Пламя жизни/A Flame Into Being

Кончики моих пальцев едва достают до другого края ванной, как бы сильно я ни пыталась вытянуться. Я пролежала здесь по меньшей мере час, и вода уже остыла, но мысль о том, чтобы вылезти, в данный момент мне невыносима. Прошло две недели с того вечера в хижине Эндрю. Когда он посмотрел на меня и увидел что-то — кого-то — кого я скрывала всю свою жизнь. Когда я произнесла свое имя и испытала прилив облегчения. Нил. Я — Нил. Было что-то вроде эйфории, когда Эндрю кивнул и пожал мою руку, принимая это как истину. В тот вечер мы сидели рядом, разговаривая о всякой всячине, и я чувствовала себя так комфортно, как никогда за последние годы. Но, в конце концов, мне пришлось уйти. Обратный путь в Фоксхол показался мне одновременно невозможно долгим, но и самым быстрым за все время. Я чувствовала, как с каждым шагом моя маска возвращается на место. Нил проваливается в безвестность, в то время как леди Гордон поднимается обратно на поверхность. К тому времени, как я добралась до ворот своего дома, я не чувствовала ничего, только полное оцепенение. Оно сохранялось при каждом занятии, при каждой задаче, которую мне приходилось выполнять. Я двигалась как во сне, купая своего мужа. Одевая его, я чувствовала себя потерянной и опустошенной. Пронзительная ревность просачивалась в меня, когда я подтягивала его брюки и застегивала подтяжки — каждое прикосновение моего платья к коже ощущалось как огонь. Как будто я бы почувствовала себя лучше, если бы разделась догола и топтала его до тех пор, пока огонь бы не погас и не осталось ничего, кроме горстки пепла. И вот теперь эти ванны — мое спасение, и они становятся все продолжительнее и продолжительнее. Я исследую кожу на ногах кончиками пальцев, периодически смачивая ее, легкое расчесывание волос на изгибе моих икр. Я двигаюсь пальцами вверх по своим бедрам, провожу ими по мягкому пуху на лобке. Как Эндрю посмотрел на меня и увидел мужчину? Это не имеет значения. У него это получилось. И он не собирается отступать. Я по-прежнему хожу в хижину Эндрю с завидным постоянством и чувствую, как с меня сваливается тяжелый груз, как только я переступаю порог его дома. Мое спокойствие подпитывается видом его камина, его собаки, его курицы, этого расслабленного и умиротворяюще пустого выражения его лица. Но все с каждым разом становится сложнее, когда я возвращаюсь к своему мужу и вижу бурю эмоций, которые появляются на его лице каждый раз, когда я нахожусь в его присутствии: тоска, беспокойство, раздражение, вожделение. У меня нет сил, чтобы разбираться ни с чем из этого. Я и не знала, что можно чувствовать себя такой счастливой и в то же время такой отчаянно несчастной одновременно. И сейчас я вздрагиваю, когда раздается стук в дверь. Я не отвечаю, но Сет открывает ее и вкатывается внутрь. Я борюсь с желанием прикрыться, зная, как он отреагирует, если я это сделаю, но все равно погружаюсь в воду так глубоко, как только могу. — Это нелепо, — говорит он, подкатывая свое кресло к занавескам и раздвигая их. — Прошел уже час. Яркий свет проникает внутрь, и я вздрагиваю, закрывая лицо: — Я всего лишь принимаю ванную, что в этом плохого? — Ты могла бы заснуть! И утонуть. И сделать меня вдовцом так рано. Какая трагедия. Я сглатываю, прикрываю глаза и представляю, как ныряю с головой под воду и больше никогда не всплываю. Это кажется таким простым — закончить все это. Другие мои варианты — остаться здесь, в этом доме, с Сетом и жить во лжи, или отказаться от всего, что я когда-либо знала и понимала, — кажутся непосильными по сравнению с этим. — Я скоро выйду, — тихо говорю я, надеясь, что он оставит меня. Он качает головой, подъезжая ко мне: — Твоя сестра здесь. Я внезапно сажусь, вода выплескивается через край ванны: — Что? — Элисон, — он хватает полотенце, висящее сбоку, и протягивает его мне. — Я написал ей. Сказал, что устал видеть тебя несчастной. Что она должна приехать сюда и попытаться разобраться, что привело тебя в это чертово уныние. Моя сестра. Здесь. Это кажется слишком волшебным, чтобы быть правдой. Я поднимаюсь, выхватываю у него полотенце и оборачиваюсь им, прежде чем Сет сможет посмотреть на меня слишком внимательно. Но я не успеваю. Я вижу, как он глядит на меня, слегка прикусывает губу, и это вызывает дрожь отвращения, которую я пытаюсь замаскировать под озноб от холода. — В этом нет никакой великой тайны, Сет, — раздраженно говорю я. — Я просто устала. Он закатывает глаза и отъезжает обратно к двери: — Возможно, ты будешь более откровенна с Элисон, если не можешь быть честна со мной. Он уезжает, а я стою по щиколотку в воде, плотно вжавшись в полотенце, и делаю несколько глубоких вдохов. Честность. Мой муж понятия не имеет, о чем он просит.

