Tempo di vortice, appassionato

Йокогама, начало марта 1894 года.

 Япония давно стала сном из зеленых гор и бело-розовой сакуры с высящейся над всем их миром Фудзисан. Но оказалось, что это все же не сон. Что она существует в реальности, никуда не исчезала, развивалась, росла, превращалась в незнакомку, но при этом удивительно все еще умудрялась хранить в себе то, что так долго творило ее с самого начала.   Когда они прибыли в Шанхай, то Валентин был вынужден задержаться, чтобы спасти погрязшего в делах Мишеля от окончательного в них утопления, и предложил Дазаю отправиться в Йокогаму одному, а он потом нагонит, но Дазай отказался. Даже не стал придумывать предлогов. Он не хотел ехать один. Это был не страх, это было странное чувство: будто его переполнят эмоциями, а выплеснуть их будет некому. Нужен был кто-то рядом. Он решил ждать. Чтобы не терять зря времени, занялся самообразованием, оббежав множество мест в поисках нужной ему литературы по живописи, не говоря уже о том, что Шанхай, каким он увидел его в детстве, предстал перед ним совершенно иным городом. Привыкнув к европейскому духу, Дазай буквально ошалел от местного шума, от многочисленных толп, от рынков, продавцов на улицах, которые местами куда сильнее поражали своей ловкостью и хитростью, в отличие от привычных уже московских торговцев, продававших булочки, кои Дазай частенько покупал. Его привело все это в восторг, и Осаму легко пережил неделю их задержки. А еще он видел, что Валентин тоже здесь немного повеселел. Была бы его воля, он бы вообще помчался смотреть на плантации, но Мишель и Го Цзунси заверили, что нет смысла тратить время, и тот сдался, но все равно было доволен тем, что в каком-то смысле приехал домой. Ощущение места как родного дома – вещь странная. Чужой и безумный Шанхай для кого-то, привычный и вселяющий светлый дух – для иного. И Дазай все думал: а Йокогама? Какой она предстанет ему? Об этом городе он больше всего тосковал. Он мало помнил Токио, Хакодатэ особо теперь не вспоминал – слишком искрили тут неприятно ассоциации, но Йокогама, в одно мгновение выросшая из самой обычной прибрежной деревни в международный порт, несмотря на ее связь с Мори – что-то в ней было такое, что не смогло вытравиться из сердца.  Когда они уже пересекали Токийский залив, Дазай не имел ни одной мысли в голове. И ступил он на берег порта Йокогамы в смятении, но уже без беспричинного страха. И странная мелькнула мысль: он как будто кого-то попросил дать ему сил все расставить на свои места, найти Одасаку, а потом – остаться здесь. Может, не навсегда, но побыть здесь, побыть, словно тоже дома, как это и должно было быть.   Дазай думал, что это все было от эйфории, восторга, ностальгии, уверен был, что это его глупые впечатления радостные и не более. Не оттолкнул их, но рационально предположил, что они развеяться. Их тогда на пристани встречал Сакагути Анго, который еще ранее был телеграммами извещен о том, что они вскоре будут. Сам он обосновался в Йокогаме уже как года два, занимаясь по-прежнему преподаванием. Дазай увидел его еще до высадки, мечущегося в толпе каких-то иностранных военных, которые тоже кого-то ждали на этом японском судне, на котором они приплыли, что тоже для Дазая было особо важно.  – Дазай-кун! – махал он своей шляпой, едва не получив от кого-то рукой в нос, но ловко все же увернулся, поправив очки.  Дазай был тогда и этому поражен: спустя столько лет он вернулся домой, и здесь было, кому его встретить, пусть они и не виделись всего несколько лет, с тех пор как сэнсэй закончил их с Чуей обучение.  Анго заранее договорился устроить за ними два номера в Grand Hotel, куда они, наняв рикш, поспешили отправиться. Дазай тогда только и успевал вертеть головой по сторонам, разглядывая горожан и особо задерживая свое внимание на людях в кимоно, что тоже было будто сном для него, но оказалось реальностью. Все сны о Японии были реальны.   Они застали уже отцветающую сливу, но Дазай позже специально ходил по городу, выискивая еще не скинувшие лепестки цветочки на деревьях, смешно про себя повторяя, что они настоящие.   Удивительно, но в те первые дни как будто привыкания, он словно и забыл, зачем прибыл сюда. Не думал о Достоевском, его память об Одасаку выбирала лишь то, что было связано с ним в то время, когда они оба тут жили. Единственное, что как-то омрачало эту весеннюю картину, мысли о том, что не было рядом Чуи, которого он тоже не мог не вспоминать. Дазай получил от его несколько телеграмм, в которых тот очевидным образом не имел возможности угрожать ему смертельными пытками, но Дазай ясно читал, что подразумевалось. Одно письмо от него почтовыми пакетботами умудрилось прийти в Шанхай даже до их приезда, другое же догнало Дазая перед отъездом уже в Японию.   