Tempo di vortice, appassionato

Осака не просто так всплыла в мыслях Дазая. Еще в разговоре с Фукудзавой прозвучало, что некая женщина, якобы связанная с Одой, могла обитать в Кансае, что, конечно, не сужало территорию до Осаки, но был еще один момент. Дазай не мог не помнить тот важный факт, что сам Одасаку был родом из этого города.   Для Дазая это стало некоторым испытанием – поездки в японских поездах, при этом Валентин ему честно заметил, что к текущему времени, с момента, когда он впервые пережил путь из Киото до Токио, многое улучшилось, хотя сейчас испытывал чувство, будто и не был тут никогда. При этом не мог не отметить, что последний раз был в Японии, когда забирал отсюда Фёдора.  Дазай полагал, что Валентина может смутить их отъезд, но наоборот – он проявил энтузиазм, а еще Дазаю показалось, что просто не хотел оставаться один, без него, тем более что Анго согласился на предложение отправиться с ними, буквально тут же помчавшись решать вопрос с работой. Дазай много разговаривал со своим бывшим учителем, честно рассказав ему все, что пережил с момента исчезновения Оды, решив также не скрывать своих отношений с Чуей, чему Анго был удивлен, весь раскраснелся, заметив лишь, что, видно, сильно ошибся в своих суждениях, ведь он видел, как Дазай порой намеренно подыгрывал своему очарованию в общении с женщинами.  – Ну, дамы мне тоже симпатичны, но Чуя лучше, – расхохотался Дазая, заставляя Анго багроветь, но он лишь отмахнулся, намекая на то, что не лезет в личные дела.  Куда сильнее его все же потрясла история с Фукудзавой, о чем Дазай ему также поведал, оговорив это предварительно с Валентином; к тому же для Анго Фукудзава Юкити был куда более значимой фигурой, учитывая его влияние в японском правительстве, пусть сейчас уже и угасшее, но по-прежнему крепкое, учитывая растущий статус его детища, университета Кэйо.  – Дазай-кун, еще один серьезный тебе вопрос. Как ты собираешься вести себя с Фёдором, когда он все же объявится?  – Не знаю. Дать по башке, конечно, вариант, но в некотором смысле тоже бесполезный.  – Шутишь все.  – Я не могу тебе ответить, Анго.  Допытывать не было смысла. Правда Дазай все же заметил, что все эти вести о Достоевском весьма неприятно задели Анго. Он всегда относился к нему довольно ровно и не питал неприязни. По-своему сочувствовал, к тому же помнил его еще со времен в Хакодатэ.  Дазай частенько слышал от Одасаку всякие рассказы об Осаке, но его представление о ней со временем невольно потускнело, но в его образах она была чем-то архаичным. В действительности же оказалось, что он в чем-то угадал. Осака сильно разрослась и застроилась за последние лет так двадцать, но в отличие от Токио или Йокогамы не имела столь грандиозного уже в какой-то мере засилья западного влияния, и Дазай ощутил некий внутренний восторг, потому что в этом прежде невиданном городе он увидел что-то уж совсем из его раннего детства, из мест, где он родился, пусть была совсем иная часть Японии, но у него не было уже достоверных о ней ассоциаций, лишь обрывки, и они удачно наложились на Осаку.  Приехав, они первым делом отправились подыскать себе проживание на несколько дней, наняв рикш, которые повезли их в самую гущу города. Анго бывал ранее в Осаке и поэтому быстро сориентировался в поиске жилья, предложив остановиться в доме одной пожилой пары, что сдавала комнаты в своем старом большом доме. Предложение было рассмотрено, место проживания изучено, хотя Дазай, не желая мотаться куда-то еще, сходу сказал, что его все устраивает, тем боле что придираться в самом деле было бессмысленно, ибо им предложили весьма чистые комнаты с обедами и даже походами в онсэн, где можно было сказать, что ты от супругов Исида и значительно уменьшить цену.   