~~ & ~~

Моя сестра просто прелесть. Как только она видит меня, то сразу же говорит мне, как отвратительно я выгляжу, велит слуге принести мой плащ и быстро увозит меня в деревню, чтобы мы могли подышать свежим воздухом и наверстать упущенное. Наверстать упущенное в данном случае — значит пытаться не отставать от Элисон, пока она рассказывает мне обо всех своих ужасно захватывающих выходках, стараясь не думать о хижине и о том, как мой мозг, кажется, расслабляется, как только я оказываюсь внутри. — О, Нэль, — продолжает Элисон, хотя я уже давно потеряла нить нашего разговора, — знаешь, я думаю о тебе каждый раз. Я хмурюсь: — Каждый раз? — Каждый раз, когда меня трахают! — Ты… — я закашливаюсь, потрясенная, — ты думаешь обо мне каждый раз, когда ложишься в постель? Она усмехается: — Да не так, дурочка! Я сочувствую тебе, вот что я имею в виду. Твой единственный опыт был таким коротким и таким пресным. Ох, это — катастрофа, вот что это такое. — В жизни есть нечто большее, чем секс, Элли. Она вздыхает: — О, да, воистину, слова той, кого ни разу не вытрахивали до потери сознания. Она улыбается мне и обычно я бы рассмеялась. Возможно, толкнула бы ее локтем. Сказала бы, чтобы она перестала быть такой отвратительной, хотя на самом деле я бы хотела, чтобы она оставалась такой всегда. Но сегодня все, что я могу выдавить из себя, — это слабую и очень фальшивую улыбку. Ее лицо вытягивается. — У тебя депрессия. Я хмурюсь: — У меня нет депрессии. — Нэль, — говорит она, закатывая глаза, — мне не нравится, когда ты мне врешь. Я качаю головой: — Я просто… устала, Элли. Присматривать за Сетом — это… это нелегко. — Ну что ж, это вообще не должно быть твоей заботой. — Он мой муж. — Да! А ты его жена. Не его сиделка, — она легонько тычет локтем мне в ребра. — Сиделка, которую вы, в конце концов, можете себе позволить. — Если мы наймем Сету сиделку, я… — я замолкаю, затем мотаю головой, — я и так неудачница в роли жены, Элли. И осознание, что я не могу заботиться о нем так, как поклялась на алтаре, похоже на еще один гвоздь в крышку моего гроба. С таким же успехом меня вообще не должно быть на этом свете. Элисон вздыхает, протягивает ладонь и берет меня за руку, пока мы продолжаем идти: — Мне не нравится слышать, когда ты так говоришь. Я злюсь: — Я могу говорить либо так, либо врать тебе! Похоже, тебя не устраивает ни то, ни другое. Она смеется: — Как замечательно видеть, что то, что ты теперь леди, ни на йоту не поменяло твоего взбалмошного поведения. — Ты была бы ужасно разочарована, если бы это произошло. — В точку! Некоторое время мы идем молча, проходя мимо ряда красивых, но выглядящих усталыми домов, выкрашенных в пастельные тона. Дама сидит на пороге голубого дома, прижимая к себе для кормления грудного ребенка. Она поднимает взгляд и краснеет, когда видит меня, пытаясь скрыть своим платком то, чем она занимается, поэтому я одариваю ее, как я надеюсь, ободряющей улыбкой, на которую она не реагирует. — Все выглядят такими тощими, — тихо говорю я своей сестре. — Жители деревни голодают? Элисон прищелкивает языком: — Послушай себя, Нэль, ты как будто сейчас расплачешься. — Ну извини меня за то, что я вслух интересуюсь здоровьем живущих в нашей деревне! Она вскидывает руку: — Довольно! Решено. Ты нанимаешь сиделку для своего мужа. Пока еще ты не совсем сошла с ума. Я делаю паузу: — Он об этом и слышать не хочет. — Тогда я его уговорю. Возможно, угроза забрать тебя домой вместе со мной заставит его прозреть. — Элисон… — Я хочу, чтобы ты была счастлива! Я не могу оставаться спокойной, думая о тебе здесь, когда тебя засасывают твои собственные мрачные мысли. Когда ты отодвигаешь на второй план свои личные проблемы только для того, чтобы убрать мужнину мочу! — Я не убираю его… — Это не может продолжаться, — перебивает она, продолжая свой драматичный монолог. — Я этого не потерплю и отец тоже! Я слегка раздражаюсь: — Отец велел бы мне успокоиться, набраться терпения и разобраться с этим. — И ты разберешься с этим! Я поговорю с Сетом и либо он нанимает какую-нибудь прислугу, либо мы с тобой сегодня вечером уезжаем домой в одном экипаже. Я кошусь на свою сестру, но она упрямо смотрит вперед, словно бросая мне вызов не согласиться. И я бы не посмела с ней не согласиться. Во-первых, потому что Элисон пугающе упряма, а во-вторых, потому что то, что она предлагает, звучит как мечта. Слишком чудесно, чтобы быть правдой. — Кроме того, тебе нужно побольше есть. Ты выглядишь такой же худой, как и деревенские. Я бросаю на нее взгляд: — Элли. — Депрессия тебе не идет, Нэль! Я стараюсь глубоко дышать. Я не хочу спорить. Моя сестра здесь. И она любит меня. И она хочет помочь мне. И у меня нет сил мешать ей в этом. И я не могу больше слышать это имя из ее уст. — Что, если… — тихо говорю я, но потом смелость покидает меня. Я откашливаюсь и пытаюсь снова. — Что, если я попрошу тебя называть меня как-нибудь по-другому? Элисон замолкает, затем ухмыляется: — Слониха Нелли? Я закатываю глаза: — Нет. Не так. — Что не так с твоим именем? Я вздыхаю, останавливаясь, и Элисон хмурится и тоже перестает идти вперед. Она сжимает мою руку, затем поднимает брови, приглашая меня продолжать: — Дорогая? — Это… это не мужское имя, — говорю я наконец и чувствую, как тяжесть спадает с моих плеч. Элисон моргает: — Ой… Ты хочешь быть мальчиком? Я качаю головой: — Я думаю… Мне кажется, я всегда была мальчиком. — Ой, — снова произносит она и пристально смотрит на меня. Или… пристально вглядывается в меня, наверное, так будет точнее. Как будто она пытается что-то вычислить, найти в выражении моего лица. — Теперь, похоже, все это приобретает смысл. — Серьезно? — Да. Она тянет меня за руку, снова продолжая двигаться вперед — таща меня за собой и размахивая нашими руками, как будто я только что просто прокомментировала погоду, а не сделала самое драматичное и абсурдное признание, какое только могла сделать. Это не может быть так просто. Мне нужно поднажать: — Что ты имела ввиду? — Черт! Я не знаю, на самом деле! Ты всегда была для меня больше похожа на брата. Я хмурюсь: — Откуда тебе знать, что значит — иметь брата? — Ну, — пожимает она плечами. — Слушай, ну ты же всегда вела себя, как мальчик? И поэтому, я думаю, что это ощущалось именно так. Я снова останавливаюсь. Элисон смотрит на меня и сердится. — Ну что еще? — Ты, — говорю я. — Иногда мне кажется, что ты просто не можешь быть реальной. Что я вырвала тебя из сна. Она ухмыляется: — Ты, видимо, забыла все неприятные вещички. Например, сестры из сновидений не отрезают тебе огромные пучки волос, пока ты спишь. Я смеюсь: — Я никогда особенно не любила свои волосы. И ты, скорее всего, это почувствовала. — Нет, просто я иногда ужасно дерьмово себя вела. — Мое любимое ужасное дерьмо, — говорю я, тянусь к ней и целую в щеку. — Спасибо. Она корчит гримасу: — За что? — Видимо за то, что не посмотрела на меня, как на сумасшедшую. Она разводит руками: — Было бы за что. Ну, у тебя есть на примете новое имя? Я киваю: — Да, Нил. Она морщится: — Разница в две буквы? О, дорогая! Не очень-то креативно. — Мне оно нравится! — оспариваю я. — Оно довольно простое. — У меня такое чувство, будто ты уже говорила мне его раньше, — она замолкает, затем внезапно ахает, указывая на меня. — Черт, да! Ты использовала его, когда мы играли в копов и грабителей. Мои глаза расширяются: — О, боже мой. Действительно. — Нил, — медленно тянет она, пробуя это имя на языке, — да, если подумать, то оно тебе подходит. Это твое имя. Нил. Я ухмыляюсь ей, забавляясь и в легком обожании: — Я знаю. Я буквально только что сказала об этом тебе. — Ой, заткнись, Нил. Она отпускает мою руку, но вместо этого берет меня под локоть. Я с радостью позволяю ей увлечь меня в энергичную прогулку. — Ну же, хозяин поместья. Ты можешь угостить меня обедом.