Чуя не скрывал своего бешенства, не стеснялся выбора выражений, и местами было почему-то смешно Дазаю читать японские фразы, перемешанные с русскими ругательствами. Так далеко Чуя его, гаденыша такого, не отпускал! И даже то, что Дазай честно пытался его предупредить, не спасет его от казни! Однако во всех его возмущениях сквозило несколько важных моментов. Чуя успокаивал себя тем, что Дазай в этот раз не сбежал именно от него, пусть тут и снова был примешан Достоевский, также с ним был Валентин, и Чуя как-то даже особо за него больше переживал, полагая, что Дазай вовлечет его в события мутные, и потому чуть ли через каждый столбик иероглифов настаивал на том, чтобы он вел себя разумно! Ему было обидно, что так вот случилось, и он сам бы хотел рвануть следом, но бросить все дела в Москве, когда все осталось на них с Лу Сунлином, который и сам бы хотел вернуться домой, – они не могли так поступить. Чуя писал прямо: «Раз так вышло – пусть. Я знаю, что это еще и для Вали важно. Но ты! Когда вернешься, прощайся с зубами, ногтями и яйцами – страдать ты будешь страшно и долго!» Но все это, несмотря на грубость ужасно сквозило тем, что он с глубокой тоской представлял себе, как переживет разлуку, не говоря уже о том, что снедала мысль о том, что Достоевский мог рыскать где-то поблизости. Дазай еще из Шанхая отправил ему одно большое письмо и мог лишь жалеть о том, что все это занимает много времени, и им не поговорить ни о чем. Но стало чуть легче от мысли о том, что Чуя готов ждать их встречи опять.  Анго был очень удивлен, когда узнал, что Дазай в компании Савина направляется в его сторону; они же с Валентином кратко между собой обсудили, что следует ему сказать, в итоге решив приезд объяснить все той же попыткой найти Одасаку, что было сущей правдой, но более ни о чем не упоминать. Удивительно было то, что Анго, когда они прибыли, заявил им:  – А я, Дазай-кун, уж было хорошо о тебе подумал!  – Не понял?  – Что ты на празднование приехал. Интерес тем самым к дому проявив.  Дазай сначала не сообразил, но потом быстро дошло. Ну да. Празднование серебряной свадьбы императора Мэйдзи. Судя по тому, что писали в газетах, в Токио с огромным рвением готовились отметить это событие, украшали столицу, собирали гостей, прессу. Это был странный опыт и явно направленный одновременно на две цели: обратить на себя внимание западного сообщества и в то же время подогреть интерес народа к божественной персоне императора. Дазай еще в Шанхае читал обо всем этом в японских газетах и даже в китайских. Сразу как-то скис. О нет, дело было не в том, что патриот из него был весьма субъективный – любил он не то, что положено было любить по своду правил, а просто это значило излишнюю суматоху. В Токио он предпочел не соваться, но дух предстоящего торжества ощущался и в Йокогаме. Особо бодро настроенные граждане вывешивали у своих домов флаги, везде виднелась символическая хризантема в шестнадцать лепестков с журавлями, что-то там такое важное символизируя, но Дазай смотрел и думал совсем о других хризантемах, не особо на эту похожих, судя по всему, но очень для него важных.  К Элизе Дальдорф Дазай решил идти один. Договориться о встрече оказалось не просто, первая попытка была предпринята еще посланием из Шанхая с просьбой адресовать ответ в отель. Ответ был. Но с отказом. Как будто вежливым. Но Дазаю показалось, что это была намеренная такая игра, и он не стал терять надежду, уже более подробно объяснив, кто он такой и что отставать от нее не собирается. Наглость в этом случае сыграла убедительнее. Встреча была назначена.  Дазай, еще до того как запечатал первое письмо, особо не всматривался в адрес, мысленно полагая, что женщина живет где-нибудь на территории сеттльмента, но, к его удивлению, оказалось, что живет она в районе Ногеяма. В прежние времена еще при сегуне здесь находилось представительство регионального управления Йокогамы, зовущегося 大田陣屋*, место это в 1866 году превратилось в школу по подготовке пехотных, кавалерийских и артиллерийских армейских подразделений на манер французской армии. Еще ранее здесь пролегала часть пути Токайдо. К нынешнему времени сия территория была особо облюбована местными богатыми купцами, но еще ранее, именно в этих краях, поселился Мори Огай, явно ощущая это место в высшей степени для него исключительным, учитывая, как в те годы разрасталась важность молодого открытого миру города. Дазай не знал, что стало с усадьбой Мори, некогда весьма шикарной.   