели он не мог прикоснуться ко мне так, чтобы принести мне мое собственное освобождение? Разве это не сделало бы его счастливым? Персонал Фоксхола жалел меня. Я видела это по выражению их лиц, по тому, как они печально смотрели на инвалидное кресло Сета, по тому, как они избегали смотреть откровенно на шрамы на моем лице. — Бедная леди Гордон, — я слышала, как они говорят. — Это прелестное личико испорчено навсегда, и теперь она даже не может родить ему ребенка. Такая потеря. С другой стороны, жители городка — что ж, с их стороны жалость была бы великодушной. Их неприязнь была очевидна. Конечно, все они вежливо улыбались и радушно предлагали чай всякий раз, когда я проходила мимо, но это была подделка. Все это подделка. Они злились на меня. Никакие шрамы или бездетность не спасли бы меня от их неприязни. И кто может их винить? Пока они с трудом накрывают на стол, в основном из-за моего мужа, я брожу по деревне в дурацких дорогих платьях. Я жалуюсь, что мне скучно, пока они вкалывают, чтобы свести концы с концами. На их месте я бы тоже ненавидела себя. На самом деле, даже находясь на своем месте, я так себя ненавижу. Но все равно, я хорошая жена. Хорошая леди. Я знаю свою роль, и я знаю, что есть другие, которые намного хуже меня. Если мой удел в жизни таков — это прекрасное, но вялое существование, тогда ничего не поделаешь. И все же…

~~ & ~~

Мы вместе прогуливаемся по территории, по одному из моих любимых лугов, тому, который граничит с небольшим ручьем, населенным крошечными оранжевыми рыбками. Я останавливаю кресло Сета у кромки воды и наклоняюсь, чтобы рассмотреть их поближе. Рыбы взволнованно собираются вместе, когда видят, как на них падает моя тень, но мне нечего им дать. Я медленно опускаю руку и все равно погружаю кончики пальцев в воду, и рыбки быстро расплываются в нескольких направлениях. Позади меня Сет усмехается. — Ты и природа. Я делаю глубокий вдох. — Да. Что насчет этого? — Мне это нравится! — говорит он, защищаясь. — Как ты ведешь себя. Как какая-нибудь лесная нимфа. Прекрасная и неземная. Друг рыб. Я знаю, что он издевается надо мной, но я нацепляю улыбку на лицо и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — А можно у меня будет свой собственный пруд? С какими-нибудь лягушками? Я читала о них. — Конечно будет, — говорит он с улыбкой, затем нежно похлопывает себя по колену. — Иди сюда. Я заставляю себя улыбнуться еще шире, затем выпрямляюсь, подхожу и сажусь к нему на колени, положив руки ему на плечи. Он красив, мой муж. У него мягкие волосы песочного цвета. Высокие скулы. Выразительный взгляд. В отличие от моего собственного, его лицо при аварии не пострадало. Иногда я вижу, как он смотрит на мои шрамы, но не с жалостью или отвращением, а с чем-то похожим на вину. — Ты смотришься так хорошо здесь, — говорит он, пристально глядя на меня и протягивая руку, чтобы заправить выбившийся рыжеватый локон мне за ухо. — Спасибо. Я хмурюсь. — За что? — Что осталась, я полагаю. Выражение его лица напряженное. Серьезное. Я сглатываю. — Куда бы я пошла, дорогой? Это мой дом. Он на мгновение замолкает, затем кивает. Я чувствую необходимость еще больше успокоить его, поэтому наклоняюсь для нежного поцелуя. Его руки на моей талии слегка сжимаются, пальцы впиваются в ткань моего платья, но я знаю, что в любой момент его чувства превратятся в разочарование, когда он не сможет больше это терпеть. Так всегда бывает. — Я скучаю по тебе. — Я прямо здесь. — Этого недостаточно, Нэль. Я жду, когда что-нибудь щелкнет, когда этот момент закончится, затем вздрагиваю, услышав неподалеку собачий лай. Мы с Сетом видим, как золотистый ретривер прыгает в ручей, казалось бы, из ниоткуда, а затем из леса раздается грубый голос. — Арес! Сюда, ты, мелкий паршивец! Я быстро спрыгиваю с колен Сета, встаю и поправляю платье, когда из-за деревьев, топая, выходит мужчина. Он невысокий, хотя его присутствие определенно впечатляет. Светлые, почти белые волосы беспорядочно торчат из-под его кепки. Подтяжки поверх тонкой белой рубашки, серые брюки, заправленные в тяжелые с виду ботинки. В его руке мертвый фазан, висящий головой вниз, перья взъерошены так же сильно, как и на голове его хозяина. — Взять! — снова кричит он, но собака не обращает на него внимания, плещется в воде и переворачивается на спину. Рыбы уже давно переселились. Он внезапно останавливается, когда, наконец, видит нас, быстро поправляет кепку и выпрямляется. — Милорд, — ворчливо бормочет он, слегка затаив дыхание. — Не заметил Вас здесь. — Нет, — сухо отвечает Сет. — Полагаю, что нет. Сет подзывает собаку, которая наконец-то выпрыгнула из воды и теперь отряхивается насухо. Несколько капель падают мне на платье. — Твой, я полагаю? — Да, — мужчина шипит и хлопает себя по бедру. — Арес. Хороший мальчик. Собака, неожиданно послушная, подбегает к мужчине. — Арес? — спрашиваю я. Мужчина смотрит на меня, нахмурившись, как будто только сейчас заметил мое присутствие. Он пожимает плечами. — Греческий бог войны и… — Мужества, — вмешиваюсь я. — Я знаю. Мгновение он пристально смотрит на меня, затем Сет рядом со мной откашливается. — Миньярд, это моя жена. Леди Гордон. Нэль, это Миньярд. Егерь поместья. Миньярд выходит вперед, протягивая руку. Труп фазана неприятно покачивается в другой его руке, и Сет хмурится. — Часто ли ты пожимаешь руку своему нанимателю, имея при себе мертвую птицу? Отложи ее. Миньярд делает паузу, затем передает птицу Аресу, не прерывая зрительного контакта, который послушно берет ее в зубы и убегает на другую сторону луга. Миньярд вытирает руку о брюки, затем поворачивается ко мне и снова протягивает мне свою чистую, хотя все еще слегка запачканную, руку. Я пожимаю ее. — Приятно познакомиться, миледи, — говорит он, и это кажется почти искренним. — Рада встрече с тобой, — говорю я. И это искренне. Прошло так много времени с тех пор, как я встречала кого-то нового, что я почти взволнована. — Ты новичок в поместье? Он качает головой, убирая руку. — Проработал здесь много лет, миледи. Только вернулся после перерыва. — Исправительное учреждение, не так ли? — спрашивает Сет. Я бросаю на мужа суровый взгляд, но выражение лица Миньярда не меняется. — Что-то в этом роде, милорд. В нем есть что-то пугающее. Как будто, если бы Сет уже не сидел в инвалидном кресле, Миньярд был бы вполне счастлив посадить его в него. При этой мысли у меня по спине пробегает какой-то запрещенный трепет. — Ну что ж, — продолжает Сет. — Мы не хотим тебя задерживать. Миньярд кивает и уходит вслед за своей собакой. Когда он подходит к нему, Арес послушно роняет фазана обратно к его ногам, и Эндрю поднимает его, прежде чем легонько почесать пса по голове. Я наблюдаю за ними, пока они не скрываются из виду за деревьями, затем чувствую, как рука Сета снова обхватывает меня за талию. — Он хороший егерь. Как и его отец до него. Я могу простить его… эксцентричность. Я смотрю на него. — Эксцентричность? — Ничего такого, чем тебе стоило бы забивать свою драгоценную головку, — Сет качает головой, а затем дергает меня. — Да ладно тебе. Давай пройдемся еще немного, пока солнце не начало садиться. Я киваю, оглядываясь на деревья, прежде чем отступить за кресло Сета. Я смотрю на свою руку, замечая грязь, которую оставил Миньярд, и вытираю ее о платье, прежде чем снова начать толкать кресло.