Обустроившись, они решили, что с дороги надо отдохнуть, что, однако, подразумевало под собой прогулку, и, наняв опять рикш, они отправились в квартал Дотонбори. Дазай с самого своего приезда в Японию еще не успел найти себе повода облачиться в кимоно, по сложившейся привычке одеваясь на европейский манер, но Валентин, любящий все эти восточные наряды, уговорил его перед отъездом прикупить себе местной одежды, и Дазай был обряжен теперь в то, что некогда ему было куда привычнее. В его гардеробе дома по-прежнему хранилось кимоно, но смешно было бы пытаться теперь натянуть его на себя, вымахавшего, да и просто отвык; и в зеркало он на себя смотрел, как на нечто диковинное, но вполне себе восхищающее. Валентин смеялся, пока он позировал, решив еще и поизображать уличных актеров, даже прочитал несколько монологов по памяти из старых текстов, что заставлял когда-то учить Анго. Все это выглядело забавно, а еще в какой-то степени приятно. Дазай, несмотря на то, что ему еще в очень многом предстояло разобраться, позволил себе слегка расслабиться, повалять дурака, как он это делал в детстве.  – Ты очень красивый в этой одежде, – заметил ему Валентин.  – Тебе тоже идет, – Дазай разглядывал и его, облаченного.   Валентин так и поехал. Нахлобучил себе на голову шляпу и теперь даже особо не выделялся и не привлекал лишнее внимание.  Дазай оглянулся на него, когда они пересекли мост Эбисубаси и ехали мимо Дотонбори Гоза. Так называли здесь пять ведущих театров бунраку, Валентин в каком-то почти детском восхищении вертел головой, рассматривая деревянные строения, возможно, все же не поражающие его чем-то причудливым, глаз его давно привык к подобного рода архитектуре, тут скорее действовало то, как менялась последнее время вокруг них обстановка. Мрачный Петербург, дом призрения, Мюнхен, путешествие морем, родной для него Шанхай, и теперь он был в Осаке, приятно расшевеленной весенним солнцем. Сакура еще не успела зацвести, но и без нее хватало особой эстетики из этих мнущих друг другу бока домов, внутри которых скрывались театры, лавки, чайные домики, ресторанчики; огромные толпы народу, снующие по своим делам, лодочки, мелькавшие в водах канала – вот какая жизнь!  Валентин сам предпочел далее осматривать город пешком, и едва ли кто возражал. Дазая в тот момент трогало особо щемящее чувство от мысли, что все эти места знакомы Одасаку, пусть он давно покинул родной город, да еще и так случилось, что поездка сюда его была последней, а далее грянул гром. Много всякого странного испытывал Дазай, буквально вслушиваясь в пространство вокруг себя, будто вспоминая язык, который он не забывал, но сейчас, здесь, он улавливал что-то из того особенного, что было ему дорого в речи Одасаку и столь давно уже его ухом не улавливалось, и Дазай даже был не против, когда в ресторанчике к ним подсели двое местных мужчин, искавших, видимо, компанию, с кем еще выпить. Оказалось, что оба были актерами, с особым юмором, который Дазай на самом деле с трудом умудрялся переводить Валентину, в итоге бросив эту затею, потому что после сакэ суть всех разговоров уже была не важна, к тому же один из их новых знакомых оказался неплох в китайском, правда не разговорном, но это не помешало ему пытаться общаться лично с иностранным гостем.  