Когда он нанял рикшу у отеля, то не думал вовсе о том, чтобы осмотреться в знакомых местах. Рикша бодренько повез его по набережной, которую иностранцы кратко окрестили здесь на английский манер The Bund. Лет за десять еще до рождения Дазая японское правительство пообещало иностранцам устроить им набережную, подобную той же шанхайской, чтобы можно было в удовольствие себе прогуливаться, любуясь заливом и кораблями на фоне небес, проваливающихся в океан; правда японцы не совсем поняли изначально сути задумки, представив ее куда более практично, собираясь настроить там домики для чужеземных обитателей и всякого рода подсобные портовые помещения. Иностранцы же ошалели от такого непонимания и поспешили уточнить свое не особо скромное пожелание. Только вот истинным прогулочным маршрутом набережная стала куда позже. Дазай увидел уже совсем иную набережную, преобразованную через несколько лет после его отъезда. Теперь он мог любоваться широкой прогулочной улицей, были посажены хвойные деревья, установлены скамейки. Европейский лоск ударил по Дазаю какой-то неловкостью. Он был смущен видеть что-то такое, словно не ожидал вовсе, но не мог сказать, что это не красит город.  У отеля даже был телескоп установлен, чтобы гости могли любоваться каждой мелочью залива, ибо все было устроено ради эстетики.  Вглядевшись в который раз в такие изменения, Дазай, прежде чем попасть к госпоже Дальдорф, имея в запасе немного времени, все же решился глянуть, что там осталось от жилища Мори, где он провел странное время своей жизни. Он бы слукавил, если бы дал ему определение «несчастливое», потому что зародившаяся там столь важная для одинокого ребенка дружба не могла все же не разгонять темноту, не говоря уже о том, что лично Дазая там никто не обижал. Его лишь насильно одного оставили в доме, который ему не нравился.  Несмотря на то что он был уже несколько дней в Японии, он все никак не мог вникнуть в то, что он дома, что он теперь слышит везде японскую речь, порой перемешанную с каким-нибудь английским, но все равно! Рекламные вывески, названия лавок, магазинов, мастерских – все представало перед глазами другим миром, и он ощущал почти что благоговение перед ним, радуясь тому, что Йокогама из его детства ничуть не потускнела перед той, которую он теперь видел.  Дазай не удивился, когда обнаружил, что некогда обширная территория дома Мори была разделена и уже не являлась большим единым сооружением. Часть построек была снесена, не было стены, что прежде окружала усадьбу, не было сада. Многое перестроено и отдано под разные нужды. Здесь даже была какая-то школа, точнее курсы, какое-то портовое представительство. Жилая часть дома, однако, сохранилась, как Дазаю показалось из-за забора. Это, вероятней всего, был чей-то дом. Он покружил рядом, пока из-за ворот не показался хмурый пожилой мужчина в помятом кимоно, странно глянул на юношу, одетого в европейский костюм и вертящегося здесь с неясными намерениями. Дазай с извинением о беспокойстве поклонился и поспешил наконец-то к дому Элизы Дальдорф.  Госпожа же Дальдорф, видимо, не так давно сюда перебралась. Дом был новый, построенный в японском стиле, но тут имелись и элементы западного веяния, которые порой нелепо топорщились в сочетании с традиционной местной культурой, но Дазай с каким-то умилением на это стал поглядывать, так что особо значения не придал.  Его встретила у кованой ограды женщина в кимоно, по-видимому, служанка, он едва успел представиться, а ему уже раскланялись и попросили следовать в дом – хозяйка уже ждала.   Дазай разулся и поспешил за ожидавшей его смиренно служанкой, то и дело показывающей направление рукой, хотя дом явно имел весьма простую планировку, предполагая большую комнату с татами, которую могли разделять на сектора тонкие перегородки.  Место, куда его привели, в самом деле было сделано по местным традициям, но пространство непривычно заполняла европейская мебель, правда весьма искусно подобранная, не вычурная, и, наверное, даже не слишком дорогая, но подчеркивающая некоторый даже скромный и в то же время интеллектуальный тон хозяйки, хотя Дазай точно не знал, сама ли она это все устроила. Изнутри интерьер куда больше приглянулся. Нечто подобное он видел накануне в гостях у Анго. У того было жилище куда скромнее, но он тоже не побрезговал привнести в него каплю европейского уюта, к которому не то чтобы попривык, пока жил с ними, да и куда там до Европы: Песно – деревня самая настоящая, но Анго просто умно выбрал то, что ему было удобно, обзаведясь столом, оттоманкой и прочими бытовыми мелочами, но спал он исключительно на футоне, заявив, что скучал по этому предмету все то время, пока жил в Песно. Дазай вполне разделял его чувства.  – Сейчас Эрису-сама придет, обождите! – попросила служанка, раскланявшись и оставив Дазая, присевшего, однако, за низкий столик на колени.   