~~ & ~~

На ужин в тот вечер мое любимое блюдо — салат из тунца Нисуаз, и, хотя его еще не подавали, я знаю, что десерт тоже мой любимый — Итонский беспорядок. Я знаю, потому что мои скучные скитания по дому в тот вечер после нашей прогулки привели меня на кухню, где шеф-повар Ваймак планировал блюда на оставшуюся неделю. Шеф-повар Ваймак (он предпочитает, чтобы его называли шеф-поваром… я даже не уверена, что знаю его настоящее имя) — высокий, широкоплечий, покрытый татуировками мужчина, голос которого слышен за несколько комнат отсюда. А еще он втайне человек с добрым сердцем, которому доставляет удовольствие готовить блюда, которые, как он знает, заставят меня улыбнуться. Иногда я просыпаюсь утром, а он уже поставил несколько своих вкусных, свежих, чудесно пахнущих пирожных прямо к двери моей спальни, так что я могу еще немного повременить со спуском в столовую. Сет ненавидит тунца и в данный момент сидит напротив меня за столом, ковыряя вилкой в тарелке с выражением отвращения на лице. По какой-то причине это только заставляет меня наслаждаться едой еще больше. Сегодня вечером у нас гости. Слишком много гостей. У Сета есть знакомые — я бы вряд ли соизволила назвать их друзьями, — которых он любит приглашать всякий раз, когда ему надоедает мое унылое женское общество. Они курят сигары, пьют виски и участвуют во всех других очаровательных пороках, которые позволяют себе мужчины, в то время как женщины покорно сидят рядом и наблюдают. Я хорошо знаю большинство из них и уже давно перестала пытаться вмешиваться в их разговоры. — Это пустые угрозы. Как всегда, — говорит один из них с пренебрежительным жестом, из-за которого вино в его бокале плещется опасно близко к краю. — Они не будут бастовать. Они не могут себе этого позволить. Они и так перебиваются от зарплаты к зарплате. — Согласен. Все эти разговоры — просто их способ почувствовать себя чуть менее импотентами, — говорит другой. — И ты бы знал все об импотенции, не так ли, Льюис? — отвечает любитель вина. При этих словах над столом виснет неловкая тишина, и я опускаю взгляд в свою тарелку, быстро отправляя вилку в рот. В конце концов Сет откашливается. — Да. Хорошо. Но мы были бы дураками, если бы делали вид, что ничего не происходит. — Он прав, — произносит незнакомый голос. Я поднимаю глаза, продолжая жевать, чтобы посмотреть, кто говорит. Это новое пополнение в армии знакомых Сета. Он менее бледный и надменный, чем остальные. На самом деле… он красив. Смуглый, стройный, с четко очерченными скулами ниже больших карих глаз. — Эти люди в отчаянии, — продолжает он. — Они не могут позволить себе забастовку, когда им нужна еда на столах, и все же они все еще рассматривают это. И это говорит вам все, что вы должны знать. Затем он переводит взгляд на меня, и я понимаю, что все еще пялюсь на него. Я быстро проглатываю тунца и вежливо улыбаюсь. — Я не думаю, что мы встречались? Сет слегка фыркает. — Нэлли, это Мэтью Бойд. Мы встречались на конференции писателей в прошлом месяце. Мэтью улыбается мне. — Приятно с тобой познакомиться, Нэлли. Я слегка съеживаюсь от этого имени. Даже Сет знает, что мне оно не нравится. Оно звучит, как будто я цирковой слон. — И мне, — отвечаю я. — Ты много знаешь о шахтерах? — Раньше я был одним из них, — отвечает он, не обращая внимания на внезапно посеревшие лица окружающих его мужчин. — Мне посчастливилось, что мои жизненные обстоятельства улучшились. — Ты на них не похож, — вмешивается розоволицый идиот слева от него. Мэтт одаривает его ослепительно вежливой улыбкой. — Со сколькими ты уже встречался? Сет, которому явно наскучила эта дискуссия, хлопает в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание к хозяину дома. — Джентльмены! Не устроить ли нам небольшой перерыв на сигару? — Дорогой, — отвечаю я. — Мы даже не закончили наш… — Никому не нравится этот корм для кроликов, любовь моя, — перебивает он. — Мы вернемся, когда подадут десерт. Я делаю глубокий вдох, затем киваю. Он протягивает руку и хлопает Мэтью по спине с такой силой, что бедняга чуть ли не роняет вилку. — Да ладно тебе, Бойд. Я уверен, Нэлли устала смотреть на тебя. — Я скоро выйду, — отвечает он. — Вообще-то тунец — мое любимое блюдо. Сет едва скрывает свой хмурый вид, но кивает, еще не настолько пьяный, чтобы делать из мухи слона, прежде чем отъехать от стола и направиться в гостиную. Остальные его знакомые следуют за ним, в то время как мы с Мэтью остаемся одни (если не считать персонала, который, как всегда, незаметно остается у дверей). — Итак… — говорит Мэтью, потягивая вино. — Нэлли. — Пожалуйста… если тебе не сложно, Мэтью… никогда больше не называй меня так. Он смеется. — Простите, миледи. Я съеживаюсь. — Нэль. Зови меня Нэль. — Нэль, — произносит он медленно, как будто смакует это слово у себя на языке. Я слегка ерзаю на своем стуле. — Мне очень жаль. Что случилось с Вами и Вашим мужем. Я пожимаю плечами. — Мы выжили. Другим повезло меньше. — Это правда. Но все равно это печальная история. Молодая, красивая жена, лишенная всего, в чем нуждается новобрачная. Я чувствую, как моя бровь слегка приподнимается. Этот человек, безусловно, уверен в себе. — И в чем же она нуждается? — спрашиваю я. Он наклоняет голову. — Приключения, конечно. Путешествия. Вы застряли здесь, в этом прекрасном, но удушающем доме, из-за… ситуации вашего мужа. — Я и сама едва ли осталась невредима. Его взгляд падает на один из шрамов на моей щеке, затем он пожимает плечами. — Я с трудом заметил. Конечно, он лжет. Но даже так, он, кажется, искренне очарован моим видом. Мгновение мы смотрим друг на друга, затем его взгляд ненадолго опускается на мою грудь, а затем снова поднимается к моему лицу. Я сглатываю. — Вы очень прямолинейны, сэр. Он слегка поникает, и, клянусь, я вижу, как на его щеках появляется