~~ & ~~

Помимо утешения со стороны моей сестры, единственная реальная передышка, которая у меня есть, — это хижина Эндрю. Он не всегда бывает дома, когда я прихожу в гости. Я не думаю о том, что сильно разбираюсь в его работе, но я знаю, что она отнимает у него большую часть дня, и что ему она нравится, и что работа на свежем воздухе заставляет его потеть, а мышцы — набухать. Эндрю рад, что я могу развлечь себя сама в его хижине, и поэтому всякий раз, когда я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы выползти из своей постели, я оказываюсь именно там. Я сижу у камина и читаю книги Эндрю — безвкусные, забавные любовные романы, спрятанные между справочниками по разновидностям птиц и дикой природе. Я сама учусь играть в карты. Я наблюдаю за его восхитительной курицей — хотя она почти ничего и не делает, кроме как спит на вершине своего постепенно увеличивающегося гнезда. И я делаю все это, как делал бы Нил. Как… я сам. Я все еще не могу разобраться, в чем реальная, ощутимая разница между тем человеком, которым я являюсь вне стен этого дома, и тем, кем я становлюсь внутри. Но я знаю, что в то время как Нэль несчастна и недовольна своей жизнью, Нил… в какой-то степени удовлетворен, Нил, который, читая книги и учась чему-то новому, с удовольствием часами сидит в тишине. Нэль чувствовала тревогу, когда долго сидела без дела. Беспокойство. Но у нее не было цели и она уже отчаялась когда-либо чего-нибудь добиться. Нилу кажется, что он только в начале пути. Меня потрясло, как быстро Эндрю отбросил все формальности в отношении меня, как только позволил мне быть Нилом. Я больше не его начальник. Не его работодатель. Я просто друг — хотя и надоедливый друг, который, кажется, всегда сидит в любимом кресле Эндрю, когда тот возвращается с полей, иногда надевает его брюки, украденные у него из шкафа. Эндрю насмехается надо мной, когда я его раздражаю, как будто я любой другой его знакомый. Он позволяет себе ругаться. Курить. Подкалывать. Иногда он оказывает мне добрые знаки внимания. Самые добрые, чем кто-либо оказывал мне за долгое время. В прошлый понедельник он привез мне из города новую одежду — рубашки, похожие на его собственные, плотные брюки, чтобы мне было тепло, вместо тонких летних, которые я обычно ношу. Он делится со мной своим ужином, заваривает мне чай, когда я прихожу, замерзший. Разрешает мне возиться с Аресом, хотя я знаю, что он любит этим заниматься сам, чтобы расслабиться. Сегодня день подшучиваний. — Ты помешан на этой чертовой курице, — так он приветствует меня, когда я вхожу в хижину, завернутый в одно из пальто Сета, которое я прихватил в главном холле. Он стоит у обеденного стола, заканчивая сервировать ужин Ареса — аппетитный на вид стейк, который он нарезает на куски большим ножом, а Арес сидит у его ног, и у него из пасти капает слюна. Этот проклятый пес питается лучше, чем Эндрю. — Я еще даже не успел посмотреть на нее, — возражаю я. — Может быть, я здесь из-за еще одной твоей развратной книженции. Он презрительно кривит губы: — Разве они развратные? Ты не видел по-настоящему развратных. Я поднимаю брови, стряхивая пальто на спинку обеденного стула: — Ты хочешь сказать мне, что прячешь их от меня? — Они умрут вместе со мной. Я смеюсь, затем смотрю на курятник. И да, да, я действительно одержим ею, но я не могу объяснить, почему со мной это происходит. Я слегка хмурюсь, когда вижу, что курицы нет на своем обычном месте, и она сидит на противоположном конце курятника. Я подхожу немного ближе, и когда оказываюсь на том расстоянии, чтобы опуститься на колени и как следует рассмотреть гнездо, из меня вырывается громкий вздох. — Эндрю! — Что? — как всегда безучастно ворчит он у меня за спиной. Я оглядываюсь на него, на моем лице сияет широкая улыбка, а сердце бешено колотится в груди: — Они вылупляются! Его глаза округляются, затем он роняет нож, подходит ко мне и опускается рядом, вглядываясь поближе. — Охренеть, — тихо говорит он, — ты прав. — Ты думаешь, я не могу определить вылупляющееся яйцо? — Ты думал, что мои книги полны разврата. Я бы не доверял тебе. Я закатываю глаза, но улыбка на моем лице отказывается исчезать. Я наклоняюсь ближе, и у меня перехватывает дыхание, когда я замечаю, что одно из яиц в задней части гнезда уже полностью раскололось. Только что родившийся цыпленок — не самое привлекательное зрелище. Крошечное создание выглядит почти жалким — перышки все мокрые и липкие, обнажают участки розовой, некрасивой кожи, его глаза маленькие и черные, ноги непропорционально длинные и подогнуты под туловище. Он выглядит убого. Но он только что вылупился. Это уродливо, и это так, так прекрасно! Еще одно яйцо рядом с ним дрожит, и крошечный коготок просовывается сквозь большую трещину на его поверхности. Он толкается слабо, затем чуть сильнее, затем кусочек скорлупы отваливается, и открывается еще одна пара черных глаз-бусинок. Логика подсказывает мне, что цыпленок пока слеп — глаза не двигаются и ни на что не реагируют. Но что-то, далекое от логики, подсказывает мне, что они смотрят прямо на меня. Я — первое, что он видит в этом мире. У меня снова перехватывает дыхание, и снова, и снова, и прежде чем я успеваю осознать что происходит, я чувствую, как горячая слеза стекает по моей щеке, и я понимаю, что плачу. Я быстро смахиваю слезы, молясь про себя, чтобы Эндрю этого не заметил, но когда я перевожу на него взгляд, он пристально смотрит на меня. Его лицо стало ближе, чем я запомнил до этого. Я шмыгаю носом, вытирая лицо, когда из глаз