Он понятия не имел, кого ждать, и как-то даже хмыкнул про себя, когда ему явилась миловидного вида женщина с копной золотистых волос, с белоснежной кожей, голубоглазая, нарумяненная для придания лицу свежести. На ней было бархатное красное платье, украшенное белыми оборками. Она немного удивилась, увидев его у столика, не скрыла даже усмешки, но при этом выразила почтение поклоном. Дазай тут же встал и отвесил поклон уже в свою очередь. А она, коварная, еще и взяла протянула ему руку, словно собиралась подловить, но Дазай ловко перехватил ее пальцы, склонившись снова и едва их коснувшись. Он понял, что с ним хотели так поиграть, но нисколько не смутился. Дазай, в сущности, никогда не видел разницы: надо ли соблазнить женщину или мужчину. А такие мелкие проявления учтивости – вообще труда не составляли.  – Дазай-сан, добро пожаловать! Вы так настырно рвались ко мне, а я теперь вижу, что зря сопротивлялась, – как-то уж больно жизнерадостно выдала она своим высоковатым голосом, все еще пытаясь его хотя бы капельку смутить.  – Благодарю, – спокойно отозвался он, садясь в плетенное кресло, на которое она указала, и сама села в такое же – так было удобнее, Дазай не спорил.  – Хотите что-нибудь? Я не пью, но у меня есть лимонад. Правда сегодня немного прохладно, ветер с залива неприятный, не люблю мерзкий холод, но все равно люблю пить что-то сладкое и освежающее. Но если хотите, попрошу подать чай. Вы, наверное, успели соскучиться по японскому чаю?  Он неопределенно пожал плечами, не желая давать ей развлекаться пустыми проявлениями учтивости. Элиза это заметила и немного насупилась, словно обиженная девочка, но капризы свои являть не стала, к тому же Дазай вдруг спросил:  – Вы живете здесь одна?  – Одна. Спросите меня еще, мой ли это дом, – снова попыталась она его спровоцировать и смутить. Их разговор явно бы мог иметь более милый окрас, если бы Дазай не заявился к ней в дом с делом.  – В каком смысле? – он намеренно с удивлением на нее вытаращился, словно ничего не понял. – В смысле, сами ли вы его приобрели? Или что?  Ее щека на миг дернулась, и она немного хищно улыбнулась. И вздохнула, но уже как-то невесело.  – Хорошо. Дазай-сан, очень странно вас принимать. Из письма вашего, меня крайне насторожившего, я поняла, что вы обо мне довольно много знаете, даже имеете причины винить в одной такой очень сложной истории, – она не замялась, просто о чем-то на миг задумалась. – Только вот я вас-то совсем не знаю, смутно лишь понимаю вашу роль в том деле, с которым вы ко мне напросились.  – Не просто напросился. А проехал и проплыл весьма значимый отрезок пути. Мы с вами связаны одним человеком, уже давно покойным, что меня мало расстраивает, буду честен. Я о Мори Огае. И призрак его до сих пор не оставил ни меня, ни вас, судя по всему. Мне известно, что года три назад вы организовали поиски Оды Сакуноскэ, служившего ранее у Мори и обвиненного в его убийстве. Не могу судить, насколько вас волнует справедливость относительно нахождения убийцы, но вот хризантемы, которые, как вы полагали, были у Оды, вас очень интересовали. И вы решили их разыскать. Нашли весьма способного на это дело человека, даже сами не поленились отправиться в итоге в Париж, чтобы увидеть предполагаемого владельца драгоценностей, вступить с ним в контакт, это очень хорошо демонстрирует ваши намерения. Куникида Доппо, вы уже понимали, не ошибся, он практически исполнил вашу просьбу, только вот никто из вас не принял в расчет возможный факт того, что Ода был совершенно не виновен, хризантем никогда при себе не имел, а затем еще и пропал при попытке вернуть его в Японию. Я сейчас могу с вами говорить более открыто, чем в письме, что вам направлял. Я много думал об этой ситуации: зачем вы все так усложнили? Не поговорили с ним, решили привлечь французскую полицию, тащить его в Японию? Если вам нужны были только хризантемы?  Элиза, к удивлению Дазая, пожала плечами, почти что разозлив его своим равнодушием, но затем он уловил, что оттенок у этого жеста был иной:  – В моих глазах изначально ситуация складывалась сложнее. Я полагала, что имею дело с серьезными человеком, убийцей и действовала так, чтобы не дать ему возможности скрыться от меня. Решила заручиться французской поддержкой, которая бы надавила на иностранца. Соглашусь, этот вариант оказался совершенно провальным, вызвав больше внимания и суеты, и ни к чему не приведший итог.  – Да. Очень глупо и гадко с вашей стороны. И вы точно не стратег.  – Будете оскорблять меня, выйдете вон.  Дазай учтиво склонился, не желая ее злить, пусть и был прав. И вообще решил взять себя в руки. Этот вопрос у него давно назрел, еще в дороге, и он боялся, что в действиях Дальдорф было что-то еще скрыто. Куникида на это ничего не отвечал: он получил задание и стремился его выполнить. Дазай оценил весь уровень холодности этой девушки перед ним. Но решил, что лучше довершить с ней все дела и не дать волю эмоциям.  – Мне также известно, что вы имели некоторого рода договоренности с Фукудзавой Юкити.  – Верно, только Ода-сан сам тут все испортил, к вашему сведению.  – Как мне известно, дело было не только в том, что он захотел снова спасти свою жизнь и скрыться. Вмешался один человек, узнавший его.  – Мне здесь не повезло, – хмыкнула она.  – Вам не повезло? – Дазай и в этот раз сдержал раздражение. – Боюсь, Оде не повезло все же больше. Скажите, вас правда интересовали только драгоценности?  – А что, Дазай-сан, полагаете я жаждать могу какой-то справедливости? Во имя Мори?  – Я не знаю. Мне лишь кратко известна ваша история. Еще я ознакомился с вашим упорством в делах.  – А вы знаете, в детстве я боготворила по наивности этого человека. Вот честно! Он мою мать, замученную болезнью, но тогда еще не спятившую от всех бед, повстречал в Берлине. Мы жили с ней вдвоем и если раз в день удавалось поесть, то уже за счастье. Я маленькая была, но уже сознавала, как плохо нам живется. А тут он появился. Внимательный такой. Ко мне очень по-доброму отнесся. Отца я не знала и вообще от мужчин добра не видела, а он добрым показался. Он обещал маме, что заберет нас. Она глупая была женщина, если честно. Думала, наверное, что он даже женится на ней, что едва ли на самом деле случилось бы, но первое время, когда мы перебрались в Японию, даже жизнь содержанкой была ей в радость, пока она все же не поняла, что она содержанка – и не более. Содержанка в чужой и совершенно чуждой ей стране. Без прав, без всего. При этом она верила, что он все равно поможет, и даже когда грубо кричал на нее – она верила ему. И я думала, что он хороший, на меня он даже никогда не кричал. Это я потом уже поняла, в каком качестве меня стали рассматривать, он лишь ждал, когда подрасту. Он много чего обещал. Конечно, не виноват был в том, что его вдруг отправили на тот свет, хотя как сказать. Одно дело, он бы свалился и расшиб себе голову или бы пал в честном бою, а его прирезали и явно из личных целей. Позорно. И мы с матерью. Кем мы остались? Она, и ранее не всегда здоровая головой, совсем стала сходить с ума, – Элиза с едким отвращением это произнесла, но чувство это относилось не именно к матери, а к самой сути того, что такое случается с людьми. – Можете себе представить, я более не видела ее, когда нас разлучили. Она так и умерла в больнице, а я о том узнала уже спустя полгода и то случайно! Меня отдали на попечение этому Асакаве… Не буду говорить зря: он не обижал меня, но вся суть моего существования свелась к тому, что мы быстро однажды распрощаемся, если я не стану его содержанкой. Я стала. Что мне? Вся в мать. Будто у меня на улицах Берлина был иной выбор. Иногда мне даже казалось, что он любил меня. Ладно, хоть денег оставил. Этого хватило на первое время. Но тогда я уже задумалась о том, что делать дальше и решила забрать то, что Мори обещал матери. Он показывал ей те хризантемы. Она даже толком не понимала их стоимости тогда, ей нравилось украшать ими свои волосы. Я решила забрать их из принципа и для дальнейшего своего спокойствия. Этот дом, Дазай-сан, конечно, я не на свои средства обустроила. Ко мне сюда ходит мужчина. Очередной, такой же. Высокопоставленный. Но мне от него ждать будет нечего, когда он отдаст наконец-то концы или найдет себе подобие меня, уже заранее как-то даже обидно.  – Вы сейчас так говорите, словно все еще надеетесь заполучить хризантемы, хотя давно уже знаете, что у Оды их не было и теперь уже вам они не достанутся.  – Да, я ошиблась. Я и правда думала, что он прикончил Мори, а драгоценности забрал. Честно говоря, я и сейчас не знаю точно, виновен он или нет.  – Не виновен.   – Как скажете, – хмыкнула она. – Так о чем я… От Фукудзавы мне поступало предложение. Снять все обвинения с него, как с господина Накамуры, а такая вероятность на тот момент еще сохранялась, если бы Фукудзава все взялся устроить; это укладывалось в мои планы, ибо привлекать внимание я желала бы лишь в самом крайнем случае, если бы была какая-то угроза, не важно теперь; я рассчитывала получить взамен то, что хотела, но не сложилось.  – Вам жаль лишь об этом?  – А я должна переживать о чем-то еще? Воздержусь, – она холодно глянула на Дазая, а тот понимал, что в самом деле: с чего ей должно быть дело до Одасаку, лучше на это не давить. К тому же во многом речь уже шла не о нем, искать его он собирался через Одзаки-сан, но это было куда сложнее, но Дазай уже кое-что успел на сей счет продумать.  – Госпожа Дальдорф, а если я намекну на то, что ваши изначальные условия насчет хризантем и Оды могут быть выполнены?   – Условия? Дазай-сан, простите, о чем вы? – она изобразила недоумение, но при этом очень хитро глянула на него. – Если вы хотите мне предложить просто деньги, то это бессмысленно, и не только потому, что хризантемы для меня принципиальны, а просто потому, что я не пойму смысла. Я не знаю, где этот подозреваемый, из-за которого аж сам Фукудзава Юкити снизошел до общения со мной, впрочем, чем он лучше прочих здесь мужчин, что такое почтение, но я о чем? Мне нечем торговаться. Я понятия не имею, где этот Ода!  – Чтобы не затягивать разговор, – перебил ее Дазай, – скажу сразу, что платить хочу не за Оду, а за документы, что у вас есть против Мори Огая.  Элиза приоткрыла рот, а потом закрыла его, не издав ни звука.   – С чего вы взяли, что у меня есть что-то такое важное среди документов?  – А догадайтесь. Если вы его не обманули, конечно, но не в ваших это интересах.  – Вы предлагаете торг, но где же хризантемы? Неужто у вас? Я думала, они у Фукудзавы, если он тоже не врал.  – У него их нет, но я знаю, кто ими может владеть. И мне очень нужен стимул их вернуть, – он смотрел на нее, а она молчала. – Вы не скажете, что это за документы против Мори? Хотя бы без подробностей.  – Куникида Доппо меня сдал? Вы его подкупили?  – Этот человек слишком честный и занудный, чтобы его можно было подкупить. Но после провала дела, которое он вел для вас, его нанял Фукудзава.  – Какова новость.   – Вы испугались?  Она неопределенно пожала плечами.  – Если честно, тут я сама виновата. Чего отрицать? Есть у меня кое-что такое. Куникида не все видел. Но и то, что видел ценно. Зачем они вам?  – Есть вероятность, что они помогут оправдать Оду Сакуноскэ.  – Даже так. Это серьезно. Я не думала о таком. Смотрю, ваша уверенность в его невиновности не на пустом месте выросла.  Она так спокойно это говорила, что у Дазая закрались подозрения относительно того, что все же доля некоторой наивности ей была присуща и перед ним сидел не какой-то там гениальный стратег, а просто одинокая иностранка, которая выживала, как умела.  – Вы с какой-то целью показали документы Куникиде?  – Я не особо умна во всяких там политических делах, Дазай-сан. Кто бы меня учил? Я оказалась в Японии девочкой, училась здесь же, даже немецкий толком не помню, потому что потом учили меня французскому, маркиз Асакава был большим любителем всего французского, аж тошнило. Меня даже на кото относительно сносно научили играть. Хотите сыграю? Воспитывали как примерную японскую девушку на выданье. В чем я могу разбираться? – кажется, она и правда не лукавила. – Но в отличие от моей матери, которой Мори приносил все важные документы прятать, полагая, что у нее надежно, в чем он почти не ошибся – посторонние их так и не нашли, я все же умею читать иероглифы, и я сообразила, что это такое нечто важное, но цена важности от меня ускользала. Вот и показала Куникиде, когда его наняла, чтобы понимать, могу ли я с них что-то иметь. Там много чего. Что может дать представления о некоторых делах Мори. Я показала Куникиде еще и ту часть, где шла речь о семье сестры этого Оды, полагая, что это поможет ему его найти. Там есть вещи, прямо говорящие о его причастности к гибели семьи Хоо, о чем, как смею судить, ходили толки, но никогда никаких доказательств не было. И кто бы рискнул. Может, что-то еще такое интересное там найдется. Записи о перечислении денег подозрительным людям. Договоры с иностранцами. Я не могу точно все вам рассказать.  – А взглянуть?  – Какой вы шустрый! Я не особо умна, но не так глупа, чтобы легко выдать их вам. К тому же хранятся они не в Японии. Где – я не скажу, но привезти их не составит труда.  Дазай прищурился. Он правильно сейчас понял.  – То есть… Вы не против? В обмен на хризантемы?  – А что же? Мне дальше с этими бумагами обниматься? Толку никакого. А хризантемы станут мне возможной финансовой защитой в будущем. Раз уж маме не пригодились.  – Но вариант с деньгами вы не будете рассматривать?  – Вы сможете мне дать столь приличную сумму, сколько стоят бриллиантовые хризантемы? Тогда вы явно должны иметь денег в запасе, словно какой-нибудь золотопромышленник, еще и не совсем честный.   Ну, золотопромышленность пустым звуком тоже не была, но точно не выходом. Само замечание слегка рассмешило про себя. Дазай глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он не выдавал своего волнения, но сердце его очень уж больно колошматилось. Если он сможет отвоевать хризантемы, то получит компромат против Мори и при правильном его использовании Акико, как того и хочет, сможет сделать признание, если не передумала. И тогда – Ода может быть во всех смыслах свободен. Странное нереальное решение. Дазая раздражало, что тут не все от него зависит, в частности, он мог сомневаться насчет Акико, и не потому, что не доверял лично ей, а боялся, что Фукудзава воспротивится такой ее жертве, а она сама точно молчать не будет, если он станет все брать на себя. Но с надеждой звучало то, что среди документов