Дазай не был сильно пьян, когда они вернулись; развеселившийся было в ресторане Валентин на обратной дороге почему-то снова ударился в накатившую слабую меланхолию: Дазай всегда поражался этому порой странному чувству, когда ты проводишь весело время, а затем все заканчивается, и ощущение, словно закончилось навсегда и остается вспоминать лишь что-то щемящее и грустно-реальное. У него просто что-то похожее сидело внутри, но Валентин, может, еще и из-за алкоголя, ощущал себя куда более понурым, но едва они приехали, он отмахнулся, поцеловал Дазая в лоб и сообщил, что идет спать, махнув рукой на предупреждение о том, что Дазай с утра собирался заняться делами. Анго еще посидел с ним какое-то время, но его слегка мутило от выпитого, и он тоже оставил Дазая одного, а тот, несмотря на сонливость, обратился к своим записям. Он не знал точный адрес Одасаку, но точно помнил, что местечко само, где он родился, называлось Икутамамаэ. Самым простым решением было приехать туда и поспрашивать местных, проживает ли там еще кто из семьи Ода и могут ли они знать что-то о женщине по имени Одзаки Коё.  Утром перед уходом Дазай все же заглянул к Валентину, тот уже не спал, он перечитывал прихваченную из Шанхая книгу на китайском – «Сон в красном тереме». Лу Сунлин называл эту книгу развратной и откровенно рекомендовал всегда к прочтению, коварно ухмыляясь. Дазай мельком подумал, что надо бы выпросить ее у Валентина, пока тот ее окончательно не домучил – издание и без того было неновое.  – Уже уходишь? – Валентин сел поудобнее, вытянув ноги и слегка прогнувшись вперед, чтобы размять спину. – Не будешь с нами завтракать?  – В городе что-нибудь съем. Как себя чувствуешь?  – О, ты знаешь, мне здесь нравится, – Валентин это сказал без придыхания и лишних восторгов, что как раз прозвучало куда более искренно. – Чем-то и Шанхай напоминает. Может, мне уж совсем в Японию перебраться? Подучу язык. Только не знаю, что я тут делать буду, – он засмеялся. Последнее время тема того, что будет делать Валентин дальше, где жить, была особо неловкой. Дазай видел, что тот с особо грустью думает о том, что не сможет вернуться в Россию в ближайшее время, но и быть в ином месте… Единственным таким местом он видел Шанхай, но Дазай чувствовал: больно дорого Валентин хочет приобрести свой покой. Раньше он мог жить в Китае и вернуться в любой момент, а теперь его это пугало. Только в Японии он едва ли все же захочет жить постоянно, впрочем, Йокогама или Токио вполне приспособлены для жизни иностранцев, если только не считать растущие националистические настроения, на которые немного грустно намекал Анго.   – Не хандри. Вернусь, поедем смотреть эту башню пятиэтажную, – сказал Дазай. Вчера они мельком видели это занятное строение издалека, про которое поподробнее уже рассказали вчерашние знакомые. Панорамная деревянная башня Тёбокаку или как ее еще прозвали «Минами но Гокаи», появилась здесь в июле 1888 года. Место привлекало много людей, Дазая лично привлекла перспектива посмотреть на город с высоты.  – Ничего, что ты идешь один?   – Я бы взял тебя с собой, но, боюсь, ты можешь смутить местных, – на эту фразу Валентин понимающе хмыкнул, а Дазай еще хитро добавил: – Вдруг кто-то засмотрится, влюбится…  – Придумаешь тоже. Ладно, иди. От меня все равно толку никакого. Надеюсь, ты вернешься с хорошими новостями.  Дазай кивнул ему и отправился на улицу искать рикшу, которые, впрочем, сами были готовы его найти. Ехать было не особо близко, но Дазай даже был рад и денег не было жаль. Погода была ужасно приятной: свежо, но это была истинно весенняя свежесть, и до Дазая только сейчас стало доходить, что все его приключения тогда, тринадцать лет назад, начались именно в марте. Он вспомнил Хакодатэ в это время, и воспоминания даже ничем таким странным не отдались. Скорее наоборот. Что-то такое нежное и спокойное было в ощущениях, встреча с Фёдором – их дружба зарождалась, и Дазай тогда не ощущал в ней ничего разрушительного, что потом