бежит еще одна капля. — Прости, боже мой, — я смущенно отворачиваюсь и трясу головой, — я веду себя так глупо. — Что случилось? — Ничего. Я… — я снова хлюпаю носом, наблюдая, как второй цыпленок заканчивает бороться с скорлупой. Он немного меньше и выглядит еще слабее, чем первый. — Я… счастлив. — Нил? — Да, счастлив. Это глупо, но… Я снова смотрю на Эндрю, и прежде чем успеваю сделать еще один вдох, он наклоняется и целует меня. Прошло почти две недели с тех пор, как я первый раз пришел сюда. Две недели я искал убежища в доме Эндрю, в его задумчивом, но успокаивающем присутствии. Две недели размышлений о том, чем занимается Эндрю, желания увидеть Эндрю, желания быть рядом с Эндрю, желания быть в доме Эндрю, даже если его там нет, потому что все вокруг было пропитано его существованием. Но я никогда не рассчитывал на это. Мог ли я себе такое представить? Может быть, я думал о губах Эндрю — теплых, мягких, прижатых к моим. Каково было бы ощущать его дыхание на своей щеке. Каким бы мог быть вкус его губ? Он целует меня. И на вкус он как какао и сигаретный дым. Это медленный поцелуй. Нежный. Его слегка приоткрытый рот прижимается к моим губам, его рука лежит у меня на затылке. Я немного наклоняюсь, желая большего, желая почувствовать, как глубоко Эндрю можно поцеловать, как вдруг он вздрагивает и отстраняется, его рука падает на колени. — Прости! — он вертит головой, вставая на ноги. — Прости. Я не… Я хмурюсь и поднимаю на него немного ошеломленный взгляд: — Эндрю, что это…? — Мне не следовало этого делать, — он вытирает руки о брюки, как будто прикосновение ко мне оставило какой-то неприятный осадок. — Тебе нужно уйти. — Все хорошо. Я тоже встаю, вытираю остатки слез со щек и подхожу ближе к нему, пытаясь заверить его: — Ты не должен… — Я не спросил! Я замолкаю, неловко убирая непослушный локон обратно под кепку: — Все нормально. Его взгляд горит: — Нет. Нет! Это, блять, далеко не нормально. Ты должен уйти. — Но… — Уходи! Я вздрагиваю, отступаю от него и натыкаюсь на стенку курятника. Он сглатывает, качает головой и возвращается на кухню. — Мне жаль. Я… Но… — Я пойду, — говорю я, прежде чем он успеет сказать это снова. — Все в порядке. Я поправляю рубашку, пытаясь прийти в себя. Я все еще чувствую вкус сигарет. Я все еще чувствую прикосновение пальцев Эндрю на своем затылке. — Скоро увидимся, — тихо говорю я, не осмеливаясь оглянуться еще раз на вылупляющихся цыплят, и быстро направляюсь к двери. Мне кажется, я слышу, как он делает движение, чтобы остановить меня, но нет звука его голоса, предлагающего мне остаться. Нет руки, которая могла бы удержать меня. И вот, я ухожу. Стыд грохочет у меня в ушах, когда мои ботинки стучат по гравию перед его домом, я пытаюсь сдержать слезы, щиплющие глаза.

~~ & ~~

В тот вечер Сет дарит мне новое вечернее платье — я нахожу его лежащим поперек моей кровати, когда возвращаюсь домой от Эндрю. Оно прекрасно: пепельно-розовое, покрытое нежными оборками и необычными деталями. Надев его, я добрых десять минут смотрю в зеркало, разглядывая каждый дюйм облегающей фигуру ткани. Сет не из тех, кто следит за современной модой. Он считает последнюю тенденцию к плоской груди и бесформенным бедрам необъяснимой, предпочитая видеть меня только в той одежде, которая «льстит» моей груди и подчеркивает талию. Это платье идеально скользит по каждому изгибу и выпуклости. Я сглатываю подступающую к горлу желчь, разглаживаю платье руками, затем заплетаю волосы в толстую косу (любимая прическа Сета). Я наношу немного румян на щеки и губы, пытаюсь избавиться от кислого ощущения внизу живота и направляюсь в столовую. Сет ждет меня и ужин уже подан, слуги покинули комнату. Сегодня вечером на столе любимое блюдо Сета — стейк средней прожарки с гарниром из жареного картофеля. Он широко улыбается, когда видит меня, оценивающе окидывая взглядом мое платье. — Я так и знал, — говорит он, звуча так же уверенно, как и всегда, — оно идеально. — Спасибо, дорогой, — отвечаю я, улыбаясь в ответ так искренне, как только могу. — По какому случаю? — Просто сегодня был хороший день. Я хотел завершить его, увидев тебя в чем-нибудь прекрасном. Я снова смотрю на платье: — Выглядит дорого. — Так и есть, — говорит он, затем слегка качает головой, как будто подзывая меня ближе. — Подойди, я хочу разглядеть тебя как следует. Я быстро вздыхаю и подхожу к его креслу. Он кладет руки мне на талию, его большие пальцы поглаживают мои бедра. Я закрываю глаза, подавляя дрожь, когда вместо этого представляю руки Эндрю, затем пытаюсь усилием воли выбросить этот образ из головы. Сет слегка сжимает меня, и я открываю глаза, чтобы посмотреть на него сверху вниз. — Действительно идеально. Он опускает взгляд на мои губы, и я послушно наклоняюсь и запечатлеваю нежный поцелуй. Он хмыкает, пытаясь углубить его, но я отстраняюсь, заставляя себя улыбнуться еще раз: — Перестань, твой стейк остынет. Он смеется, отталкивая меня, и я отхожу к своему месту, сажусь, беру вилку и нож для мяса, пристально смотрю в свою тарелку и нарезаю стейк аппетитными кусочками. — Ты не хочешь спросить меня, почему сегодня был хороший день? — спрашивает Сет. Я поднимаю на него взгляд: — Конечно, расскажи мне. — Мы заставили их отменить забастовку. Ленивые ублюдки будут работать. Я делаю паузу: — Хорошо. Как тебе это удалось? — С помощью старых добрых угроз, конечно. Мне стало известно о другой группе гораздо более предприимчивых парней, которые были готовы навсегда занять место наших лежебок, если бы они объявили