Спецагент на час

      Имя этого человека знал каждый гражданин Соединённых Штатов, кто хоть время от времени смотрел новости. По узнаваемости он стоял в одном ряду с политиками и актёрами, и да, он был главой мафии — самая немедийная профессия, какую только можно представить. Создал имидж злодея, обзавёлся фанбазой, завербовал себе каждого второго подростка из неблагополучных городов Юга. Ещё чуть-чуть и он начнёт выпускать флаеры: «Торгуй наркотой весело вместе с Xeno!». Квалифицированный ублюдок, чтоб его. Но знаете, что самое смешное во всей этой ситуации? Спецслужбы не знали о нём ни-че-го. Предположительно, Уингфилду было сорок два года. Предположительно, он был сиротой, но где воспитывался и как пробился в верхушку криминальной элиты — оставалось загадкой. Предположительно он был геем, предположительно у него был достойный ученик, который вскоре займёт его место, предположительно он собирался уехать на пенсию в Юго-Восточную Азию. Также «предположительно» значилось ещё свыше трёхсот восьмидесяти пунктов на девятнадцати страницах А4, которые нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть. Абсолютно бесполезная информация, за зубрёжкой которой Стенли провёл несколько дней, прежде чем его посвятили в суть миссии.       Стенли Шнайдер уже много лет работал в разведке, но на подобные операции отправлялся редко. Вернее, отправлялся, но в другом качестве. Он прикрывал агентов при исполнении, устранял особо опасные цели, занимался слежкой, сбором данных в районах повышенной сложности и, в общем-то, выполнял работу, за которую прилично платили и без маскарадов «под прикрытием». Однако бывали и плохие дни, когда кроме него передать задание было некому. Такие дни случались редко, почти никогда: всегда находился кто-то, кто больше хотел, лучше подходил и меньше знал. Асагири, например. Молодой агент и идеальный громоотвод, благодаря которому Стенли за последние пару лет ни разу не подставлял задницу. Но в этот раз всё было иначе. В этот раз всё было по-взрослому и отправить на это задание сопляка Асагири было всё равно что саморучно открутить парню голову. Уингфилд — не тот, кого стоит провоцировать болтливыми мальчиками с широкими улыбками.       — Первостепенная задача — сбор информации. Руководство всерьёз занялось разработкой плана ареста, поэтому нам нужно как можно больше достоверных данных. Как Вам известно, агент Яндау, последний занимавшийся делом Уингфилда, вернулся домой в Рождество, по частям запакованный в обёрточную бумагу, так что будьте предельно осторожны.       Стенли слышал эту историю: праздник, вся семья за столом, отец на задании, но обещал вернуться и действительно вернулся. По частям. Правую руку с полицейским жетоном и липовыми документами нашли только неделю спустя.       — Мы не знаем, насколько растянется эта миссия. Год, два или пять — Ваша задача проникнуть в организацию и наблюдать. Чем больше информации Вы соберёте о Докторе Уингфилде и его приспешниках, тем скорее мы сможем приступить к плану ареста.       Спустя три года Шнайдер заведовал несколькими клубами в Техасе и Арканзасе — всё граничащие с Луизианой штаты — и плюсом крышевал старые бары, в которых частенько бывал ученик Уингфилда. Однако за всё время Стенли так ни разу и не увидел в лицо самого Уингфилда. Мир полнился слухами об этом человеке, но это ничем не отличалось от штаба национальной разведки. Слова — и ничего кроме.       Лучше бы слова так и оставались словами. Лучше бы они никогда не пересекались — возможно тогда Шнайдер не сидел бы сейчас связанный в каком-то бункере и не вспоминал бы инструктажи из школы юных спецагентов.