легкий румянец. — Простите меня, Нэль. Я просто нахожу Вас… — Хорошенькой? — Обворожительной. Я слегка откидываюсь назад, удивленная. — Что во мне такого обворожительного? — Вы, кажется, не осознаете этого. Своего собственного очарования. Это необычно для женщины. — Он улыбается. — Мне это нравится. Это красивая улыбка. На самом деле, в Мэтью все приятно. Его лицо, то, как сидит на нем костюм, даже это кокетство не должно быть оскорбительным, оно безобидно. Небольшое подшучивание между новыми друзьями. И все же что-то есть в том, как его взгляд продолжает скользить по моему платью, как будто он представляет, что под ним… Звенит колокольчик, и я поднимаю глаза, когда слуги гуськом входят в комнату, чтобы забрать тарелки (по большей части нетронутые). Мэтью откидывается на спинку стула, прочищая горло, как будто не он только что пытался раздеть меня своим взглядом. Я заправляю волосы за ухо, затем откашливаюсь, чтобы повысить голос. — Сет, дорогой! Сейчас будет десерт!

~~ & ~~

Остаток ужина затягивается, и беседа становится все более утомительной и безвкусной по мере того, как виски начинает литься рекой. В то время как Мэтью остается вежливым, остальные наши гости без колебаний рассказывают о обременительных женах, которых они с радостью оставили дома, и многострадальных любовницах, которые ждут их из путешествия обратно. Сет слегка бледнеет при любом упоминании о сексе, бросая на меня косые взгляды, на которые я отвечаю улыбкой, надеюсь, не слишком жалостливой, но я чувствую, что она действительно очень жалостливая. Я окончательно теряю терпение, когда тема переходит к преимуществам траха дам в борделях — «ни единого намека на волосы, голые, как в тот день, когда они родились» — и встаю, разглаживая платье, извиняюсь и выхожу из-за стола. Они едва замечают, как я покидаю комнату и направляюсь наверх, в свою гардеробную. Как только дверь за мной закрывается, я одергиваю свое платье — мне нужно освободиться от него как можно скорее. Я пытаюсь стянуть его через голову и — черт. Чертовы пуговицы на вырезе. Я разочарованно хмыкаю и тяну сильнее, пока упомянутые пуговицы не отлетают и не рассыпаются по полу. Позже мне придется объяснить это моей швее, но прямо сейчас я не могу заставить себя беспокоиться. Я снимаю его, бросаю на пол и поворачиваюсь на каблуках только для того, чтобы увидеть свое отражение в большом, богато украшенном зеркале, которое кое-как прислонено к стене. Я слегка вздрагиваю, но затем пытаюсь стряхнуть это с себя, спуская бретельки сорочки с плеч и переступая через нее, пока на мне больше ничего не остается. Я заставляю себя не отводить взгляд, хотя это мой естественный инстинкт. Видите ли, мое лицо было не единственным, что пострадало в результате несчастного случая. На верхней части моего тела есть несколько толстых, рельефных линий. Одна проходит от моей шеи до ключицы. Другая, наиболее выраженная, змеится от левой стороны моей груди к бедру. Но не только шрамы заставляют меня отводить взгляд. Все это. Каждый дюйм веснушечной кожи, который смотрит на меня с этой пыльной поверхности, оскорбляет меня. Моя мать однажды описала мою фигуру как мальчишескую. Сказала мне, что это фигура, за которую большинство женщин отдали бы жизнь. Я этого не вижу. Я вижу женственность повсюду — в легком изгибе моей талии, скромной, но все же округлой форме моей груди, мягкости моих бедер. Мое тело никогда не чувствовало себя так, будто оно принадлежит мне. То, как платья облегают его. То, как мужские глаза задерживаются на нем. То, как руки моего мужа обычно неуклюже сжимали и гладили его. Это то, чего он хотел? Тот мужчина? Мэтью? Он хотел увидеть это тело? Прикоснуться к нему? Трахнуть его? Разложить его перед собой и делать все, что вздумается с ним? Со мной? Нет, я несправедлива. Он был милым. Он джентльмен. Я уверена, что он был бы деликатен со мной. Или, возможно, он просто… оценивал меня. Оценивал все это. Представлял, что было у меня под платьем. Так, как это делают мужчины. И вот что он там найдет… Плоский, но мягкий живот. Розовые, ярко выраженные соски, вьющиеся рыжие волосы между ног, прикрывающие мое самое интимное место (цветок, как называл его Сет, хотя это и близко не так изящно, как он подразумевал), бледные ноги, такие короткие, что слуги перестали что-либо хранить на верхних полках на кухне (не то, чтобы у меня было достаточно кулинарных способностей, чтобы не опозориться, если бы мне удалось дотянуться до чего-нибудь). Это… тело. Оболочка. Я могла бы описывать вам его весь день, но я никогда его не пойму. И я не хочу больше на него смотреть. Я откидываю платье на полу в сторону и опускаюсь на колени, чтобы вытащить чемодан, который я прячу под своим комодом. Иногда я не понимаю, почему скрываю его. Он не полон украденных драгоценностей. Никаких порнографических книг и брошюр. Есть только… одежда. Моя одежда. Та, которую я не презираю. Вы должны знать, что поначалу дом моего детства был уютным. Там я чувствовала себя в безопасности. Моя семья хорошо знала меня. Знала, что быть затянутой в корсеты мне кажется неудобной скукой. Знала, что лучше я буду искать насекомых, играть понарошку в пиратов и вымазываться в грязи, чем сидеть дома и учиться укладывать волосы по последней моде. Они поняли. По большей части. Пока мне не пришло время выходить замуж, и тогда мой комфорт внезапно стал волновать их гораздо меньше. Для меня были сшиты дорогие, изысканные платья. Мои ноги были насильно обуты в туфли, от которых они болели. Меня научили, как сделать так, чтобы мое лицо выглядело раскрасневшимся (или только что оттраханным, как однажды описала это Элисон, когда наших родителей не было рядом), а губы более припухшими (вы не захотите знать, как Элисон описала это). В общем, я научилась выглядеть как кто-то другой. Как женщина. Как