забастовку. Я хмурюсь: — О. — Очевидно, что снижение заработной платы стало для них более выгодным условием, чем полное отсутствие работы. — Снижение? Ты… понизил им зарплату? Он улыбается: — Да. Говорю же тебе — чудесный день! Неприятное шипение в моем животе усиливается, когда я вижу самодовольное, без единой тени раскаяния, выражение его лица. Такой надменный. Так горд тем, что может разрушить столько жизней одним взмахом ручки по бумаге! — Вчера мы с Элисон ходили в деревню. Она тебе сказала? Его лицо мрачнеет при упоминании имени моей сестры. Я не знаю, как прошел их разговор перед ее отъездом, но я знаю, что он был серьезным. — Она не упоминала об этом, — говорит он, принимаясь за свой стейк. — И что? — Тебе тоже иногда следует туда ходить. Он закатывает глаза: — Я был в деревне, Нэль. — Не в последнее время, — отвечаю я. — Ты же знаешь, они борются изо всех сил. Я видела женщину, кормящую грудью своего ребенка, и она выглядела так, словно ей больше нечего дать ему! — Ради всего святого, Нэлли! Неужели тебя так легко купить? Ты видишь невзрачную маленькую бабенку с младенцем на руках и у тебя вдруг разрывается сердце? Я свирепо смотрю на него: — Я просто говорю тебе, что это живые люди. С реальными потребностями. И семьями! — Разве мы не живые люди? Разве у нас тоже нет потребностей? Семей, о которых нужно заботиться? Я пытаюсь сделать долгий, глубокий вдох. Безнадежно. Не знаю, кому Сет скорее посочувствовал бы — голодному деревенскому жителю или жуку, которого он случайно раздавил ботинком. Я качаю головой, возвращая свое внимание к еде. Наступает долгая, подчеркнутая пауза, прежде чем мой муж снова заговаривает: — Так вот почему ты хочешь сдать меня сиделке? Чтобы ты могла разгуливать по деревне? Зацикливаешься на детях, которых у тебя никогда не будет? Моя вилка с грохотом падает на стол прежде, чем я успеваю осознать, что она выскользнула из моих пальцев. Я в ярости смотрю на Сета: — Я не зацикливаюсь. Просто наблюдаю. — Наблюдаешь и решаешь, что твой муж — отвратительное чудовище, которое больше не стоит твоего времени. — Это твои слова. Не мои. Его глаза метают молнии, лицо краснеет: — Мне не нравится, что ты посылаешь свою сестру угрожать мне. Это невероятно, не правда ли? Как быстро может измениться настроение человека, когда ему хоть раз в жизни бросают вызов. Я смотрю на него в ответ, не желая проигрывать: — Если ты любишь меня, ты наймешь сиделку, прежде чем остатки моих чувств к тебе окончательно не исчезнут. Его челюсть слегка отвисает, на лице читается шок. Все это шокирует и меня тоже, сила фраз, которые только что слетели с моих губ, внезапно доходит до меня. Есть еще кое-что, что я хочу сказать — столько слов, с трудом пробивающихся из моего сердца к горлу. Я проглатываю их, отодвигаю свой стул и встаю. Сет, наконец, закрывает рот, предпочитая вместо этого хмуро смотреть на меня: — И куда, по-твоему, ты направляешься? — Куда-нибудь! Куда угодно! Не ходи за мной! — Нэль… Я игнорирую его, топаю к двери и слышу, как он от бессилия бьет кулаком по столу.

~~ & ~~

Идет сильный дождь, когда я подтягиваю платье в руках и бегу обратно к дому Эндрю. Грязь забрызгивает мои туфли, и я несколько раз чуть не поскальзываюсь, удерживаясь на ногах исключительно благодаря чистому отчаянию, бурлящему в моих венах. Чем дальше я ухожу, тем сильнее во мне растет паника. Я должна была смолчать, я должна была вести себя тихо, я должна был закрыть свой рот, как мне и подобает. Сет — добытчик. Он обеспечивает меня. Он бы обеспечил наших детей, если бы мы… если бы все было хорошо… Но он мерзкий. Он становится все более и более гнилым. Чем больше я узнаю его, тем больше отвращения он вызывает у меня. Я навечно связана с этим человеком, а он меня совсем не знает. И у него нет времени узнать меня получше, потому что он слишком занят разрушением жизней людей, которых он никогда не встретит, даже не познакомится с ними. Я сдерживаю рыдание, когда в поле зрения появляется хижина — теплая, светлая, знакомая. Огонь все еще горит, а это значит, что Эндрю до сих пор не спит. И мне нужно его увидеть. Черт! Как же мне нужно его увидеть. Мне нужно увидеть человека, в котором есть все, чего нет в моем муже. Я чуть не падаю, когда добираюсь до двери, со вздохом прислоняюсь к ней, прежде чем отчаянно заколотить по дереву. Я не перестаю бить в дверь кулаком до тех пор, пока она не распахивается и передо мной не оказывается Эндрю. Он хмурится, когда видит меня, и после секундного колебания я обнимаю его и прижимаю к себе. Я не только слышу, но и чувствую, как он задыхается и отшатывается назад от силы моего натиска. — Нил, — бормочет он, кладя руки мне на талию, чтобы поддержать, — эй, что случилось? Слезы, которые угрожали пролиться в течение последних двадцати минут, наконец-то вырываются из меня громким, уродливым всхлипом. Я чувствую, как Эндрю замирает, прежде чем обмякнуть и обнять меня чуть крепче: — Перестань, — тихо произносит он, — не плачь. — Я не… — я громко шмыгаю носом, — я не плачу. Он фыркает, затем втягивает меня внутрь, закрывая за мной дверь: — Ты вымок до нитки. Давай, заходи уже. Я висну у него на шее, не желая отпускать, когда он ведет меня ближе к огню, туда, где тепло. Он отпускает меня, отступая назад, и я вздрагиваю, внезапно осознав, насколько мне на самом деле холодно. Эндрю наблюдает за мной, озабоченно нахмурив брови. Он такой прекрасный. Такой красивый, и он смотрит на меня. Он видит меня. Я подхожу к нему ближе. Он нужен мне. Мне нужно, чтобы он… — Поцелуй