…Не имеет значения, что делают с вашим физическим телом, вы всегда можете найти укрытие в чертогах своего разума. Сосредоточтесь на мыслях, а не на чувствах…

      Лично Стенли всегда считал это бредом. Абстрагируйся, философствуй — сколько угодно убегай от реальности, только вот она от этого никуда не денется. Реальность объективна в отличие от «чертогов разума».       Пытались ли их подготовить к пыткам? Пытались. Получилось ли? Увы-и-ах. Каждая ситуация уникальна, а каждый человек — всего лишь человек, и если кто-то решит сделать из человека предмет бездушный и/или неодушевлённый — это задача без звёздочки.       Именно по этой причине в конце каждого занятия инструктор добавлял: «Единственный верный способ сохранить информацию — это смерть». Здесь возражений не было, здесь всё было предельно логично. Как только ты оказываешься в пыточной, ты больше за себя не в ответе. Сначала тебя лишают контроля над телом, потом над разумом, и лучшее, что ты можешь сделать — это умереть. Представится возможность — умри, не представится возможность — создай и умри. Такая вот была тактика у агентов ЦРУ и ФБР, попавших в плен. Просто сдохнуть.       По крайней мере, так поступали хорошие агенты.       Стенли был хорошим агентом, и всё же он не хотел умирать. Если бы не воля к жизни, он не выжил бы на войне, даже до неё не дожил бы — сдох бы в трущобах своего детства, как подыхали сотни детей его возраста. Надо жить. Просто надо. Надо попытаться. Зная, что вряд ли получится, надо собрать волю в кулак и привести мысли в порядок. Ясно же, чего от него хотят — секса. А секс — это разве проблема? Точно не для него. Секс — это вам не пытка (впрочем, смотря какой секс) — его можно пережить без потерь. К тому же, Стенли — специально обученный человек, неужели он не сможет просто себя контролировать? Стенли может всё. Возможно, кроме этого. С этим моментом могут возникнуть трудности. «Просто контролировать» — не так уж и просто. Сколько часов он провёл взаперти? По ощущениям, не ел он уже больше суток. Его повязали ещё вчера днём, сюда доставили сегодня утром — то есть минимум двадцать часов без еды и воды. И первое, что попадает к нему в желудок после суточной голодовки — это ядрёный коньяк.       Стенли крутой спецагент? — да. В состоянии ли он контролировать ситуацию? — нет. Он хотел сохранить достоинство — вернее, сохранить видимость, что оно у него когда-то было — но, видимо, не судьба.

***

      — Лучше забудь всё, что ты там вычитал. Сегодня тебе это не понадобится.       Мягкие пальцы похитителя поглаживают его шею и грудь — ласково, почти нежно. Стенли замер. Он стиснул челюсти и на всякий случай напряг шею. На случай удара по лицу — чтобы не потерять сознание. Нет, он не боится, он просто не хочет идти к стоматологу.       Тёплая подушечка пальца чертит невидимую линию по его скуле, и след от этой линии горит на коже красным пламенем. Капля холодного пота катится по виску, но дыхание в норме и пульс — девяносто ударов в минуту. Стенли не боится. Он привык.       — Хэй, — голос Уингфилда совсем близко, его дыхание опаляет ухо, — Расслабься. Ты уже занимался такими вещами, так что я не сделаю с тобой ничего нового.       Стенли чувствует на себе этот взгляд. Уингфилд разглядывает, созерцает, наслаждается. Смотрит, как победитель на долгожданный трофей, и не может налюбоваться. На его губах играет сумасбродная улыбка сумасшедшего. Он пьян, хотя взял в рот всего пару капель, но ничего удивительного в этом нет. Вовсе не обязательно пить, чтобы потерять голову. Ксено пьянеет от эмоций, и, если верить слухам, эти эмоции разрушительны.       — Расслабься и получай удовольствие. Это мой единственный тебе совет.       Доктор нехотя убирает руки от пленника и возвращается к разложенному на столе ящику, теперь правой рукой перебирает разложенные по отсекам приблуды — скорее, чтобы показать их Стенли, нежели чтобы что-то выбрать. Ящик массивный, из непонятно какого материала, состоит из нескольких выдвижных конструкций, не считая съёмных частей по бокам. В одном отсеке нашёлся коньяк, в другом наркота на любой вкус и цвет, в центральной же части было много занятных вещиц: начиная смазками и кончая полноразмерными рифлеными дилдо. Богатая коллекция.

