Не «нормальный» маньяк

Чудесное создание вытирает об меня ножки. Не могу найти футболки и носки, но, как ни странно, жить все еще хочется. Хорошо ли все это? Иногда гляжу на Эллиса – как он вертится у плиты, или наряжается, или сидит с куском кекса перед телевизором – и отчего-то являются мысли, совершенно с половым (и даже правовым) вопросом не связанные. Как я жил все это время? Как дошел до той точки, когда передо мной уселся прехорошенький свежий омега, а я его даже поцеловать не могу? Чего я боюсь? На что я, дьявол забери, трачу свою жизнь?! Я ведь дошел до середины отведенного человеку времени. Не так-то уж и много, однако, если призадуматься о бесконечном цикле дома и работы (далеко не ненавистной, но все же такой, что душевной потребности в ней я не испытываю), выходит почти ужасающе. Как в той песне – «и так идут за годом год, так и жизнь пройдет, и в сотый раз маслом вниз упадет бутерброд»... Впрочем, это все лирика. Она переменчива и бессмысленна. Нет, не так: не бессмысленна, а скорее практически неприменима, бесполезна. Я оттягиваю время рассказа нелицеприятных фактов, ради которых родились эти записки. Вряд ли, конечно, то, что я собираюсь сейчас поведать, послужит мне оправданием, но, надеюсь, в случае раскрытия моего преступления и обретения этих бумаг мой адвокат сможет вывернуть эту информацию в полезную мне сторону. Итак, волк украл ягненка из загона. Боже, боже, помоги волку. Я сделал долгий перерыв в записях. Перерыв этот, конечно, абсолютно ничтожен с точки зрения вечности, но вели́к для записок, планировавшихся писа́ться ежедневно. Сначала я попросту ощущал себя слишком усталым, потом – почти целенаправленно забывал, и это «безвременье» продолжалось до того момента, как неразложенная по полочкам каша в моей голове образовала критическую массу. Оттуда и родилась та странная, фатальная идея, которую мой воспаленный мозг непостижимым даже для меня образом взял на вооружение. Что ж, не буду больше тянуть: не далее как неделю назад я внезапно решил Эллиса убить. Определенно помню, что меня, как нынче говорят, «стриггерило»: очередной сюжет о похищении омеги, который я нечаянно увидел по телевизору в приемной офиса и встал, как вкопанный, не в силах прекратить эту муку, будто кролик перед удавом. — «...прошло уже более трех недель, и, хотя поиски Эллиса Йона пока что не увенчались успехом, следствие не стоит на месте»... Я встал, как вкопанный. В час перерыва, на глазах у, не побоюсь этого слова, толпы народа, я почувствовал, как кровь отливает от головы, а потолок подозрительно приближается к полу. Я тогда попытался отхлебнуть кофе из кружки – будто бы непринужденно, но руки у меня тряслись, как у конченого алкоголика. — «По версии следствия, мальчика увезли в сторону города G, однако также не исключается возможность направления в соседний район, если конкретно – в S. По результатам проверки дорожных камер наблюдения выявлено несколько подозреваемых. Ведется тщательная проверка, и начальник полиции F. S. уверяет: в самом скором времени похитителя Эллиса Йона найдут. Но, если учитывать, что требования о получении выкупа так и не поступили, с большой долей вероятности можно предположить: злоумышленник, как бы ни было печально, уже умертвил жертву». Я присел за свой стол и дрожащими руками полез в ящик, за вонючими валерьяновыми таблетками. Умертвил жертву... Умертвил... Я представил Эллиса, бледного и обескровленного, в наскоро выкопанной яме; представил, как тот же телевизионный диктор говорит, что по причине безуспешности и отсутствия зацепок поиски омеги прекращаются; я представил свою прежнюю жизнь, где я засыпал и просыпался без страха быть пойманным, без домоклова меча над седеющим затылком. Очень кстати подошел мой зам и справился о самочувствии. Я, кажется, спутанно пробормотал что-то про зубы мудрости и метеочувствительность, в ответ на что получил соболезнующий вздох и совет отправляться домой, не мучаясь напрасно. Вероятно, я и впрямь выглядел изрядно потрепанным магнитными бурями; оно и не удивительно – в моем мозгу плескался шторм усугубленных хроническим недосыпом безумных идей. Нож? Веревка? Яд? Допустим, я решил, но где хоронить?.. Задний двор, или залить в фундамент, или ночью вывезти на кладбище? Ничто не существовало в моем сознании, кроме этого абсолютного сумасшествия. Нет, нет. Зарезать ножом, замуровать в стену. — Зарезать ножом, замуровать в стену! – бормотал я по дороге, как персонаж древнего анекдота. И, как любому персонажу из веселых историй, мне было ни капли не смешно. Эллис, как сейчас помню, варил рис и чистил какой-то фрукт, стоя у кухонного гарнитура на одной ножке, как цапля. Из его одежды помню только голубые домашние штанишки чуть выше лодыжек. Едва я вошел, мальчишка, не замечая моего состояния, начал щебетать что-то на птичьем омежьем языке – то ли о моем раннем приходе, то ли о восточной кухне. Он болтал, скрябал фрукт не шибко острой чистилкой, иногда облизывал губки... Я, совершенно безмолвный, приблизился к нему со спины, резким движением выдвинул из гарнитура ящик с ножами, достал самый острый – с кривым, почти разбойничьим лезвием. — А тебе зачем нож?.. Не надо бутерброды делать, скоро уже все будет готово. Да и у тебя, к тому же, хлеб кончился... Я его не ем, он вызывает прыщи. Лигоне?.. – Эллис впервые заглянул мне в лицо и испуганно отшатнулся. Я не рисковал глядеться в хоть сколько-то отражающие поверхности, а потому не могу сказать, что́ именно повергло омежку в шок. Он в панике глядел то на мое лицо, то на нож, который я держал в руке неправильно и неудобно, но воинственно, и крупные слезы выступили у него в уголках глаз. — Ль-л-лигоне... Т-ты чего? Н-н... не н-надо... – он начал пятиться крохотными шажками, беспомощно пытаясь щупать за спиной руками. Я молчал. Пальцы, которыми я сжимал рукоятку ножа, отнимали у меня все силы. Мне нужно было нанести хороший первый удар – такой, чтоб Эллис не мучался. «В сердце или в шею?» – думал я. «В сердце или в шею?»