кто-то, кто напоминал ту леди, которой я должна была стать. Я возненавидела это. И всякий раз, как выдавался момент, когда я могла отвлечься от уроков и прихорашиваний, я с энтузиазмом принималась за другое. Я подружилась с мальчишкой-слугой, и после того, как я продолжала нахваливать его одежду, он обеспечил меня моим собственным комплектом. Брюки, рубашка и подтяжки. Кепка. О, как мне нравилась эта кепка. Я бегала, я лазила по деревьям, я использовала кепку, чтобы ловить бабочек, я царапала колени и пачкала волосы. Я носила эту одежду до тех пор, пока она не развалилась на части, пока однажды брюки не порвались, когда я зацепилась ими за ветку. Моя мать застукала меня за попыткой заштопать их с помощью моего набора для шитья, обвинила меня в братании с мальчишкой-слугой, и я больше никогда не видела его в саду. После этого, смущенная, я забыла о такой одежде до того дня, когда вышла замуж. Элисон, моя любимая Элисон, забрала меня от Сета, от назойливых гостей и моей властной матери. Отвела меня в комнату и показала подарок, который она привезла для меня. Чемодан. Полный мужской одежды. Около трех комплектов — рубашки, жилеты, повседневные брюки, подтяжки и ремни. Даже пара туфель. О, эти туфли. Они выглядели настолько абсурдно удобными, что я был ошеломлена. Я обняла ее и зарыдала от благодарности. Она назвала меня маленькой драматичной засранкой и подправила мой макияж. С тех пор чемоданчик пополнился еще несколькими деталями. Вещи, которые я купила во время походов по магазинам со своей сестрой. Вещи Сета, которые он больше никогда не будет носить и по которым не будет скучать. Я расстегиваю его и достаю серую рубашку, черные брюки и черные подтяжки. Я быстро натягиваю их, внезапно остро ощущая холод, который проник в комнату. Я надеваю туфли — любимую пару от Элисон — и заправляю волосы под кепку. Я снова поворачиваюсь к зеркалу, на этот раз с гораздо меньшим страхом, и замечаю, что мои губы все еще накрашены. Я хватаю платье с пола и грубо вытираю им рот, оставляя на нем розоватое пятно, прежде чем бросить обратно. Я делаю глубокий вдох, киваю своему отражению, а затем направляюсь к выходу.

~~ & ~~

На улице холодно, но сейчас я слишком далеко от дома, чтобы возвращаться за плащом, поэтому продолжаю идти. Несмотря на холод, ночь прекрасна. Луна светит достаточно ярко, чтобы я не жалела, что забыла взять с собой фонарик, а трава под моими ногами пригибается, издавая приятный влажный звук при каждом шаге. Сет не знает о моих прогулках. По крайней мере, не об этих прогулках. Он знает, что мне иногда нравится бродить по угодьям, пока он работает, но эти прогулки… он счел бы их сомнительными. Женщина, одинокая, в ночи, и в подтяжках. Но я в безопасности. Я знаю, что я в безопасности. Самое большее, с чем я когда-либо сталкивалась во время этих незаконных прогулок, — это лиса или раненый кролик, здесь действительно нет необходимости… — ЧЕРТ! Мои ноги почти подкашиваются от шока, когда я слышу громкий, сердитый голос, эхом отдающийся среди деревьев. Мужской голос, заключаю я, пытаясь унять бешеный стук своего сердца. Мои ладони становятся немного липкими, когда я снова слышу голос. — Гребаная ублюдочная штука. Раздается ни с чем не сравнимый звук удара по дереву. Тяжелый. Внезапно я узнаю голос, и у меня перехватывает дыхание от облегчения. Этот голос я только сегодня слышала. Миньярд. Егерь. Я должно быть рядом с его хижиной. Но из-за чего он ругается в такое ночное время? Я подкрадываюсь немного ближе в направлении шума и тут вижу его. Он склонился над деревянным каркасом, пытаясь натянуть на него лист проволочной сетки. Я снова делаю шаг вперед, и моя нога приземляется на сухую ветку, которая громко хрустит. Он подпрыгивает, неожиданно роняя проволочную сетку и оглядываясь на меня. — Дерьмо! — когда он понимает, на кого именно смотрит, его глаза расширяются. — Черт. Я имею в виду… извините. Я Вас не заметил. — Нет, я… — выпаливаю я, все еще слегка ошеломленная. — Мне жаль. Я не пыталась… застать тебя врасплох. — Нет. Хорошо. Ничего страшного. Но… может быть, в будущем не стоит подкрадываться к человеку с оружием. Он делает глубокий вдох, выпрямляясь, затем оглядывает меня с головы до ног. Я чуть не закатываю глаза — на этот вечер с меня довольно мужчин, похотливо пялившихся на меня, — но потом опускаю взгляд на себя и вспоминаю настоящую причину, по которой он так пристально смотрит. — Я, ммм… — я снова поднимаю на него взгляд. — Я не люблю пачкать свои платья. Здесь становится довольно грязно. Его левая бровь слегка выгибается. — Верно. Что ж, я почти не узнал Вас, леди Гордон. — Правда? — я улыбаюсь, и мои слова звучат по-детски взволнованно. Как будто я играю в игру, в которой победитель создал самую убедительную маскировку. — Правда, — говорит он. — Но мы встречались всего один раз. Моя улыбка немного увядает. Конечно, он узнал меня. Мое уродство едва ли можно назвать незаметным. После неловкой паузы он откашливается, и я ожидаю, что он спросит, почему я так поздно гуляю одна. Вместо этого он указывает на кусок дерева у своих ног. — Это сложно. — Что ты делаешь? — Курятник, — он пинает его ногой. — Моя курица только что снесла яйца. Ей нужно больше пространства. — О? Это значит…? — Она была курицей-шалуньей. Я чувствую, что краснею, и сразу же испытываю смущение из-за того, что была настолько глупа, что покраснела из-за беременной курицы, а затем в результате краснею еще сильнее. Он наблюдает за мной, слегка ухмыляясь. — Хотите с ней познакомиться? Да. По какой бы то ни было причине, я действительно этого хочу. Я киваю головой, и он направляется к своей хижине, жестом приглашая меня следовать за ним. Так я и делаю, проходя мимо красиво ухоженного сада с его пурпурной лавандой и розовыми полевыми цветами. Внутри хижины так, как я