Что он будет с ней делать? Как будет использовать? Задействует ли всё? Задействует одновременно? Какие будут комбинации?

      — это не те вопросы, которые должен был задавать себе спецагент под прикрытием, захваченный в плен врагом, но это именно те вопросы, которые крутились у Шнайдера в голове, пока он следил за руками Уингфилда. Не «как мне отсюда выбраться?» и не «как скоро прибудет подмога?», а «он трахнет меня тем дилдо с розовыми пупырышками или вон тем зелёным сантиметров тридцать в длину?»       Не сказать, что Стенли выдохнул с облегчением, когда вместо стеков, шокеров и зажимов Ксено взял в руки огромные портновские ножницы. «Щёлк-щёлк», «щёлк-щёлк». Ему прям-таки нравился этот звук.       — Что, мы начинаем постельную сцену с кастрации? — у Стенли против воли вырвался нервный смех. Надо было помалкивать, но алкоголь давал о себе знать.       Док оскорбленно вскинул брови.       — Я в курсе, что вы держите меня за психа, но чтоб настолько? Это задевает мои нежные чувства, — было бы, что задевать.       Ксено возвращается к креслу и ставит колено меж широко раздвинутых ног пленника, упираясь ему в самый пах.       — Водолазка, конечно, что-то с чем-то. Хоть у агентов есть чувство стиля.       Холодная сталь касается живота и одним разрезом рассекает семь дюймов ткани.       — Возвращаясь к предыдущей теме. Ты любишь экспериментировать?       Хочется томно вздохнуть, сделать глоток виски и ответить: «Не сегодня, парень», но как будто бы это не гей-клуб, и у Стенли всё ещё нет права выбора. Нет, он не любит экспериментировать, но почему-то только этим и занимается.       — Не то чтобы не люблю…       — Точнее ответ.       — Люблю в пределах разумного.       — А что считается «неразумным»?       Хороший вопрос. У Стенли накапал впечатляющий опыт «неразумных экспериментов», однако никаких определённых табу так и не сформировалось. Глобально, ему было всё равно, что с ним делают, и философия здесь была следующая: «если пытаться контролировать процесс, в котором заведомо нет ничего тебе подконтрольного, ты просто просрёшь нервы и время впустую; вместо того, чтобы что-то из себя строить, куда проще довериться партнёру и пустить дело на самотёк, даже если в перспективе это кончится плохо».       Это почти всегда кончалось плохо.       Лучше уж в плену у наркобарона, чем в наручниках у начинающего БДСМщика, а БДСМщики почему-то в большинстве своём попадались либо начинающие, либо отбитые наглухо. Но даже так, от своей философии Стен не отказывался — что взять с мазохиста с тридцатилетним стажем?       — Вывихи, переломы, инфицирование ран, пережатие сосудов и удушье — напрягают, но вообще готов смириться с чем угодно.       — Прям-таки «с чем угодно»?       Обычно в таких случаях Стен отвечал: «Да, я доверяю тебе», и это был самый лживый пиздёж на свете. Стенли не доверял. Он вверялся хер пойми кому каждый раз, но не доверял.       — Не люблю думать наперёд. Сначала сделайте, а потом посмотрим, насколько это было приемлемо.       — Да ты отчаянный парень, я посмотрю, — Ксено смеется, ему весело. Со стороны это, наверное, и правда весело: лучший спецагент своего звена, пятнадцать лет в госструктурах, ни одной проваленной миссии — и набивает себе цену перед взявшим его в плен мафиозником. Смешно. Но всё-таки Стенли не набивал себе цену. Просто вот так он жил — не думая о сохранности собственной задницы.       