меня? — это звучит как отчаянное, хриплое требование. Я хватаюсь за него, притягивая ближе за жилет. — Эндрю, поцелуй меня. — Нил, — строго говорит он, пытаясь оторвать мои пальцы от своей рубашки. — Успокойся. Дыши. Нет, нет, нет. Я не могу дышать. Не раньше, чем… — Эндрю, пожалуйста… — Не надо! — он обрывает меня, практически выплевывая свои слова. Я замираю. — Не говори так. Мне не нравится это слово. — Эндрю… — повторяю я, на этот раз тише, — мне жаль. Мне очень жаль. Его лицо, застывшее в тот момент, когда слово «пожалуйста» слетело с моих губ, слегка смягчается, но он качает головой. — Ш-ш-ш. Дыши со мной, — он кладет свои руки поверх моих, которые все еще лежат у него на груди, и делает несколько глубоких, продолжительных вдохов. — Вот так. Повторишь? Я киваю, заставляя свои легкие работать и дышать вместе с ним. — Хорошо, — говорит он через некоторое время, когда наше дыхание начинает звучать в унисон, — все хорошо. Ты в порядке. — Эндрю, — повторяю я. Внезапно это кажется единственным, что я способен сказать. — Что-то случилось? — спрашивает он, вглядываясь в мое лицо в поисках какой-нибудь подсказки. Я верчу головой: — Нет. Не совсем. Я просто… Я не мог там оставаться. Мне нужно было тебя увидеть. — Ты промок насквозь. Я хмурюсь, оглядываю себя и внезапно осознаю, в каком состоянии нахожусь. Мои волосы, которые были заплетены в длинную косу, растрепались и прилипли к плечам. Мои туфли и низ чулок заляпаны грязью. Мое платье… мое платье! Я снова смотрю на Эндрю, и мои щеки горят. — Я не… я не хотел, чтобы ты видел меня таким. — Это просто дождь. — Нет. Я не имею в виду… Я имею в виду это, — я убираю руку с его груди и одергиваю свое платье. Розовая ткань темная и липнет к моей коже, издавая тихий хлюпающий звук, когда я тяну ее. — Вот это. Он замолкает: — Это всего лишь платье. — Это не так. Я больше ничего не говорю, но надеюсь, он поймет. Это не просто платье, это тюрьма. Я не хочу, чтобы он видел меня в нем. Я не хочу, чтобы он видел меня таким — промокшим и несчастным, и каждый дюйм моего тела чувствует себя неуютно. Я зажмуриваю глаза, молясь любому божеству, которое согласится меня выслушать, чтобы оно каким-то образом сделало меня невидимым. — Нил, — мягко произносит он, — посмотри на меня. Я качаю головой, мои глаза остаются закрытыми: — Почему ты не хочешь поцеловать меня опять? — Я же говорил тебе. Мне не следовало целовать тебя раньше. Я не спросил тебя об этом. Я хмурюсь, сбитый с толку, заставляя себя все-таки приоткрыть глаза: — Но теперь я спрашиваю. Эндрю, я умоляю! Он вздыхает: — Да, но ты расстроен. В отчаянии. Ты бы сказал мне все, что угодно. Я снова закрываю глаза и делаю еще несколько глубоких вдохов, затем наклоняюсь вперед, прижимаясь своим лбом к его. Я слышу его резкий вдох, но он не отстраняется. Мои глаза открываются, и когда наши взгляды встречаются, его хватка на моих руках усиливается. — Я в порядке, — тихо говорю я в пространство между нами, которое быстро сокращается. — Нил… — У меня все хорошо. Я здесь. Поцелуй меня. Я хочу, чтобы ты это сделал. Наступает пауза, а затем он кивает и наклоняется навстречу, пока наши губы не встречаются, и я чувствую, как все мое тело тает в его объятиях. Сначала поцелуй мягкий, нежный. Маленькие, короткие касания его губ моих, как будто он все еще осторожен, как будто он все еще проверяет меня. Я не настаиваю, позволяю ему исследовать себя, наслаждаясь ощущением слегка потрескавшихся губ, вкусом сигарет, землистым запахом от того, что он так близко. Я придвигаюсь, медленно прижимаясь к нему, и его пальцы, наконец, отпускают мои собственные, вместо этого перемещаясь так, чтобы обхватить мое лицо. Тепло и шероховатость его рук на холодных и влажных моих щеках заставляют меня дрожать. А потом поцелуй становится глубже. Его рот приоткрывается, и он проводит языком по краешку моих губ — вопрос. Я отвечаю глубоким вздохом, мои губы разрешают ему, когда он просовывает свой язык внутрь, его большие пальцы касаются моих скул, и… никогда раньше я не чувствовал ничего подобного. Поцелуи моего мужа всегда были приятными. Комфортными. Милыми. Я никогда не жаждал их, но, когда Эндрю прижимается ко мне, выдыхая через нос, прикусывая мою нижнюю губу зубами, а затем втягивая ее в рот, я чувствую, что никогда не смогу вернуться обратно к тем поцелуям. Я чувствую, что никогда больше их не захочу. Эндрю целует меня так, словно это последнее, что он успеет сделать в своей жизни. Как будто в его венах течет яд и вкус моих губ может исцелить его. Ошеломленный, я слегка отступаю назад, и Эндрю кладет руку мне на талию, чтобы поддержать, прежде чем отстраниться и посмотреть мне в лицо. Я на мгновение ловлю его губы, не желая останавливаться, но он отодвигается еще дальше. — Подожди, — говорит он, на секунду переводя дыхание. Потом он дергает меня за платье: — Я хочу его снять. — Я думал, это было просто платье? — Это не ты, — он снова тянет, его глаза темные, зрачки большие. — Сними. Мгновение мы смотрим друг на друга, и я не знаю, что вдохновляет меня сказать это, но слова вылетают у меня изо рта прежде, чем я успеваю прикусить язык. — Ты хочешь его снять? — я сглатываю. — Так сделай это сам. Его зрачки расширяются, пожирая радужку, и после секундной паузы он снова дергает за платье, на этот раз сильнее. Так сильно, что застежки у меня на спине рвутся — звук эхом разносится по комнате вместе с моим удивленным вскриком. Эндрю отчаянно тянет за ткань на моих плечах, отводя меня назад, пока моя задница не ударяется о край