были бумаги о семье Хоо, и это в самом деле могло помочь Акико уменьшить силу ее вины. Обычай кровной мести запрещен уже лет как двадцать, но Дазай успел немного покопаться в этом вопросе, поговорить с Анго. В головах людей это по-прежнему еще имело силу. Можно на этом тоже сыграть, но это уже будут дела Рампо и Куникиды, первый же и сам готовился к тому, что правда не будет вечно скрыта. Можно было бы даже сказать, что Дазаю и не должно быть дела до всех этих людей, забот и своих хватало, но его до сих пор слегка передергивало от воспоминаний о том разговоре с Акико и Фукудзавой. Его поразила возведенная в преданность друг другу любовь этих двоих. Он слишком хорошо понимал всю сердцевину таких историй теперь и не мог бы остаться спокойным, если бы пришлось здесь приносить кого-то в жертву.  – Я бы могла попробовать продать эти документы кому-то иному, но кому они теперь нужны? Человек мертв, за ним никого не осталось. Для истории, что называется, и хранится. Мол, посмотрите, достопочтенный Мори-сан, которого сейчас-то уже и подзабыли, разве что случайно вспомнили из-за моих же забот газеты, оказывается, та еще тварь. Ну и что? На таком не заработать, лишь мелочовка. Могу честно сказать, Дазай-сан, о моем разочаровании. Девочкой я восхищалась этим человеком. А потом столько всего поняла и узнала. Он нам дурного ничего не сделал, но и кто знает, сколько бы мы так жили безмятежно, если бы он не умер, к тому же обещал ведь не оставить на произвол судьбы, хотел отдать нам эти драгоценности, хотя мог и наврать маме, я уже и об этом думала. Не могу судить, насколько была ему важна моя мать, в конце концов, не такое уж он чудовище был: не разлучил меня с ней, забрал обеих. За то я и как будто любила его, еще и мама говорила любить. А потом я стала все это видеть, замечать, слышать. История с Одой. Вот сейчас вы говорите, что он невиновен. Может быть. А еще до этого я прознала о всяких преступлениях Мори… Стало гадко и обидно. Не люблю тех, кто ноет, но все равно неприятно.  Она замолчала и немного насупилась на то, что он ничего не говорил ей в ответ. Постучала пальцами по узкому подлокотнику кресла, но вышло неубедительно – звук был глухой. Дазай не намерено ее не замечал, он все замечал, просто напряженно думал и немного уже дальше ее предложения.  – Вы написали мне, что приехали из России, при этом покинули Японию еще в детстве и более не бывали здесь. У нас с вами схожая судьба, выходит, Дазай-сан. Я тоже в детстве покинула дом и жила в совсем другом мире. Есть, о чем жалеть.  – Мне не о чем в этом смысле жалеть, – Дазай поднялся с места, поклонившись и выпрямившись. – Я надеюсь, вы не откажетесь от своих слов, потому что я полагаю, что в скором времени хризантемы будут у меня. Даже если случится так, что вы решите распорядиться документами иначе, ваше право и ваше дело. Тогда и разговора этого не было, – отчеканил Дазай, не собираясь ее как-то пугать или забивать ей голову сложными условиями. Просто очерчивал рамки, полагая для себя, что хризантемы у Фёдора все равно надо отобрать, они нужны будут в любом случае, а там уже будет надеяться, что Элизе они в самом деле нужны. Куникида и Рампо четко дали ему понять, как он должен ими распоряжаться, это было в их общих интересах, и Дазай решил пробовать.  – Ну и чудно! – она хлопнула в ладоши. – Не думайте, что я тут капризная такая и буду выбивать у вас какие-то условия или что-то еще. Я не так умна. Хочу лишь себе нормальной жизни. Может, уехать отсюда, хотя… Куда уехать? Там тоже никого нет.  Дазай мельком глянул на нее с сожалением.   – Приходите еще, Дазай-сан. Я отсюда никуда не денусь, а если уж и денусь, то приду к вам, а то ж и некуда будет. Только предупреждайте заранее, а то мужчина мой будет не рад тут встретить посторонних.  – А сейчас, значит, можно было?  – Куча свидетелей. Мы мирно беседуем. Я не в плену.  Дазай снова ощутил сожаление в ее адрес, но не показал этого.  Элиза зачем-то хотела показать ему еще свой дом, может, со скуки, и Дазай не смог равнодушием обидеть ее, побродил еще минут двадцать следом, в некотором смысле ему даже было интересно, а после поторопился отправить телеграмму, правда прежде вернулся в отель, чтобы узнать не пришло ли ему что-то, и оказалось, что было послание. От Куникиды.  Дазай не сказал кое-что Валентину и надеялся, что тот простит его за этот немаленький и важный секрет. Дазай с самого начала был прав, и не все так просто было в той глупой загадке с нарисованной хризантемой. Достоевский хотел зачем-то, чтобы его искали в Японии, но как посчитал Дазай, сам он туда нестись со всех ног первым делом не собирался. Дазай угодил в точку.   