Ксено закончил резать кофту от низа до горла. Весь перед распорот, вся грудь нараспашку. С шальной улыбкой доктор проводит тёплой рукой по напряжённому торсу. Проводит быстро, легко, щекотно. От этого касания по коже пробегают мурашки, он это замечает, поэтому повторяет движение снова. А потом ещё раз. И снова. Ему нравится то, что он видит. Очень нравится.       — Какие мы чувствительные, ну кто бы мог подумать.       Стенли склоняет голову на бок, закрывает глаза и делает глубокий вдох. Знаете, это немного непрофессионально — получать удовольствие от общества сумасшедшего химика-мафиозника, но так по-человечески — реагировать на подобные ласки, когда год за годом не позволяешь себе нормального секса.       Стенли не помнил, когда в его жизни секс был «нормальным». Бесконечная череда сменяющих друг друга партнёров — вот и весь его сексуальный опыт. Детство в приюте, беспорядочный подростковый секс, беспорядочный взрослый секс, армия, секс по службе, перерыв после вступления в должность спецагента — и снова секс, на этот раз анонимный и одноразовый. Ложишься под кого-то незнакомого, получаешь дозу унижений, ловишь мазохистический кайф и забываешь на сутки, как страшный сон. Это — одна большая сексуальная девиация. Одно большое «ненормально».       У Стенли давно не было нормального секса, если вообще когда-то был.       Зато это хороший социальный лифт, который очень помогает по работе. Секс с мафиозником вполне вписывается в череду нескончаемой ебли. Не поэтому ли так спокойно? Не поэтому ли происходящее кажется приемлемым? — потому что Стенли привык.       Руки Уингфилда на плечах и ключицах. Очерчивают пресс и снова сжимают грудные мышцы. Он просто трогает, не делает больше ничего, но даже от этих прикосновений по телу разливается тепло, невольно расслабляются мышцы. Это всё коньяк. Это не Стенли — ебать его в рот такой профессионал, что потерял голову от пары прикосновений. Во всём виноват алкоголь, излишняя чувствительность и мафиозные фокусы.       — Значит, готов на «всё»… А если сделать вот так? — с такой интонацией дети обычно спрашивают: «пап, а если отрезать курице голову, она продолжит бежать?»       Если сделать вот так.       Стенли делает глубокий вдох — снова — и острие ножниц на несколько миллиметров входит под кожу. Выдох. Уингфилд вжимает конец глубже, проталкивает лезвие вперёд, оставляет за собой кровавую рану, и втыкает ножницы снова — ещё одна рана поверх первой. Получился крестик, получился икс.       Вдох-выдох-вдох-вдох-вдох.       Кровь стекает от грудины вниз: по животу, ещё ниже, впитывается в ткань штанов. Немного щиплет. Скорее неприятно, чем больно.       — Это для тебя «приемлемо»? — мужчина наклоняется вниз к содранной коже и горячим языком слизывает струйку крови. Oh fuck. Стенли думает о новом оптическом прицеле с линиями выноса точки и о немецких эхолокаторах, которые привезут в штаб в этом месяце.       Ксено прижимается губами ниже раны и оставляет глубокий фиолетовый засос. Стенли больше не думает ни о прицелах, ни об эхолокаторах. Это настолько вульгарно, что пазл «Ксено Уингфилд» «делает это» «со мной» ни в какую не складывался.       Ксено повторяет движение со второй раной, по груди растекаются кровавые разводы. Он опускается ниже от порезов — лёгкий укус, ещё ниже — какое-то подобие поцелуя. Ксено отбрасывает ножницы в сторону на пол и опускается на колени перед креслом.       Глубокий вдох. Медленный выдох.       Расслабься. Это всего лишь секс.       Ксено расстёгивает молнию на штанах и достаёт из нижнего белья полувставший член. Буквально на секунду Стенли увлёкся мыслями и потерял лицо. Секунды достаточно, чтобы понять — ты не лицо потерял, ты всё похерил.       