Не «нормальный» маньяк

Шли дни, шли ночи. Росла инфляция, рекламная кампания кредитных карт нашего банка задолбала даже меня, а Эллис заболел. В целом, не так-то и удивительно, что это случилось. Стресс, замкнутое пространство и, вероятно, какая-та шальная бактерия, которую я принес с улицы на воротнике пальто. Несколько дней спустя нашего примирения, после которого мы не стали идти дальше целомудренных поцелуев в лоб (точнее, целовал я, а Эллис нежно обнимал мою шею), у моего пленника поднялась температура, и он с совершенно умирающим видом залег в мою кровать. Это, вероятно, прозвучит совершенно нелепо, но я был в ужасе. Еще бы: с утра мальчик пожаловался на головную боль и першение в горле, а ближе к восьми часам вечера предъявил мне градусник, нагретый до отметки в 39,4°. К счастью, днем начала его хвори оказалась пятница, и я мог без боязни за свою шкуру приняться неустанно лечить пленника, как умею. Страдал Эллис красиво. Сейчас, когда он, свежий и ухоженный, выбирает подходящий для сегодняшнего утра цвет помады, мне даже немного смешно вспоминать, как, трясясь в ознобе, мой омежик испуганно бормотал: — Я не умру?.. Скажи, пожалуйста, что я не умру! Но моя улыбка – нервный изгиб губ, а смех – истерическое покашливание. Честно говоря, я и сам тогда не совсем верил, что Эллис не умрет. Я ведь не врач, я скромный экономист; я умею читать инструкции к таблеткам, но не умею их понимать. Когда жаропонижающее дает эффект всего на пятнадцать минут, после которых маленькое хрупкое тельце нагревается сильнее прежнего, меня самого начинает трясти. А Эллис мерз под двумя одеялами, заваленный сопливыми платочками, и ничего не хотел. — Мне плохо... – сипло шептал он, приоткрывая помутневшие глазки. Я хватал его за руку: — Чего тебе плохо?... Где болит? — Я не зна-аю... – стонал пленник. – Голова-а... В свои силы с каждой минутой я верил все меньше. Информация из Интернета нисколько не помогала, а лишь создавала адскую мешанину в моем сознании. Конечно, вызывать «скорую» в нашем положении было невозможно, однако и самостоятельно вылечить омежку я не мог. А теперь представьте ситуацию. Пять часов утра после бессонной ночи. Прекрасное создание провалилось в горячечную дрему. Температура нежного тельца подбиралась к сорока одному градусу. Я понимаю, что обязан рискнуть. И скажу уверенно: если бы я тогда ни рискнул, Эллис бы не висел сейчас на моем плече, пытаясь разобрать, что́ же такое я пишу. Итак, я решился вызвать своего папу – практикующего терапевта. Мне не хотелось его пугать, но и всю информацию в телефонном разговоре выдать я не мог, поэтому пришлось выдохнуть в трубку: «Приезжай скорее, вопрос жизни и смерти!» и тутже завершить вызов. Не прошло и получаса, как на моем пороге материализовался папа – пожилой омега с греческим профилем, почти такой же нахальный, как Эллис. — Фуф, хвала небесам, ты цел! Что случилось, сынок, куда бежать? – довольно энергично для шести часов утра выпалил он, спешно скидывая ботинки. На секунду я застыл, хватая ртом воздух, не в силах подобрать верных слов для описания сложившегося положения. В конце концов я просто махнул рукой и, пробормотав: «Вобщем, папа, прости, ты сам сейчас все увидишь», потащил его на второй этаж. Папа еле поспевал за мной, говоря, кажется, о том, будто у него сердце чуть не выскочило от моего звонка и что я мог бы вспоминать о своем дорогом родителе не только в минуту каких-то горестей. Я, не трудясь отвечать, притащил его в спальню, где разнесчастный Эллис лежал в настоящем гнезде из одеял. В первую минуту папа то ли от волнения, то ли от полумрака (к которому я давно привык), очевидно, не мог осознать моей проблемы, и потому встал на подходе к кровати и красноречиво взглянул на меня снизу вверх. Я безжалостно включил свет; Эллис со стоном умирающего скрылся под одеялом, а папа сморщился то ли от недовольства, то ли от рези в глазах. — Лигоне... Это чего за чудо-юдо? – фальшиво бодро спросил мой родитель, разглядев наконец раскрасневшегося взъерошенного Эллиса среди постельных пренадлежностей. — Это омега. Он болеет. Я его украл. – вкратце поведал я новости, слегка спутав последовательность. Папа кое-как нащупал левую часть груди и подозрительно медленно присел на край кровати. Эллис молчал – ему, видимо, было настолько худо, что, приведи я сейчас хоть всю свою родню, ему не было бы до этого никакого дела. — Садись, сын, потолкуем. – наконец сказал папа после минутного молчания, причем сказал тем самым тоном, каким говорил обычно после родительских собраний много лет назад. Я сел перед ним прямо на пол. Еще немного передохнув, папа потребовал рассказать всю историю с самого начала. Я, от волнения не выговаривая некоторые буквы и цифры, рассказал ему всю мою «грибную» историю от начала и до сего момента. После мы с минуту многозначительно помолчали, пока папа не разразился тоненьким истерическим смехом, разбудив задремавшего было Эллиса. — Значит, за грибами пошел, да? – сквозь смех проговорил папа. — Да... – смиренно кивнул я. — И... И насобирал такой белый грибочек? – он кивнул в сторону пушистой макушки Эллиса. — Да. — На десять лет строгого режима!.. — Да. Папа вытер выступившие слезы. И в тот