заполнило его сердце. Только вот он подозревал, что сердце Фёдора уже было заполнено, но их встреча отсрочила момента взрыва, однако затем, когда они опять свиделись, могла все ускорить. Стрельнуло страшным сожалением и желанием оправдать все дурные поступки Фёдора, что еще больнее сдавило. Стараясь уйти от этих мыслей, Дазай вспоминал Чую в то время, все еще ужасно жалея, что он не с ним сейчас и мысленно составляя список, куда они направятся, и он очень хотел бы приехать в Осаку уже вместе с ним, осмотреть город уже без всяких важных дел, просто побыть вместе, в покое.  – Прибыли! – крикнул рикша задумавшемуся Дазаю, который немного рассеянно оглядел местность из множества по большей части невысоких типичных домиков с хозяйством.  Он заплатил рикше за услуги и попытался для начала просто оглядеться. Здесь были и дома покрупнее. Дазай отправился сначала просто на разведку, осмотреться; местные жители уже бродили туда-сюда, погруженные в свои повседневные дела, примечая в нем чужака, но лишь поглядывая пока что на него. К Дазаю привязалась какая-то собачонка, что его напрягло, но она не проявляла недружелюбия, так и бродила за ним, пока ее не окликнул какой-то мужчина, только она и не подумала отстать, и тогда мужчина сам пошел за ней. Собачонка подпрыгивала, слегка хватая Дазая за руки, может, думая, что у него что-то есть вкусное, но вроде бы и руки его ничем не пахли. Собака была все же уведена хозяином, который стал извиняться за приставучую животинку, и Дазай между делом решился спросить, не обитает ли здесь семейство Ода.  – А вон их дом, – махнул он рукой чуть дальше по улице, где виднелось более массивное двухэтажное строение, на которое Дазай уже сам поглядывал, памятуя рассказы Одасаку.  – Сами-то они там живут?  – А чего ж не жить. Одни помирают, другие живут.  Дазай кивнул, поспешив сразу к указанному дому. Внутри у него очень глубоко была запрятана слабая надежда на то, что Одасаку мог бы все это время скрываться дома, но сам сознавал, что это было бы для него слишком опасно. Но уже будет хорошо, если ему удастся здесь что-то узнать, а заодно спросить об этой женщине, которая по какой-то причине с ним оказалась связана.  Дазай подходил в тот момент, когда из ворот дома показался мужчина с девчушкой лет восьми, судя по их краткому диалогу – она должна была отнести обед брату в школу, ее строго наставляли никуда по пути на сворачивать и сразу вернуться. Девочка кивала, но было такое ощущение, что натура она весьма мечтательная и сейчас толком даже не слышит наставлений, разглядывая высокие облака. До брата дойдет, а вот по пути уж точно куда-нибудь свернет не туда.  – Чтоб сразу домой, Томо-тян! – крикнул мужчина, мрачно выдохнув: он тоже понимал, что быстро ждать ее не стоит. Он еще ранее заметил Дазая и теперь сразу же повернулся к нему. – Доброго утречка! Помочь чем? Потерялись, что ли?  Дазай хмыкнул. Сразу потерялся – чего потерялся-то? Но тон голоса мужчины был дружелюбный, Дазай решил не вилять.  – Ода-сан?  – Ода Тоору, – поклонился он. – Если вы к брату жены, то он на источниках Киносаки, будет оттуда нескоро. Если вы к моему тестю, то, наверное, он уже проснулся. Или же ко мне? Вы?  – Простите, – Дазай несколько раз отвесил поклон. – Меня зовут Дазай Осаму. Возможно, вам это покажется несколько странным… Я друг Оды Сакуноскэ.  Ода Тоору-сан заметно вздрогнул, заволновался и поманил его в дом, чуть ли не втолкнув за ворота.  – Проходите, проходите, – подпихивал он его и не переставал кланяться, пытаясь как будто извиниться за такое резкое гостеприимство. – Аккуратней тут, кто ведра не убрал? Ладно, потом. О-Мицу! О-Мицу!  