Какой-то тихий смешок снизу. Ксено отпустил бы шутку о его профпригодности, но сдерживается, чтобы не портить атмосферу. Док раздвигает широко расставленные ноги ещё шире, увеличивая напряжение в промежности, зажимает плоть в кольцо своих пальцев и без особого усердия проводит вверх-вниз несколько раз. Руки сухие, член тоже — сюда бы смазки. Уингфилд цокает языком. Не хочет он идти за смазкой. Решение проблемы очевидно.       Док берёт в рот, плотно обхватывая член губами, помогая себе языком. Стен закрыл бы лицо руками, если бы те были развязаны, а так оставалось только беспомощно выдыхать. Дыши глубже. Просто дыши. Дыши, когда он берёт за щёку. Дыши, когда смотрит на тебя снизу вверх и с хамской улыбкой облизывает твой член. Дыши. Сколько угодно можно представлять в голове кровь, кишки, но добьёшься только одного — у тебя начнёт вставать на кровь и кишки. Так что лучше не представлять. Просто не смотри вниз.       Стенли не смотрит. Не смотрит. Так, тихо. Спокойно. Не смотрит. Никаких стояков на химозных психов.       Просто сопротивляйся. Просто не возбуждайся на минет не-от-того-человека. Вспомни таблицу умножения, посчитай в уме 134×62, раздели на три и запиши пять цифр после запятой. Блять, не получается. А ведь Стенли хорош в математике. Блять, уже встал. А ведь Стенли казалось, что у него хорошая выдержка. Блять.       Минеты бывают плохие, хорошие и крышесносные. Этот явно относился к разряду последних. Если Уингфилд не был профессиональной шлюхой, то Стенли не знает, что и думать. Думать вообще не очень-то и получается, когда тебе так отсасывают. Движения ритмичные, языком по головке, губами — плотнее, съехать вниз, упереться языком, вниз, наверх и по-новой. Будто не минет, а пошаговая препарация — чётко, как по методичке. Ярко, как под героином. А когда Уингфилд берёт по горло…       Стенли сжимает губы и заламывает за спиной руки. Блять, это уже слишком. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Глаза слезятся, пропадают все чувства, кроме ощущения собственного тела. Есть тело и больше ничего. Тело, которому невмоготу. Внутри всё жжётся, всё перекрыто, зажато и передавлено. Те самые секунды перед оргазмом, в которые чувствуешь себя абсолютно беспомощным, если вообще человеком — это эти секунды. Стенли приспускается на кресле, подаётся вперёд. Совсем немного, ещё чуть-чуть, самую малость, ещё-       — Блять, док!       «Ещё» не дают. Внутри всё остаётся в том же состоянии: пережатом, перекрытом, неудовлетворённом. В голове пиздец, и внизу — пиздец.       — Блять… — Стенли повторяется.       Чтоб Уингфилду так мужики давали, как он дал ему кончить.       — Пока хватит, — док вытирает губы манжетой рукава, когда поднимается с пола, и отходит от кресла, на котором Стенли уже не так удобно сидеть. Ноги разведены в стороны и привязаны к ножкам, а между ног стояк, который оставили без внимания. Стенли ёрзает задницей, но его делу без рук не поможешь. Блядство.       — Похоже, ты привык доводить дело до конца, — глумится.       О, блять, да. Стенли привык «доводить до конца». Привык, что его ебут до оргазма, либо вообще не трогают. Без вот этой вот хуйни. Возбудим и не дадим — горите в аду.       Стенли дышит через раз. Член стоит колом, но возбуждение понемногу спадает, возвращается дар речи и мыслесложения. Ёбаный срам. Неёбанный Стенли. Можно они всё-таки вернутся к части с дилдо и плётками?       — Ещё вопрос, — опять вопросы. У Стенли к себе тоже много вопросов. — Ты чаще сверху или снизу?       — Смотря как и с кем.       — Со мной — сверху или снизу?       Дайте-ка подумать. Связанный, в тёмном подвале, полностью во власти мужчины, которым пугают детей на ночь. Обстоятельства жирно намекают на «верный» ответ.       — Снизу да пожёстче.       Уингфилд давится смешком. Стенли тоже, сам не зная, чему смеётся. Казалось бы — нечему.       — С таким-то размером и снизу? Ты себя не ценишь.       — Размер не имеет значения.       Снова смеётся.       У Ксено красное лицо, влажные глаза и влажные губы. Он берёт со стола маску, которую сам же недавно снял со Стенли и обходит кресло сзади.       — Пожёстче, значит… Ты либо смельчак, либо идиот, раз говоришь такое сейчас.       Мир снова погружается во тьму. Свет выключили, картинка пропала, но остались запах и звук. Кстати, от Ксено пахнет клубничной смазкой — так, наблюдение.       Шагов Ксено почти не слышно, словно он разулся и ходит босиком. Шаг к камину, два назад, тишина, снова шаг, касание. Не неожиданное, но Стенли всё равно дёргается. И слышит смешок. Рука Уингфилда на его груди поверх ран, размазывает кровь. На торсе, чуть ниже, ещё. Он сжимает налившийся кровью член, пока другая рука гладит руки и плечи. Пара таких касаний — и Стенли кончит от них, но Уингфилд быстро убирает руку снизу и обеими руками опирается о его плечи. Что он собрался делать?       — Подними голову, — короткий приказ.       Стенли приподнимает голову, и горькие от алкоголя губы впиваются в него поцелуем. Долгим, удушливым поцелуем, к которому Стенли не был готов. Поцелуй длился почти минуту — бесконечно долго, когда у тебя сбито дыхание и стояк бьёт по мозгам. Стенли мычит в поцелуй, когда становится совсем невозможно, Уингфилд отстраняется буквально на секунду — на один вдох — и повторяет снова. Голова кругом, в глазах помутнело бы, будь они открыты.       Дыхание спёрло, а сердце сделало минимум десять кульбитов и пять пауз ритма. Всего пять минут. Пять минут таких поцелуев — это как нырнуть на сто метров под воду с кислородным баллоном на тридцать секунд: не сдох под водой — сдохнешь от давления, когда поднимешься на поверхность.       — Док, — дышать нечем.       Кто сказал, что асфиксия — это про удавки на шее?       Асфиксия — это вот только что.       — Б-блять…       Стенли тратит драгоценные секунды не на вдох, а на мат. Выругаться не дают, снова целуют.       — Док…       И опять. Стенли чувствует, как Ксено улыбается в поцелуй. И чувствует, как всё невыносимее становится от этих поцелуев там, внизу. И в голове тоже.       — М? Уже что ли? Мистер спецагент, где Ваша выдержка?       Нет её, выдержки.       — Ч-что Вы подмешали в коньяк? — тяжело говорить со сбитым дыханием.       Уингфилд склоняется к его лицу, он чувствует его дыхание на своей коже. Поцелуй в уголок губ. Ещё один на скуле. Поцелуй в губы — просто поцелуй, а не асфиксическая пытка.       — Ничего. Это был просто чертовски хороший коньяк на очень голодный желудок. Дыши, дыши. Ты хорошо держишься, — голос Уингфилда издевательски весел и почему-то не перебивается судорожными вдохами. Занимался вокалом? Или синхронным плаванием? У него дыхание практически в норме в отличие от Стенли.       Без предупреждения — снова поцелуй. Голова кругом. Ксено крепко сжимает член пальцами, давит на головку да так, что почти больно. Сейчас задохнётся. Хлопнется в обморок. Ещё поцелуй. Который по счёту? Ксено проводит вдоль, и кровь окончательно отливает от головы. Поцелуй — последний. Буквально пара ритмичных движений решает все проблемы: стояк, воздух, сознание.