всегда мечтала, чтобы выглядел и ощущался мой собственный дом. Тепло, уютно, элегантно, но скромно. В середине комнаты есть небольшой камин, рядом с ним массивный на вид стол из красного дерева и два стула. Арес, пес, которого я видела на лугу, спит на груде одеял возле огня. На кухне нет ничего, кроме плиты и раковины, а сбоку стоит небольшая стопка посуды, ожидающая мытья. В воздухе слегка пахнет табаком — запах, который раньше мне никогда не нравился, но здесь он, кажется, только добавляет общего уюта этому месту. Миньярд поворачивается ко мне, и я понимаю, что остановилась, слишком занятая осмотром окружающей обстановки, чтобы пошевелиться. — Все в порядке? — спрашивает он. — Да. Я… здесь чудесно. Твоя жена…? — Жены нет, — перебивает он. — Только я и собака. О, и еще… Он указывает в другую сторону комнаты, где у стены находится импровизированный загон для кур. Я подхожу и присаживаюсь на корточки, чтобы заглянуть внутрь. Курица прекрасна, она гнездится сверху кучки белых яиц. Она смотрит на меня в ответ, ее взгляд почти такой же нечитаемый, как и у ее владельца. — Как ее зовут? — спрашиваю я. — Никак, — бормочет Миньярд, облокачиваясь на один из обеденных стульев. — Никогда не думал дать имя курице. — Ты дал имя своей собаке. — Справедливое замечание. Может быть, Вы сможете придумать ей имя. Я улыбаюсь про себя. — Возможно, я так и сделаю, Миньярд. Дай мне время подумать. Затем наступает пауза, прежде чем он говорит. — Вы можете называть меня Эндрю. По какой-то странной причине мое сердце слегка замирает при этих словах. Я киваю. — Я не знала, что егеря держат кур, Эндрю, — говорю я, тыча пальцами в клетку. Курица отворачивает голову и игнорирует меня, если не считать осторожного косого взгляда. — Они этого не делают, — говорит Эндрю. — Они мой… подарок. — Подарок, — повторяю я, все еще наблюдая за курицей, которая все глубже усаживается на свои яйца. — От кого? — Кого? — повторяет он, и в его голосе слышится легкая насмешка. — Мой двоюродный брат. И его муж. Я останавливаюсь, все еще держа палец вытянутым. Его муж. Я высвобождаю палец и смотрю на Эндрю. Он занят развязыванием ботинок, но, кажется, намеренно избегает моего взгляда. — О, — тупо говорю я. — О, — повторяет он снова. Очевидно, ему нравится меня передразнивать. — Не думаю, что я… — я поворачиваюсь к нему лицом, поджимая ноги под себя, сидя на полу. — Я никогда не встречала кого-то таких… взглядов. Я, конечно, слышала о таком. В приглушенных перешептываниях. Поварята, которых застукали с руками в штанах друг у друга. Лорды, которые, по слухам, по крайней мере раз в месяц исчезают в Лондоне в поисках запретных удовольствий. Но муж? Я никогда не слышала, чтобы это описывалось так прямо. Так… просто. Эндрю усмехается. — Конечно, миледи. Вы просто еще не поняли этого. Я хмурюсь. — Уверяю тебя, в любезностях нет необходимости. Я здесь не в качестве… — Моего нанимателя? — он перебивает меня. Я слегка поникаю. — Да. Я просто поддерживаю беседу. Ты можешь звать меня Нэль. Он бросает на меня взгляд, развлекающийся или заинтригованный, но я не могу сказать, какой именно. Затем он садится за стол, наконец-то расслабляясь (меня забавляет, что при этом его ноги едва достают до пола). — Ладно. Нэль. Геи не такие редкие и таинственные, как ты могла бы подумать. — Геи, — теперь моя очередь быть попугаем. — А много их… здесь? Он ухмыляется. — Не так уж много. Многие из них переезжают в места, где они могут быть с единомышленниками. В основном в Лондон. Многие люди в Лондоне похожи на моего кузена. — Ты хорошо знаешь Лондон? — Немного, — он приподнимает брови. — Вероятно, это не те места, которые видела ты. Я видел людей более колоритных, чем ты можешь себе представить. Я наклоняюсь вперед. — Расскажи мне о них. Он на мгновение замолкает, затем кивает. — Мужчины, которые предпочитают мужчин. Женщины, которые предпочитают женщин. Люди, которые не делают различий. Люди, которые не являются ни мужчиной, ни женщиной. Женщины с членами. Мужчины с сиськами. Я сглатываю, когда слова доходят до меня. Пытаюсь представить себе эту реальность, этих людей. Миньярд наблюдает за мной. — Я тебя шокировал? — спрашивает он. — Неужели ты думаешь, что если я леди, я никогда не слышала слово «член»? Возможно, тебя шокирует, что я даже видела один такой. Он смеется, затем выглядит удивленным собственной порывом, быстро возвращая своему лицу небрежное выражение. — Нет, Нэль. Меня это не шокирует. — А ты бы предпочел, чтобы я была шокирована? Он качает головой. — Нет. Мне нравится с тобой разговаривать. Было бы обидно, если бы ты обиделась и никогда не вернулась. Мне нравится с тобой разговаривать. С его стороны это кажется важным признанием. — Мне нравится чему-то учиться, — отвечаю я. — А общение с людьми, которые что-то знают, гораздо более познавательно, чем чтение книг. Он слегка ухмыляется при этих словах. — Верно. — Ты говоришь, женщины с… — я неопределенно жестикулирую. — Это настоящие женщины? Или они в костюмах? Прикидываются? Он наблюдает за мной пару мгновений. — Они женщины. Такие же настоящие, как и любая женщина, которую ты знаешь. Я делаю паузу, затем киваю. — Я тоже никогда не встречала никого похожего. — Тебе следует встречаться с бо́льшим количеством людей, Нэль. Это может быть полезным для тебя. Я смеюсь. — И где я с ними встречусь? В кладовке? Он качает головой, но не отвечает. Я снова смотрю на курицу. Теперь она с любопытством смотрит на меня. — Когда они вылупятся? — спрашиваю я. — Считаю, еще дней десять или около того. Я смотрю на него. — Ты найдешь меня? Когда это начнется? Я уверена, что ты хотел бы оставить это место только для себя, но… Я бы хотела прийти сюда снова. Пожалуйста, думаю я. Не говори мне держаться подальше. Он колеблется, затем делает вдох. — Добро пожаловать в любое время.