В довольно просторном дворе, весьма ухоженном, если не считать действительно разбросанных под ногами ведер, помимо главного дома виднелось несколько небольших строений хозяйственного типа, они были скрыты пышными кустами камелий и только набирающими цвет сакурами, и откуда-то оттуда показалась женщина, поправляя на ходу развязавшуюся ленту тасуки и слегка растрепанные волосы. Гремя гэта, она поспешила к зовущему ее мужчине, при этом смутившись гостя.  – О-Мицу, тут в нам господин пожаловал, Дазай Осаму-сан. Говорит, что к брату твоему двоюродному.  Она вылупилась на Дазая, иначе не скажешь, переглянулась, видимо, с мужем, но так ничего и не сказала, из-за чего он слегка одернул ее.   – О-Мицу, что ты замерла?  – Ах… Просто… Идемте, – она поклонилась. – Идемте!  Дазай проследовал за ней в дом, Ода-сан шел следом. Дазай, оказавшись внутри, быстро, при этом уже заранее пребывая в легком благоговении, окинул жилое пространство взглядом. Строение было внушительное на самом деле, явно рассчитанное на немаленькую семью. Его проводили в большую комнату и попросили обождать, а вскоре уже О-Мицу появилась с пожилым мужчиной, который, как выяснилось, Одасаку приходился дядей. Вид у него было очень худосочный, хотя двигался он сам, дергаясь при попытках дочери помочь ему. Завидев Дазая, он тут же разразился потоком слов, только вот Дазай, к своему некоторому смятению, почти не смог ничего разобрать, и даже не из-за тонкостей местного диалекта, а просто отсутствия зубов у дедули. Он немного испуганно метнул взгляд в сторону О-Мицу и ее мужа, устроившегося здесь же. Младший Ода-сан и вызвался помочь.  – Дазай-сан, вы, если говорите, что являетесь другом Сакуноскэ, то наверняка знаете, что тут он не появлялся уже много лет.  – Определенно, – Дазай слегка сник от таких слов. – Я бы и хотел его найти.  – Откуда вы можете его знать?  – Я ребенком жил в доме Мори Огая, – Дазай не знал, мог ли он выдать всю историю, поэтому как можно кратко рассказал о себе, а далее уже попытался узнать, знают ли они что-то об Одасаку.  Слушавший его очень внимательно дедуля, снова разразился потоком речи, из которой Дазай, однако, смог уловить, что Ода здесь с момента его обвинения никогда не был, но они ни за что тут не верят в его виновность, и вообще! Уверены и точно знают, что он не виноват.  – Мне известно, что он жив, – негромко вставил Дазай, наблюдая за их реакцией. И увидел. Они тоже об этом знали! Честно говоря, этого он больше всего и боялся: что от этих людей, если их встретит, узнает что-то такое, что его расстроит, что Фукудзава ошибся, но теперь видел, что они в курсе судьбы своего родственника. – Я хотел бы помочь ему, найти его… Мне известно, что в его судьбе принимает участие некая женщина, Одзаки Коё-сан…  – Ох, вы так много знаете, Дазай-сан! – удивилась О-Мицу, взяв своего отца за руку. – Может, вы тогда и знаете, где мой брат был все это время?  – Он вынужден был скрываться в Китае.  – Вынужден, – с горечью произнесла она. – Кто бы знал, что он пережил в это время, когда мы его мысленно все похоронили. А затем и мать его схоронили.   Дазай был в смущении, когда к ее причитаниям присоединился и дедуля. Они с гневом, направленным как будто на Дазая, начали говорить о невзгодах, павших на семью, на их Сакуноскэ, злились на полицию, особо гневались на всех, кто приходил спрашивать о нем, особенно изливали злобу на таковых из столицы, всяких мутных личностей, при этом то и дело обращаясь к Дазаю так, словно он и представить себе ничего не мог, а к ним пришел за какими-то ответами, на которые не имеет права. Сначала было неловко вообще, что он их потревожил, но затем Дазай решил, что так дело не пойдет.  – Я прошу прощения, – он поднялся с колен и каждому тут поклонился, при этом зыркнув на дедулю, которого уже вообще в меньшей степени стал слушать, ибо не мог разбирать его речь. – Мне кажется, у нас произошло какое-то недопониманием, и я явился в ваш дом не просто поговорить об Оде, я прекрасно знаю, в каком он положении, я виделся с ним все эти годы несколько раз, – Дазай не стал упоминать, что был в Париже в тот момент, когда Оду арестовали, чтобы еще больше их не провоцировать, – я намеренно прибыл в Японию из России, чтобы во всем разобраться и у меня есть средства, которые могут помочь его оправданию, однако мне неизвестно, где он сейчас находится, при этом судьба волнует его, не меньше вашего. Я ищу также женщину, Одзаки Коё, которая имеет некоторое к нему отношение, если вам что-то известно, прошу вас помочь, хотя принуждать к подобному даже не смею. Буду хотя бы рад знать даже то, что вам известна его судьба, что он жив, и это уже будет прекрасно, – Дазай снова поклонился, решив, что мог показаться все же грубым, будучи обескураженным тем, как они сами на него набросились, хотя он и не судил.  О-Мицу что-то было заговорила, но муж ее прервал.  – Дазай-сан! – он приблизился к нему. – Мне кажется, мои родные что-то не так поняли, простите. Здесь столько раз появлялись люди ранее, пытавшиеся его отыскать. И с недобрыми намерениями по большей части, вынюхивали то и дело. Особенно еще тогда, тринадцать лет назад. – Ода-сан, мой тесть, очень злобно реагирует на всех, а вас просто не понял. О-Мицу, и ее не судите строго. Тяжело тут всем последнее время, мы лишь хотим покоя…  – Зачем ты это рассказываешь, Тоору-сан, – возмутилась О-Мицу, но больше с досадой. – Никому ничего нельзя говорить!  Это же и поддакнул старик, и Дазай окончательно понял, что он у них вызывал подозрение, как некий друг Одасаку, возможно, в силу своего еще для них юного возраста, а сам Ода едва ли особо рассказывал о своей дружбе с ребенком в доме, где работал. С другой стороны, видно было, что их распирало любопытство от того, что им мог рассказать Дазай, так как сами они, по-видимому, лишь знали, что он жив и тем довольствовались сейчас, а еще он видел все же, как у О-Мицу загорелись глаза, когда он сказал, что желает помочь.   – Нам вам нечего подсказать, Дазай-сан, – на миг расстроил его Ода Тоору, – но что касается Одзаки Коё-сан… – он переглянулся с женой, и та вдруг кивнула. – Она скоро будет в Осаке, и мы сообщим, что вы приходили. Сюда не приходите больше, к тому же она здесь и не живет. Вы еще долго в наших краях оставаться намерены?  – Сколько потребуется.  – Тогда, если Одзаки-сан посчитает необходимым, она сама с вами свяжется. Но сюда не приходите.  Дазай сглотнул. И решил еще кое-что спросить:  – Я могу ей оставить послание, чтобы вы передали?  Возражений не последовало.  Дазай нацарапал небольшую записку, где упомянул о том, откуда знает Оду, кто такой, где был все это время и о том, что имел определенного рода разговоры с Фукудзавой, чтобы ей тоже было понятно о том, что он может знать; после Дазай, вежливо распрощавшись, но ощущая внутри какой-то неприятный осадок, покинул дом своего друга, даже не успев еще раз оглядеться. Провожавший его Ода Тоору-сан извинился, попытался даже оправдаться за жену и тестя, рассказал, что от семьи остался бездетный и больной старший сын да эти двое, а сам он их очень дальний родственник, не мог бросить, вот и взял О-Мицу в жены, войдя в ее семью, как того затребовал тесть. Напоследок опять извинился и попросил сделать все, как уговорились. Значит, сюда более не приходить.  