***

      Противно, тошнит, но желудок пустой, и во рту отдаёт желчью. Раздражающий звук, похожий на шуршание пакета, обмотанного изолентой, врезается в слуховые каналы. Пакет шуршит, изолента скрипит вместе с пенопластом, кто-то достаёт из пакета что-то большое и, судя по звуку, резиновое.       — Очухался? — в сравнении с резиной по пенопласту голос Уингфилда — просто музыка для ушей. — Как ощущения?       Хочется членораздельно ответить, что хуёво, но членораздельно не получается.       — Хах, я понял, не усердствуй.       Чем бы там Ксено ни занимался, он бросает это занятие и возвращается к креслу. Что может быть важнее связанного полуголого мужика?       — Посмотрим-ка.       На секунду повязка приподнимается и Стенли, морщась, смотрит на белый свет. Буквально. Ему в глаза светят фонариком.       — Ты в норме, — спасибо за диагноз, — продолжим через пару минут.       Маска снова падает на глаза, ещё и щёлкает резинкой по уху.       Что это? Перерыв? Вот так спасибо. Есть время собрать мысли в кучу.       Стенли не знает, сколько пробыл в отключке, но кажется, что вряд ли долго. Док спокоен, значит, всё под контролем. Уж этот-то человек знает, что делает.       Стенли пользуется передышкой и пытается вернуть себе ощущение пространства. Потерять сознание, будучи обездвиженным, ещё и с закрытыми глазами — это, конечно, не лучший расклад. Что там по обстановке? Новые наблюдения: на нём больше нет ни штанов, ни белья, верёвку на руках заменили наручниками, живот и грудь стянуло прохладой, словно кожу совсем недавно протёрли мокрым полотенцем. И ноги — похоже, Ксено пристегнул их на что-то более тяжёлое и в то же время более… длинное.       Стенли не сразу понял, а когда понял, впал в небольшой ступор.       Это была металлическая балка с ножными манжетами по типу тех, в которые заковали руки: мягкие и явно для того предназначенные. Балка была длиной около метра, широко разводила ноги в стороны, не пристёгиваясь ни к чему тяжёлому. Это сложно было назвать прям-таки «свободой», но теперь Стенли точно мог встать и пройти сколько-то метров. Это Стенли понял. Чего он не понял, так это зачем. Зачем Доку так рисковать? Это было глупо, очень глупо. Глупо, потому что опасно. Теперь Стенли мог встать с кресла, высвободить руки (с sextoys-наручниками он уж справится) и без особых усилий свернуть шею самому разыскиваемому наркобарону США.       Какого хуя, Уингфилд? И какого хуя, Стенли, ты не попытался сделать то, что только что было придумано рациональной частью сознания? Даже если умрёшь, всё равно выполнишь задание и уйдёшь как герой. Почему ты остался сидеть в этом блядском кресле?       Мозг слишком устал, чтобы думать над этим вопросом. Подумает потом, если выживет. Сейчас — порнографическое «расслабься и получай удовольствие».       Когда Уингфилд возвращается и касается Стенли, кажется, что он делает это из положения «сидя». Он передвинул стол? С чем-то возится, чем-то шуршит. Щёлкает крышкой, очевидно, лубриканта. Стенли даже знает, что это за марка, он часто слышит этот щелчок.       Определить марку лубриканта по звуку — до чего тебя жизнь довела, Шнайдер?       Не я такой, жизнь такая.       Судя по ещё более характерному звуку, Ксено выдавливает на руку едва ль не пол-тюбика. Он берётся за Стенли обеими руками и размазывает холодную смазку по упавшему члену, его движения напоминают движения массажиста, он точно делает это не наобум. Движения профессионала делают своё дело.       Опять это покалывание внутри.       Опять снизу всё стягивает и пережимает.       Стенли не готов ни морально, ни физически ко второму кругу, но права голоса ему не давали. Заткнись и получай удовольствие, раз уж сам Доктор вознамерился показать шок-контент твоей нервной системе.       Что-то появляется между пальцев Ксено, что-то похожее на ткань, шёлковое по текстуре.       — Блять, док, я на такое не подписывался…       Шёлковая лента деликатно оплетает мошонку, основание члена и ствол, затягивается и фиксируется — отнюдь не деликатно. Привязал, возбудил, выдрочил до потери пульса, снова возбудил, а теперь ещё и перевязал, как либидозного жеребца.       Унизительно.       