Еще в Мюнхене он высказал предположение Куникиде о том, что Фёдор ведет его лично на ложный след и надо быть готовым к чему-то неожиданному. Правда не полагал, что все будет так интересно, предугадывая, что друг его старый будет скрываться все же где-то в Европе или же вообще умчится еще дальше, в Америку. Только вот когда Куникида все же доехал до Петербурга, то от Порфирия выяснил, что тот имеет сведения о том, что до его приезда человек с именем Аркадий Свидригайлов еще ранее успел пересечь границу Российской империи, к сожалению, об этом стало известно позже, чем раскрылось, что это одно из поддельных имен Достоевского, коих он, видимо, с большим старанием себе наделал, чем не удивил, и в таком случае выходило, что теперь все заботы о его поимке ложились на Порфирия Петровича, а Куникида уже должен был отправляться в Японию, где его также ожидали. Он попросил Порфирия Петровича сообщить ему, если появятся сведения о Достоевском и никак не ожидал, что его, отбывшего уже на юг в Одессу, догонят сведения о том, что Фёдор Достоевский мог отправиться из Москвы в том же направлении, что и он сам!  Теперь Куникиде предстояло вычислить человека, которого он никогда не видел, и поймать, но задача делалась слишком уж фантастической, поскольку не ясно было, как сильно они разминулись, насколько точно были сии сведения; Дазай так понял, что появились они из опроса свидетелей, но оценить всю ситуацию по коротким телеграммам было сложно, да и его больше волновал результат. Куникида не смог перехватить Достоевского в Одессе, но задерживаться он сам там не видел смысла, отправившись своим маршрутом, при этом не растерявшись, решив пытаться что-то узнать в каждом порту остановки, начав с Константинополя, где он вынужден был пересесть на английское судно до Индии, однако уже в Адене, еще до пересечения моря, смог выяснить, что человек с именем Виктор Дерели провел ночь в порту, а затем отправился в сторону Бомбея почтовым пакетботом. Далее след Фёдора терялся. Отследить его в Индии было проблематично, но это уже дало сведения о том, что Фёдор по каким-то причинам, но с опозданием ехал следом за Дазаем в сторону Японии.  Обо всем этом Дазай узнал из телеграмм, прибывших в Шанхай. Он посылал сообщения Куникиде, сообщая, о своем передвижении, неизвестно, были ли еще телеграммы, где они потерялись, но Куникида, видимо, смог прикинуть, куда все же лучше адресовать Дазаю в конечном итоге.   Сообщать Валентину о том, что Фёдор вероятно прибудет в Японию лишь через некоторое время после них, не стал, тем более что ничего точно не было известно, лишь догадки и гоняющийся следом за Достоевским Куникида. Валентин и без того стал сильно изводить себя тем, что сам напросился на возможную встречу, он многое опять успел в пути передумать и не знал, правильно ли поступил, и лишние ему мысли подкидывать было бы неверно. В Шанхае Дазай немного откровенно поговорил с Го Цзунси, полагая, что тот стал подушкой для слез, потому что Дазай видел, что они много разговаривали, к тому же Го Цзунси не уезжал к себе. Они сами остановились в доме, который Валентин уже много лет снимал в Шанхае, сейчас тут обитал Мишель. Очевидно было, что Го Цзунси ночевал в спальне Валентина, и явно не ради разговоров или притащенного вина дунтинчуньсэ, изготовленного по старинному рецепту сунской эпохи из желтого мандарина; но и говорить они могли о многом, помимо того, о чем знал Дазай. Го Цзунси не был многословен. Может, по причине того, что плохо знал Дазая, может, оберегал чужие секреты, да и отчасти вообще был тем, кто не болтает, но Дазаю все же заметил, что едва ли ошибается в том, что внутри его бывшего возлюбленного все еще полыхают чувства к человеку, который столь сильно обидел, и это надо было иметь в виду. Валентин переживал и лучше было ему знать не все. И теперь, когда у Дазая были дальнейшие планы здесь, в Японии, он серьезно задумался о том, как быть с Валентином. Его путь лежал в Осаку, где он не знал, сколько потратит времени, объявится ли Фёдор в этот момент, нет ли; грянет ли гром вообще с другой стороны, беспокоил вопрос, зачем Достоевский рисковал и возвращался в Россию, впрочем, Дазай ощущал, что с Фёдором просто уже что-то нехорошее творится; он так считать начал, когда обдумывал причины, побудившие его так поступить с Валентином, и пришел к выводу, что это точно было что-то вне здравого смысла. Что с ним, как он сейчас, в запале игры со всем миром – о чем он думает?  Так что верным и в каком-то смысле даже полезным для Валентина Дазай принял решение взять его с собой в Осаку. Возможно, еще и потому, что Дазаю хотелось теперь уже с ним поездить по своей стране и дать ему возможность отвлечься. Ну и Анго можно будет с собой взять. Тот, совсем тут загрустивший по все еще не забытой Марии Алексеевне, видел теперь в ее брате нить к ней, за которую можно хотя бы чуть-чуть подержаться.