... — Л-лигоне, милый, д-дорогой, прости... – Эллис врезался спиной в стену и, трепеща, упал к моим ногам, тутже страстно обняв мои колени. – Я не б-буду... н-ни-ничего... я себя в подвал... Я буду там сидеть! – выкрикнул он, и слезы брызнули из его глазок с такой силой, что даже не намочили щек. – Навсегда! Слышишь?! На-все-гда! Только не убивай меня, не убивай! Я буду тихим, я тебя буду слушаться, я твоим рабом буду всю жизнь, только не на... – омега захрипел на выдохе, и истерические рыдания заставили его замолчать. Я с большим усилием оторвал Эллиса от ног свободной рукой и, схватив за горло, прижал к стене. Эллис трясся, как листик на ветру, по раскрасневшемуся личику лились слезы; я почему-то глянул вниз и увидел, как его голубые брючки стремительно начали намокать. Через несколько секунд Эллис уже стоял босыми ногами в своей луже, однако не замечал этого – все его существование было сосредоточено во взгляде огромных испуганных глаз. Я поднял нож (мальчик затрепетал сильнее и зажмурился) и, тутже крайне ослабев, с размаху опустил его на стол, безнадежно испортив столешницу. Омега раскрыл глазки, осознал себя живым и без сознания повалился мне на руки. Мне самому в пору было упасть в обморок, но меня бы никто не поймал, а потому я, не погнушавшись промокших штанов, перетащил моего несчастного пленника на диван. Там я без всяких эмоций и интереса, на каком-то автопилоте, стащил с него все испачканные вещи, прикрыл оголившуюся нижнюю часть туловища пледом и полез в аптечку в поисках нашатыря. Пока я искал, Эллис очнулся самостоятельно и в припадке первобытного испуга прижался спиной к спинке дивана. — Не подходи... – выдохнул сипло. – Не прикасайся ко мне... Я не стал с ним спорить. Нашел коробочку хорошего успокоительного, принял сам, потом великодушно угостил Эллиса. У обоих у нас тряслись руки; мальчишка пролил половину воды из стакана на диван, но на фоне всего остального эта была самая незначительная мелочь. Я присел на край дивана. Эллис сжался в комочек и тихо сопел сопливым носом. — Заприте меня в подвал, господин Лигоне... – отважно прошептал мой пленник после почти часового безмолвия. Я наконец вспомнил, как языком произность слова, и небывало басовито спросил: — Зачем?.. — Затем... затем, что делайте, что угодно, только оставьте в живых. – он обнял коленки, и я увидел, как по тонким плечам омеги пробегает невротическая дрожь. Я тяжело выдохнул и закрыл руками глаза. — Вы же не убьете меня, да?.. Вы же этого не сделаете?.. – словно из-под воды, слышал я обеспокоенно звенящий голосок. — Не убью, не убью... – пробормотал я очумело, будто говорю во сне. – Не убью, а пока помолчи. Эллис вздрогнул и замер. Я сидел, бессмысленно борясь с крайней степенью усталости, пока неожиданно для самого себя через неопределенный временной промежуток ни спросил Эллиса: — Кто твои родители? Мальчик испуганно молчал, будто пытался угадать «правильный» ответ на вопрос. — Кто твои родители? – чуть громче повторил я, и Эллис выпалил, заикаясь: — Отца я не з-знаю, он из банка спермы, а па-папу не помню – он меня для г-государства родил. — Значит, отказался сразу?.. – я потер переносицу. — Да... – омега вздохнул. Такой болезненный вздох от моего пленника я слышал впервые. – Я сначала у дяди ж-жил, но у дяди были с-свои дети. Он меня н-не любил... Потом м-меня в п-п-пенсионат сдали... Я заглянул в лицо моему краденому солнцу. Эллис сложил бровки скорбным домиком, губы у него посинели и дрожали, щечки осунулись. Неужели я его довел его до такого состояния? Захотелось обнять это несчастное, недолюбленное создание, прижать к груди, однако у меня не имелось физических и моральных сил. Если рассуждать сейчас, когда от вышеописанных событий осталось лишь легкое подергивание века, я могу сказать, что постоянно мне высказываемое острое желание Эллиса забеременеть объясняется ничем иным как жаждой любви и заботы, жаждой спасения от кромешного одиночества. Но тогда я только кивнул и, пошатываясь, побрел наконец в свою спальню. Постель, которую узурпировал Эллис, пахла отголоском его феромона и целым букетом парфюмерии. Нос мне щекотал прилипший к подушке золотой волос; я обнял скомканное одеяло, будто родного человека, и забылся сном. Если снова начать рассуждать во благовремении, то посмею предположить, что именно эта моя попытка покушения на Эллиса стала отправной точкой и в то же время точкой невозврата для нас обоих. Я начал Эллиса жалеть. Эллис начал меня бояться. Эти чувства диффузировали, пока один из нас пытался усилить одно, а второй – уничтожить другое. Логика совершенно расстаяла. Я потерял контроль.