И — о боже, блять, да за что ж ему всё это — ахуительно. Пожалуйста, продолжай.       Кровь вообще перестала поступать в член. Жёсткий узел, когда у тебя только-только был оргазм и снова намечается стояк — больно пиздец.       Док проводит пальцами по перевязанному члену, давит сильнее на головку. Да блять! Стенли дёргается от гремучей смеси боли и возбуждения. На лбу выступает холодный пот, вдохи проскакивают через раз. Это нажатие было похоже на смачный удар по яйцам в самый разгар прелюдии.       Уингфилд цыкает.       — А так? — ловкие пальцы слегка расслабили узел, и Стенли смог выдохнуть наполовину. По крайней мере, член не отвалится.       — Спасибо…       Спасибо, что ты не конченный садист, который не пережал хуй ещё сильнее, когда понял, в чём дело. Стенли знает дохуя людей, который сделали бы обратное. К слову, об этом. Происходящее, по идее, должно ощущаться как «я в заложниках у опасного мафиозника», но почему-то ощущается как «home video for free». Благодарность не кажется чем-то из ряда вон. Чем-то из ряда вон кажется сам Ксено, когда щёлкает переключателем, и Стенли с трудом — огромным трудом — сдерживает вскрик. Сжимает зубы и вспоминает в алфавитном порядке немецкие маты. С какой там буквы начинается алфавит…       Ёбаный, о господи, вибратор. На ёбаный, господи помилуй, завязанный ленточкой член. Уингфилд наверняка завязал бантиком. И ленточка наверняка красная.       Переключатель щёлкает второй раз — мощность увеличивается, Стенли готов выть в голос. Лента пережимает кровоток, держит член эрегированным и не даёт кончить.       Блядство.       — Док! — нормально говорить сложно, когда эта адская вибрирующая машина пыток выкручивает тебя до крайности за считанные секунды. Каждое слово — не слово, а натуральный скулёж. — А просто вытрахать меня можно?       — Нельзя. «Просто вытрахать» я могу и шлюху за десять баксов в час.       Резонно, но не очень понятно, чем Стенли лучше шлюхи.       — Я сделаю скидку и возьму пять.       Ксено смеётся. Он в курсе, что это была не шутка?       — Зачем платить, когда можно взять бесплатно?       — Плата за секс освобождает от моральной ответственности, — Стенли знает, о чём говорит.       — Было бы от чего освобождать, — об этом и говорит.       Ещё одно переключение. Глаза закатываются под веками, мозг отключается и… вибратор отключается вместе с ним.       Никаких оргазмов без разрешения.       Стенли скулит в голос. Заебало.       Стенли взрослый мужик, ему почти сорок, в его заднице побывало столько дилдо, сколько ни в одном секс-шопе не найдётся, но сейчас опыт вообще не помогает, только делает хуже.       — Больше самоконтроля, Шнайдер.       Контроля над чем? Ты ничего ему не оставил. Нет чтобы выебать по-хорошему: мордой в пол, членом в заднице — так нет, вибраторы и блядские ленточки.       Ксено хлопает его по бедру. Каждое прикосновение отзывается во всём теле, от каждого прикосновения хочется большего. Пожалуйста, выебите его уже кто-нибудь, мозги плавятся.       — Подними подбородок, — что на этот раз? — Ага, вот так. Не опускай.       Стенли ожидал кляп в рот, но коснулись шеи. Мягкий кожаный ремешок с холодными вставками — ошейник на тяжёлой железной цепочке.       — Теперь встань.       Встать? С таким-то стояком? С радостью.       Попытка встать. Каждое движение мучительно, невозможно пошевелиться, не задевая себя. Ленточка натягивается сильнее, когда он поднимается с места на ватных ногах. Ксено дёргает за цепочку, и он падает куда-то вперёд прямо на пододвинутый к креслу стол. Тот длинный дубовый стол, о столешницы которого он только что споткнулся ногами и разбил себе руки. Жопой кверху, лицом внизу. Стоит ли разворачиваться? Вид сверху должен быть ещё тот. Стенли не уверен, где именно сейчас находится Ксено: тот не издаёт ни звука, стоит где-то и наблюдает. Наблюдает. Его взгляд ощущается таким же материальным, как и его прикосновения. Стенли прям-таки кожей чувствует, как этот взгляд мажет по его взодранной заднице. Кости упираются в твёрдую столешницу, но всё терпимо. Всё неважно, потому что начинается то, ради чего они здесь и собрались.       — Подними задницу повыше, сучка, мы переходим к лучшей части этого вечера.