момент, когда мне уже было показалось, будто бояться больше нечего, я вдруг ощутил на своей щеке хлесткий удар папиной ладошки. А за ним – еще. И еще. — Идиот! Имбицил! – бушевал папа. – Жизнь себе загубил! А из-за чего? Из-за омежьей дырки! Олигофрен! Хочешь член свой куда-то приткнуть?! Вон, возьми перфоратор, просверли дыру в стене – и вперед! Тьфу!.. Он еще долго мог так орать, однако тут я вскочил на ноги и тонко намекнул, что, если мой дорогой родитель не хочет, чтоб его любимый единственный сынок получил увеличение срока за убийство, то моему дорогому родителю лучше сейчас попытаться помочь моему не менее дорогому пленнику. Мой крик привел папу в чувства, и следующие пятнадцать минут я устало наблюдал, как Эллиса осматривают и опрашивают. Папа угрюмо требовал от меня то аптечку, роль которой играла коробка из-под обуви, наполненная лекарствами, то ложечку, то воду. Эллис, в свою очередь, был молчалив и совершенно послушен. Он дрожащими руками задирал маечку, и я без всякого удовольствия глядел на его съежившиеся от холодного воздуха соски. — Течка когда?.. — Уже две недели жду... — Сексуальные отношения были уже? — Нет... Папа на секунду взглянул на меня, однако ничего не сказал и продолжил возню с омегой. Я морально больше не мог ни на что глядеть и ушел вниз, в кухню. Папа спутился ровно тогда, когда выключился вскипятивший воду чайник. Я заварил папе его любимый фруктовый чай, который держал в доме специально для него, и папа, обессильно кивнув, присел со мной рядом за стол. — Как там он? – нерешительно спросил я, дождавшись, пока родитель выпьет хотя бы половину чашки. — А-а... – папа рассеянно махнул рукой. – Жить будет. Пои́ его почаще. — Чем? – приготовился внимать я. — Чем угодно, лишь бы не водкой. – папа невесело усмехнулся. – Если опять поплохеет – таблеток больше не давай, лучше посади в ванну. В теплую воду. Слышишь меня? В теплую, не горячую и на холодную. Он замолчал. Я запаздало вытащил из холодильника на стол остатки набора пирожных, который я покупал моему прожорливому пленнику, и мы с папой доели их, почти не ощущая вкуса. Где-то полчаса, а, может, и дольше, гораздо дольше, мы прибывали в безмолвии. Я даже начал беспокоиться о том, что́ бы мне сделать или сказать, чтоб «разморозить» нас, однако тут папа внезапно спросил: — Что же ты наделал, Лигоне?.. Его голос был тих, слаб и пугающ в первых лучах рассвета сквозь неплотно закрытые занавески. Я поднял глаза; по папиному лицу изобильно лились слезы. Он глядел на меня с болью и еще каким-то чувством, которое, будь оно жестче, могло бы называться осуждением. Я пододвинулся к папе, обнял его, и он зарыдал в полную силу, уткнувшись мне в грудь, словно это я был его родителем. Снова я слышал то, что было сказано ранее и что я и сам понимал – рано или поздно меня посадят, я завяну во цвете лет, я рискую всей своей жизнью ради либидо... — Послушай, послушай, давай я заберу у тебя мальчишку, а? – бормотал папа, заглядывая мне в глаза. – Я... Сдамся властям. Скажу, что я его тогда из леса украл. Для тебя украл. Я, я! — Пап, не выдумывай х"ни! – грубо, чтоб привести его в чувство, обрубил мысль я. – Не позволю тебе из-за меня страдать. Вполне достаточно того, что ты меня родил. — Родил, выучил, выкормил... – папа с полубезумной нежностью провел рукой по моей щеке. – И не свихнулся! — Молодец. – выдохнул я, поглаживая его по спине. – Поставим тебе памятник высотой с телебашню... — Надо было второго ребенка родить. Может, хоть он бы адекватным получился. – папа шмыгнул носом. Я устало рассмеялся: — Шутишь! У тебя – и адеквантые дети? С чего бы? Папа нерешительно улыбнулся. В конце концов, меня и вправду еще никто не уводил на казнь, и никто даже не поджигал мой дом. Успокоившись, родитель заверил меня, что сохранит мою тайну и постарается сделать все, чтоб мои «скелеты» не покинули пределов шкафа. — Да, и если с наложником твоим чего такое случится – звони. Поможем, чем можем. И по омежьей части... Вобщем, понимаешь. – папа сделал какой-то знак, который я не понял, однако не признался ему в этом. – Не помирать же мальчику из-за твоих нездоровых отношений с госструктурами... Я полностью согласился с его доводами и в конечном итоге уложил папу спать на диван, а сам – куда уж деться! – поднялся наверх к Эллису. Мой «наложник» обнимал плюшевого крокодила и подглядывал за мной одним глазиком. Я сделал вид, будто поверил, что Эллис спит, и, на цыпочках подкравшись к кровати, тихонько поцеловал его в щечку. Щечка оказалась мягкой, горячей, нежно-персиковой. От поцелуя омежик зажмурился и непроизвольно вздохнул. Я продолжил делать вид, что полностью верю его актерской игре, присел на край кровати, скинул штаны. Нет, у меня в тот час не было ни физических, ни моральных сил совращать Эллиса – я просто не люблю спать в штанах. Однако, стоило мне только аккуратно лечь как можно ближе к противоположному от Эллиса краю кровати, прикрыться уголком одного из одеял и затихнуть, мой мальчик привстал, на дрожащих руках подполз ко мне и в темноте наградил нерешительным «чмоком» куда-то в бровь. Затем он прижался к моей спине, как с наступлением первых холодов кот жмется к батарее, и мирно засопел. Жизнь продолжалась.