его стола, затем приподнимает меня, чтобы усадить на него сверху. Я помогаю ему стянуть платье с моих плеч до талии, мои руки инстинктивно тянутся прикрыть грудь, как только она оказывается на прохладном воздухе. Эндрю раздвигает мои ноги, делает шаг вперед и прижимается ко мне, целуя так настойчиво, что я удивленно хрюкаю ему в губы. Любой намек на колебания, которые он, возможно, сдерживал, теперь исчез. Его желание очевидно в том, как он прикусывает мою нижнюю губу, в том, как выпуклость и твердость между его ног прижимается к жару между моими бедрами. Мое собственное желание плавит меня, ошеломляет, я практически сгораю от стыда от того, как отчаянно двигаюсь навстречу ему, от того, как становлюсь мокрой внизу, от своего нетерпения. Мы раскачиваемся вместе, тяжело дыша, и все становится размытым, когда влага от дождя на моей коже начинает высыхать, а ее место занимает блеск пота. Еще одно сильное прижатие бедер Эндрю вызывает вспышку удовольствия, пронзающую меня насквозь, и у меня вырывается беспомощный стон — мои руки опускаются, чтобы ухватиться за край стола для поддержки. Я чувствую, что краснею, когда Эндрю отстраняется и опускает взгляд на мою грудь. Я жду… чего угодно. Возможно отвращения, возможно замешательства. Ожидаю увидеть момент, когда он поймет, что это фарс, что я женщина. Что трахать женщину ему неинтересно. Но ничего такого нет, кроме легкого облизывания губ, а затем он быстро наклоняется и прижимается ртом к моей ключице, проводя языком вверх до самой челюсти, где прикусывает, так сильно, что скорее всего останется синяк. — Ох, — задыхаюсь я, и мои руки снова находят его тело, зарываясь кончиками пальцев в грубый хлопок его рубашки, пока он продолжает целовать и вылизывать мою шею. — Эндрю… Ты не хочешь..? Ты не мог бы..? Он отрывается от меня с пошлым влажным звуком и смотрит, его веки тяжелы, его лицо покраснело, его волосы растрепались и пряди прилипли ко лбу. — Говори, Нил, — требует он, его голос властный, несмотря на легкую дрожь. — И отдышись. Я пытаюсь собираться с силами долгими, отчаянными вдохами. Я сжимаю в руках его рубашку. Если он хочет видеть меня, то я тоже хочу видеть его: — Сними… ее. Он немедленно тянется назад, стряхивая с плеч жилет и стягивает рубашку через голову, даже не потрудившись расстегнуть пуговицы. На мгновение я прикидываю, сколько еще предметов одежды будет испорчено сегодня, но тут Эндрю бросается вперед, чтобы снова поцеловать меня, и все посторонние мысли покидают мою голову. У Эндрю широкая грудь, мускулистая, но мягкая, я позволяю своим пальцам исследовать ее, чувствую, как у него перехватывает дыхание, когда я провожу ими по его соскам и поднимаюсь к крепкой шее. Он снова прикусывает мою нижнюю губу, затем проводит по ней языком. Я прерывисто выдыхаю, когда он начинает целовать ниже, — вначале моя шея, потом плечо, спускаясь к грудной клетке. Мои руки перемещаются к его волосам, сильно сжимая их, в то время как его влажный рот скользит между моими грудями к пупку. Я задыхаюсь, когда его язык проникает в чувствительный центр, а затем он оказывается передо мной на коленях. Эндрю прерывает свой исследовательский путь, глядя на меня широко раскрытыми, восхищенными глазами. Он зарывается пальцами в подол моего платья, затем задирает его выше колен, обнажая мое нижнее белье и чулки. Я сглатываю: — Эндрю… — Я хочу снять все это, — говорит он, его руки скользят по моим бедрам, где мягкая ткань — единственное, что осталось, скрывая меня от его голодного взгляда. — Хочу видеть все. Мое сердце бешено колотится в груди: — Почему? — А почему бы и нет? — спрашивает он в ответ, кончиком языка облизывая губы. — Сними, иначе мне придется их тоже разорвать. Я резко выдыхаю и чувствую приятное жжение между ног, представляя это. Эндрю, кажется, читает меня, на его лице появляется ухмылка дьявола, прежде чем он сильно дергает за панталоны. Меня тянет вперед, к краю стола, и я снова задыхаюсь, когда он грубо стягивает белье с моих бедер и ниже колен, я поднимаю ноги, упираясь ими в стол, когда он снимает все с моих ступней, благо, в целости и сохранности, затем отбрасывает панталоны в сторону. Мои колени пытаются сомкнуться под действием стыда, мое тело инстинктивно хочет скрыть мое достоинство, но вмешивается Эндрю — разводит их в стороны и просто смотрит. Никто никогда раньше не смотрел так пристально. Сет дотрагивался до меня там. Мимолетно, как будто это рядовое прикосновение, как будто это средство для достижения цели. Просто смазывал меня ровно настолько, чтобы следующие несколько минут прошли более комфортно. Эндрю, однако, взглядом поглощает меня целиком. На мгновение не слышно ничего, кроме звуков нашего дикого дыхания. Я жду, что он встанет на ноги, притянет меня ближе, расстегнет свои брюки и войдет в меня. И я хочу этого. Боже, как же я этого хочу! Чего я не ожидаю, так это того, что он снова рванет вперед и прижмется ртом к самой сути меня. Я вскрикиваю от удивления, выгибая спину и сильнее зарываясь пальцами в волосы Эндрю. Его рот горячий и влажный и упорный и ничего подобного я никогда раньше не чувствовал. В его действиях нет никакой сдержанности — его губы обхватывают меня, а язык движется быстро и целеустремленно. — Эндрю, что… Мои слова теряются в стоне, когда он притягивает меня ближе, закидывая одну мою ногу себе на плечо, чтобы еще глубже зарыться в меня лицом. Мои пальцы перебирают пряди его волос, когда он издает гудящий звук, касаясь самой чувствительной части меня, вибрации посылают острую волну