~~ & ~~

На следующий день я посылаю за своей швеей и узнаю, что она недавно вышла на пенсию и вышла замуж за адвоката в Лондоне. Я дуюсь, но меня уверяют, что новая девушка, Рене, еще более талантлива. Я влюбляюсь в Рене с первого взгляда. Она примерно моего роста, у нее пепельно-светлые волосы, которые она украсила лентами разных цветов. Она носит розовое. Розовое платье, розовые туфли, розовые перчатки, чтобы защитить руки от иголок и булавок. Она хрупкая и тихая, и когда я протягиваю ей бедное старое платье, которое испортила вчера, она даже не смотрит неодобрительно. Она разглядывает его, затем слегка улыбается. — Никому не говорите, но иногда мне тоже не нравятся платья. Я замолкаю, глядя на разрыв. Неужели это настолько очевидно? Рене, должно быть, замечает выражение моего лица, поскольку продолжает. — Мне жаль. Я не хотела предполагать… — Нет. Это… — я киваю. — Да. Я действительно сняла его с раздражением. — Я могу сказать. — Она улыбается. — Я буду рада сообщить лорду Гордону, что оно было непоправимо испорчено… Я на мгновение задумываюсь над этим. Но это платье — одно из любимых у моего мужа. Он заметит, даже несмотря на обилие других, столь же удушающих платьев, из которых мне приходится выбирать. — Спасибо. Но нет, — я делаю глубокий вдох. — Я чувствую себя ужасно, что испортила его. Такое красивое платье. — Оно далеко не испорчено. Не волнуйтесь. И пятно сойдет, — она указывает на зеркало. — Я ненавижу спрашивать, но… — О, да. Конечно. Она возвращает мне платье, и я раздеваюсь до сорочки, избегая смотреть в зеркало. Я натягиваю его обратно, слегка краснея, когда вижу, как ужасно выглядит разрыв, когда платье на мне. Она бросает на него еще один взгляд, затем берет маленькую коробочку, открывает ее, чтобы достать несколько изящных булавок, и начинает снова скреплять ткань. Некоторое время я наблюдаю за ее работой, делая все, что угодно, лишь бы не смотреть на свое отражение. — Ты живешь в деревне? — спрашиваю я в конце концов. Она кивает. — Да. Всю свою жизнь. — Ты знаешь о новом егере в поместье? Миньярд? Она напевает. — Эндрю Миньярд. — Да! Вы знаете друг друга? — У нас есть общие друзья. Я иногда вижу его в деревне. — Она осторожно протыкает булавкой ткань на моем рукаве. — Вы встречались? — Да. Уже пару раз. Он… интересный. Рене слегка ухмыляется. — Надеюсь, он не был слишком невежлив. — Нет. Он… он не невежлив, — я делаю паузу. — По крайней мере, со мной. Однако, похоже, он не в восторге от моего мужа. Рене смеется. — Я слышала, у него какие-то проблемы с представителями власти. Я хмурюсь. — Понятно. Что еще ты слышала? Рене смотрит на меня в зеркало с любопытством, но я пытаюсь придать своему выражению лица что-то вроде смутного интереса. — В каком смысле? — Хорошо. Мой муж упоминал что-то о… эксцентричности. Мне интересно, что бы это могло значить. Рене на мгновение замолкает, затем хватает еще одну булавку. — Это не мое дело — болтать, миледи. — Он красив, но не женат. Он живет один в лесу. В нем должно быть что-то странное. — Я не думаю, что Эндрю заинтересован в браке, — говорит Рене. — Не так, как мы с Вами это понимаем. — О, — мой мозг медленно переваривает это, когда внезапно все складывается воедино, и мои глаза расширяются. — Его интересуют другие мужчины. Не так ли? Рене колеблется. — Еще раз, миледи. Не мне об этом болтать. Ну что ж. Это «да». Боже… он действительно очаровательное создание. И ему нравится разговаривать со мной. Со мной. Из всех людей. — Ты когда-нибудь думала… — я замолкаю, теряя уверенность еще до того, как успеваю закончить предложение. — Продолжайте, — подсказывает Рене, глядя на меня в моем отражении и нежно улыбаясь. — Пожалуйста. — Это просто… — я вздыхаю. — Раньше я думала, что знаю весь мир. Но теперь я понимаю, что мой собственный мир… он крошечный. На свете так много разных людей. Так много открытий, о которых я понятия не имею. Рене качает головой. — Вы так молоды, миледи. У Вас достаточно времени, чтобы создать свой собственный мир. Я не могу удержаться от смеха. — Я замужем. Мой мир, каким я его знаю, заканчивается здесь. Рене замолкает, нахмурив брови. — Ужасно грустный взгляд на это. Хорошо. Мне ужасно грустно. Однако мы с Рене недостаточно хорошо знаем друг друга, чтобы я могла поделиться с ней конкретно этой частью информации. Пока что. — Я просто стараюсь быть реалисткой, — говорю я вместо этого. — Куда же мне отсюда идти? Здесь то, на что все было направлено. Дом. Муж. И поскольку я даже не смогу иметь детей, мой путь оканчивается здесь. Рене хмурится, и я с удивлением осознаю, насколько прямолинейной была. С почти незнакомым человеком. Я сглатываю, неловко теребя рукав своего платья. — Мне жаль. Ты, должно быть, считаешь меня ужасно неблагодарной. — Нет, миледи. Я вздрагиваю. — Не могла бы ты… не могла бы ты быть так добра и не называть меня так? Она кивает. — Конечно. Она заканчивает сшивать, затем выпрямляется, убирая иголку с ниткой обратно в сумку, которая висит у нее на поясе. — Я не считаю Вас неблагодарной, — продолжает она. — Но могу я быть откровенной? Я киваю. — Конечно. — Я думаю, Вы ошибаетесь. О том, что Ваш мир тесен. Я думаю, Вы смотрите на свой мир прикрытыми глазами, миле… — она останавливает себя. — Я думаю, в нем еще много чего можно найти. Она улыбается мне еще мгновение, затем отводит взгляд. Я, наконец, смотрю на свое отражение, протягиваю руку и оцениваю, как она приколола мое платье. Оно выглядит идеально. Возможно, оно даже сидит на мне лучше, чем до того, как я его порвала. — Спасибо тебе, — говорю я. — Пожалуйста… попроси что-нибудь на кухне, когда будешь уходить. Что-нибудь сладкое. Шеф-повар Ваймак готовит самую восхитительную выпечку. Ты бы ее обожала. Рене морщится. — Я не думаю, что могу… — Скажи ему, что я послала тебя. Если он скажет «нет», ему придется иметь дело со мной. Она позволяет себе легкую полуулыбку, затем кивает, начиная собирать свои вещи. Я выскальзываю из платья, осторожно, чтобы не потревожить булавки, и возвращаю его ей. Она аккуратно складывает его и кладет в свою сумку. — Я приготовлю его для Вас завтра. Как новенькое. Я улыбаюсь ей, и она кивает мне, направляясь к двери. Когда она вот-вот скроется из виду, я слегка паникую. — Подожди! Она замирает, снова поворачиваясь ко мне и хмурится. — Рене… ты когда-нибудь работала с мужской одеждой?