удовольствия вверх по позвоночнику, перед глазами на мгновение появляются пятна. Я раздвигаю ноги еще шире, язык Эндрю погружается внутрь меня, весь в диком жаре и давлении, и я громко всхлипываю, немного приподнимаю бедра, пытаюсь наклонить его голову, пытаюсь поднять себя немного выше, еще выше, и Эндрю накрывает губами идеальное местечко и… — Ооо! Он втягивает мою набухшую плоть в рот, прижимает одну руку к моему животу, другой сильнее сжимает мое бедро, все еще перекинутое через его плечо. Я чувствую, что мои ноги начинают дрожать, пытаюсь контролировать их, стараюсь не слишком сильно упираться пяткой в спину Эндрю. Все, что я когда-либо читал или слышал об оргазме, проносится у меня в голове. Я думал, что испытывал его раньше, просто освобождение, удовлетворительный конец. Секс с Сетом был приятным. Бывали вещи и похуже. Я думал, что знаю, каково это. Но это. Это… Это… — Эндрю. Мой язык не слушается меня, в голове пусто, я не могу сформулировать слова. — Эндрю… Меня начинает знобить, когда это происходит, реакция всего тела, и я зажмуриваю глаза и кончаю. Эндрю восторженно стонет в ответ, продолжает двигаться — жесткими, широкими движениями своего языка по мне, дыша через нос, когда я постанываю, ловя каждый пульс и каждый спазм удовольствия. Наконец, когда я прихожу в себя и снова открываю глаза, в горле у меня хрипит, а вторая моя нога тоже забралась на плечо Эндрю, мои бедра практически зажали его голову. Я тяжело дышу, и мне требуется вся оставшаяся у меня энергия, чтобы ослабить хватку на нем — и пальцы, которыми я впилась в его волосы, и дрожащие ноги, прижатые к его ушам. Эндрю наконец отрывает от меня свой рот, и я снова вздрагиваю от потери его тепла. Он поднимает на меня глаза, переводя дыхание, его рот выглядит красным и распухшим. У него взгляд из-под тяжелых век, руки, все еще лежащие на моем бедре и животе, дрожат. — Ты… — его голос срывается, он пытается снова, — ты в порядке? Я киваю. Слова все еще кажутся немного амбициозными. Он сглатывает, опять наклоняясь вперед и прижимаясь нежным касанием губ к моему теперь уже чувствительному телу, затем скользит дорожкой поцелуев вдоль моего бедра, переходя к ласковым покусываниям, когда одной рукой неуклюже расстегивает пуговицу на своих брюках. Я снова задыхаюсь, когда гляжу на него, мой взгляд затуманен, но я вижу момент, когда он просовывает руку внутрь и начинает трогать себя. Он издает тихий, почти неслышный стон, затем сильно прижимается ртом к коже моего бедра. Я чувствую, как его зубы впиваются в меня, и я знаю, что это точно оставит еще один синяк, но в тот момент меня это совершенно не заботит. Моя рука снова опускается к его волосам, и я успокаивающими движениями чешу его затылок, все еще пытаясь отдышаться. Он скулит в ответ, втягивает мою кожу в рот, начинает двигать рукой немного быстрее. Все это не занимает много времени, он кончает, содрогаясь, отрывается от моего бедра с влажным звуком, затем прислоняется лбом к бордовому синяку, который он оставил после себя, и тяжело хватает ртом воздух. Мы останемся так на некоторое время: дышим, будто мы пробежали марафон, оба размякшие и дезориентированные. В конце концов, Эндрю поворачивается и смотрит на меня снизу вверх, его глаза изучают мое лицо, ожидая, что я заговорю. Я делаю глубокий вдох, нарушая тишину: — Я никогда… не занимался таким раньше. Он кивает: — Я тоже. — Но ты, кажется, быстро учишься. Он снова кивает и выглядит серьезным: — Я думаю, мы оба сегодня кое-чему научились. Мгновение мы пристально смотрим друг на друга, а потом я смеюсь — громкий смех облегчения, я запрокидываю голову и чувствую, как веселье пробирает меня до костей. Эндрю не смеется, но довольная ухмылка на его лице очевидна, когда он, пошатываясь, поднимается на ноги, вытирая руку о рубашку, когда мы снова оказываемся лицом к лицу. — Ты на вкус, как яблоки, — бормочет он, — те, что шеф-повар выращивает в саду. Мои внутренности делают кульбит: — Я? Он кивает и наклоняется ближе. Я прикусываю губу, затем опускаю взгляд на его рот: — Дашь мне попробовать? Он без колебаний сокращает расстояние между нами, прижимаясь своими губами к моим с облегченным вздохом. Я не чувствую яблоки — вкус странный, но не неприятный, одновременно сладкий и слегка терпкий. Я все равно тщательно слизываю все с его языка, пока Эндрю не отодвигается, чтобы перевести дыхание, кладет голову мне на плечо для мимолетной передышки, нежно поглаживая все еще влажную и растрепанную косу, свисающую с моего плеча. — Ты — нечто, — говорит он мне в кожу. Я хмурюсь: — И как это понимать? Это хорошо? — Хорошо, слишком хорошо. От тебя одни неприятности. — Ты не жалеешь? Он не отвечает, накручивает на пальцы прядь моей косы, по-видимому, пытаясь отвлечься от своих мыслей. Я наблюдаю за ним несколько секунд, странное неуютное чувство поднимается при виде этих красивых мужских пальцев в моих волосах, прежде чем спросить: — Тебе они нравятся? Он переводит на меня взгляд, выражение его лица все еще потерянное. — Мои волосы, — говорю я. — Тебе они нравятся? Его пальцы замирают, затем он делает неуверенный жест: — Они мне нравятся, потому что они — часть тебя. — Мне не нравятся они. Он убирает руку, перемещая ее на мою талию и нежно гладит кожу пальцами: — Тогда мне тоже. Я смеюсь, прижимаясь щекой к его макушке, и внезапная мысль приходит мне в голову, зажигает приятную искру внутри меня. Ту же искру, которая вспыхнула, когда Эндрю впервые спросил меня о моем настоящем имени. Я сглатываю: — Давай ты отрежешь их?