~~ & ~~

В тот вечер Сет рано ложится спать, а я тихонько направляюсь в гардеробную, вытаскиваю чемодан из-под комода, чтобы найти свою одежду. Такие прогулки теперь происходят почти каждую ночь, и я хорошо знаю луга. Я точно наметила маршрут, который мне нравится: мимо ручья, сквозь лес, добрый час ходьбы, прежде чем мне придется вернуться в дом и лечь спать. Однако сегодня вечером мои ноги сами собой несут меня обратно к хижине Эндрю. Я вижу свет камина через окна, и тепло, которое, я знаю, находится внутри, манит меня ближе. Дойдя до двери, я останавливаюсь на пару мгновений, прежде чем постучать. Проходит несколько секунд, прежде чем дверь распахивается, и передо мной стоит Эндрю. На нем нет кепки, и его волосы выглядят свежевымытыми. Его подтяжки свободно свисают с бедер, а ноги босые. В тот момент, когда он осознает личность своего гостя, его глаза слегка расширяются, и он быстро отступает назад, оглядывая комнату, вероятно, в поисках чего-нибудь, что заставило бы его выглядеть более пристойно. — Черт. Извини. Я не… — Все в порядке. Он продолжает искать, а я слегка закатываю глаза. — Эндрю, прекрати! Все в порядке. Это твой дом. Тебе не нужно ничего делать из-за меня. Наконец он прекращает свое беспокойное блуждание по комнате и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — У меня не часто бывают гости. Я хмурюсь. — Прости. Когда ты сказал, что ты… Неужели я неправильно истолковала ситуацию? Был ли он просто вежлив, когда сказал, что ему понравилось разговаривать со мной? Что мне рады в любое время? Конечно, так оно и было. Я хозяйка поместья. Он должен быть вежливым. Я заблуждалась. И я — досадная помеха. Я поворачиваюсь, чтобы уйти. — Я… я оставлю тебя… — Нет! — говорит он, и я слегка вздрагиваю, разворачиваясь к нему. — Извини. Останься. Все в порядке. У меня остался ужин. Я поделюсь им с тобой. — О, нет. Все в порядке. Я поела. Но ты, вперед! Он колеблется, но потом, кажется, соглашается с этим и кивает, садясь за стол рядом с недоеденной тарелкой зеленой фасоли и картофеля. Я следую его примеру, присаживаясь напротив. Он берет вилку и обводит ею вокруг себя. — Приношу извинения за беспорядок. За меня и мою хижину. Я слегка смеюсь. — Я не обратила внимания на хижину. И ты выглядишь совершенно нормально. Я, с другой стороны, выгляжу как трубочист. Он приподнимает бровь. — Ты никогда не смогла бы выглядеть как трубочист. Ты слишком красива. Он вздрагивает, когда произносит это, глядя в свою тарелку. Мой желудок делает сальто. Красива? — Извини, — продолжает он грубоватым и довольно смущенным тоном. — Ты, должно быть, часто это слышишь. — Комплименты? Он пожимает плечами. — Да, я полагаю. — Иногда, — признаю я. — Да. Мужчины… мужчинам нравится пытаться очаровать меня. Вид обручального кольца редко останавливает их. — А ты когда-нибудь… — его голос становится слегка насмешливым. — Очаровывалась? — Если ты спрашиваешь, ложусь ли я в постель к другим мужчинам… Он замолкает. — Нет. Я просто хочу знать, нравится ли тебе это. Я хмурюсь. Мне никогда не нравилось внимание мужчин. Не совсем. Но и сильного удовольствия я от этого не получала. — Мне не нравится… когда меня оценивают. — Оценивают? — повторяет он. — Так вот как ты это называешь? — Да. Это определенно похоже на оценку. То, как их взгляды скользят по мне. Измеряют мои бедра. Осматривают мою… Я указываю на свою грудь, затем сразу же чувствую, что краснею, и складываю руки на груди, защищаясь. Эндрю слегка ухмыляется, а я хмурюсь. — Это заставляет меня чувствовать себя домашней скотиной. Все мои… все те части, над которыми я не властна. На всеобщее обозрение. Эндрю кивает, не отрывая взгляда от моего лица. Я слегка расслабляюсь, разворачиваю руки и слегка откидываюсь на спинку стула. — Полагаю, я должна чувствовать себя польщенной таким вниманием. Учитывая, что мое лицо не самое приятное на вид. — Твое лицо очень приятное на вид. Он отводит взгляд в тот момент, когда произносит это. Я откашливаюсь, внезапно почувствовав себя неловко. — Спасибо. Но нет никакой необходимости быть вежливым. — Я не вежлив, — говорит он, прежде чем снова посмотреть на меня. — Просто честен. Ты очень привлекательна. Со шрамами или без. На мгновение мы встречаемся взглядами, затем я киваю, и Эндрю встает и отходит, чтобы поставить свою пустую тарелку рядом с раковиной. Он оглядывается на меня, прежде чем закатать рукава и проверить температуру воды в умывальнике. — Она принадлежит его светлости? Я хмурюсь. — Что? — Одежда. Я никогда не спрашивал. Она принадлежит лорду Гордону? — Ой, — я опускаю взгляд на свою рубашку, дергая себя за рукав. — Нет. Это… она моя. — Она тебе идет. Я удивленно моргаю. — Ты так думаешь? — Да, — отвечает он, по-прежнему не глядя в мою сторону. — Ты выглядишь в ней комфортнее, чем в тот раз, когда я видел тебя в платье. Я снова чувствую, что начинаю краснеть. — Она такая… да. Она может быть более удобной. Он что-то напевает, затем смотрит на меня. — Это не то, что я имею в виду. Я не понимаю. Я открываю рот, чтобы спросить, но меня прерывает громкое кудахтанье курицы. Мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть на нее, ее новый курятник уже достроен, выглядит огромным и красивым, занимая почти в два раза больше места. Эндрю усмехается. — Она ревнует. Не привлекая никакого внимания. Я улыбаюсь. — Ты ее балуешь. Он пожимает плечами, заканчивает с раковиной и вытирает руки о брюки. — Мне больше некого баловать. Он подходит к курятнику, прижимает к нему руку, и курица легонько клюет его в ладонь, прежде чем затихнуть. Я наблюдаю за ним, наблюдаю за легкой улыбкой — такой слабой, что на долю секунды мне кажется, что я ее себе представляю, — которая на мгновение появляется на его лице. Эта улыбка меняет его лицо. У него суровый вид. Красивый, но суровый. Эта едва заметная улыбка смягчила его почти до неузнаваемости. К тому времени, когда он смотрит на меня, серьезная маска возвращается его обычным выражением лица. — Нэль, — тихо произносит он, засовывая руки в карманы. — Есть ли что-то, что тебе нужно еще? Я хмурюсь. — Прости? — Я не пытаюсь прогнать тебя. Я просто… ты снова здесь. — Да. Я… — я качаю головой, от этого движения прядь волос выпадает из-под моей кепки, и я снова убираю ее, пока Эндрю наблюдает за мной. — Ты беспокоишься, что люди будут болтать? Он на мгновение замолкает. — Нет. Я просто хочу знать почему. Почему? Почему я снова здесь? Потому что этот человек посадил в мою голову образы, от которых я не могу избавиться. Потому что, находясь в этой хижине, я чувствую себя в большей безопасности, чем когда-либо в моем доме. — Эти люди, — говорю я в конце концов. — Мужчины, которых ты знаешь. В Лондоне. Те, у которых… Я замолкаю, прижимая руку к груди. Эндрю бросает на нее мимолетный взгляд, но затем его глаза возвращаются к моему лицу. — Да? — говорит он, избавляя меня от смущения, связанного с необходимостью говорить это. — Они счастливы таким образом? Он наблюдает за мной несколько мгновений, его взгляд напряженный и почти… пытливый. Я внезапно чувствую себя беззащитной. Я не верю, что Эндрю пытается раздеть меня глазами, скорее, он пытается разгадать меня. Как сложную головоломку, от которой все остальные отказались, но он полон решимости завершить ее. — У них не всегда легкая жизнь, — говорит он. — Но когда они становятся самими собой… большую часть времени, да. Они счастливы. Счастливее. — Был ли ты… был ли с кем-нибудь из них? Я захлопываю свой рот в тот момент, когда слова заканчивают слетать с моих губ. Я не знаю, откуда взялся этот вопрос и почему мне вдруг так сильно понадобилось это знать. Если Эндрю и удивлен, то никак этого не показывает. — Нет. Не был, — он снова садится за стол напротив меня. — Никогда не было такой возможности. — О... На мгновение мы погружаемся в напряженную тишину. Я не слышу ничего, кроме того, как из крана капает вода в раковину, и как курица устраивается поудобнее на верхушке своего гнезда. Я неловко дергаю за рукава своей рубашки, натягиваю их на пальцы, внезапно осознавая, что любая незначительная часть кожи выставлена напоказ. Эндрю замечает — он, кажется, замечает все — и протягивает руку, чтобы все еще удержать меня за руку. Я чувствую прикосновение не только своими пальцами. — Могу я тебя кое о чем спросить? — говорит он. Я сглатываю. — Да. — Как ты думаешь, ты могла бы быть такими же, как они? Я клянусь, что если бы он посмотрел, то смог бы увидеть, как мое сердце пытается пробиться сквозь грудную клетку. — Как кто? — Те мужчины. Те, которые не всегда были мужчинами снаружи. Хотя я могла видеть, как этот вопрос вкрадывался в наш разговор с того момента, как он начался, но когда он, наконец, появляется, мне кажется, что мне на голову вылили ведро холодной воды. Я пытаюсь заговорить, но с первой попытки слова застревают в горле. Эндрю осторожно, нежно сжимает мои пальцы, которые он все еще держит в своей руке. Что-то в этом действии заставляет меня чувствовать себя храбрее. — Я не знаю, — отвечаю я. Он кивает, как будто понимает, хотя я и близко не подхожу к пониманию самой себя. — Хочешь попробовать? — спрашивает он. — Пока ты тут. Посмотрим, подойдет ли тебе это. Мой лоб хмурится. — Попробовать? Как бы я… ? Он отпускает мою руку, откидываясь на спинку стула. — Притворись, что мы не встречались. — Я… что? Он протягивает руку, как будто для рукопожатия, его глаза все еще прикованы к моим. — Я не помню, чтобы мы раньше встречались. Я Эндрю. Егерь. Я смотрю на его руку, и мне кажется, что проходят часы. Я могла бы уйти отсюда прямо сейчас, притворившись, что этого разговора никогда не было. Я бы не вернулась в эту хижину. Я бы держалась подальше. Никогда больше не попадалась бы ему на глаза. Это было бы легко, так легко. Ничего бы не изменилось. Потом я думаю о том, что он мне предлагает. Место, где мне не нужно прятаться. Место, где мне не нужно притворяться. Место, где я могу отдохнуть. У меня в голове есть имя. То, которое уже долгое время рикошетит в моем мозгу. Задолго до Эндрю и его рассказах о колоритных людях и их счастье. Я протягиваю и хватаю его за руку, пожимая ее так крепко, как только могу. — Приятно с тобой познакомиться. Я Нил.