Дазай оказался в полной растерянности, не зная, передадут ли его записку этой Одзаки, как вообще они дальше себя поведут, и сколько ему потребуется ждать. Невольно начинал думать о том, что Фёдор тоже уже успеет оказаться в Японии, если уже не здесь, не так уж сильно он отставал, учитывая, что они сами порой делали небольшие остановки в порту, а также задержались еще в Шанхае. Впрочем, Дазай и так понимал, что быстро дела не решатся, пусть он и желал обратного, просто чтобы облегчить уже свое сердце, увидеть Оду и затем вернуться к Чуе, если тот позволит. Иногда у него проскальзывала мысль выписать его самого сюда, но он не знал, стоит ли в самом деле так поступить.  Он осмотрел еще раз мельком дом Оды, потоптался рядом, а потом все же ушел, боясь, что за ним могут наблюдать, выискивая в нем недобрые намерения. Он не особо горел желанием возвращаться в дом, где они временно остановились, что-то жутко щемило, и потому побрел по дороге, решив просто побыть немного в тех местах, где вырос его друг.  Так и бредя себе тихо, Дазай приметил вдалеке пятиярусную пагоду какого-то храма. До нее, по расчетам, потребуется минут пятнадцать пешком. Можно было бы нанять рикшу, но он решил именно прогуляться в ту сторону, просто посмотреть, что там было такое массивное, судя по всему. Дазай не спеша побрел, приметив вдалеке еще и башню, на которую они вместе все думали сходить, мельком подумав о том, что Осака перед его глазами гораздо сильнее отличается от той, какой видел ее последний раз Одасаку, и от этой мысли стало дичайше грустно. Дазай, ощущая снова то гадкое чувство, что пытало его с момента ареста Оды в Париже, брел по улицам, больше уже смотря себе под ноги, к тому же он только-только стал привыкать снова ходить в гэта, что требовало от него внимания к своим движениям. Он и пытался на то отвлечься, на самое простое – следить за ногами, чтобы не дать себе расстраиваться в момент, когда он вроде бы победил внутри этот сгусток черного сожаления, а после встречи с семьей Оды как будто снова что-то пошло не так, хотя он рассчитывал на иное, и в то же время понимал его родных. Прогулка превратилась в томление собственными мыслями, Осаму даже разозлился сам на себя, но затем заметил, что он пришел к месту, которое выбрал себе ориентиром, обнаружив, что оказался на территории старинного буддийского храма Ситэнно-дзи, возникшего здесь еще в период Асука.   С момента возвращения в Японию, Дазаю как-то еще не довелось особо побывать в местах религиозных, да и не тянуло. Он отвык от всего этого, от обрядов, от смыслов. Анго, отдать ему должное, всегда все это имел в теме своих уроков, рассказывал о разных школах, традициях, но все это звучало вдали от самих предметов рассказа, все это превращалось в нечто абстрактное, о чем интересно послушать, но потом все же забыть, к тому же никто никогда и не требовал жесткой веры в это. Дазай никогда не тянулся к религии, не имея просто внутреннего позыва, при этом иногда с неподдельным трепетом внимая тем людям, которые искали или уже нашли его в себе. Это казалось ему чем-то особо личным и потому он не смел выносить свои суждения. Сожалеть о своих чувствах у него не было повода, и сейчас он просто с каким-то даже детским любопытством принялся оглядываться.  Минув галерею, где, к некоторому своему удивлению, никого даже не встретил, он оказался прямо перед огромного размером центральным строением, Кондо, Золотым залом, возле которого как раз и высилась пагода, что его сюда привела. Ощущение величия постройки произвело что-то вроде восторга, Дазай ощущал себя странно, пока стоял, задрав голову. Мимо кто-то прошел, но он даже не обратил внимания. Все ходил, рассматривал. Пока вдруг не решился зайти. Заходил с волнующим, но уже не таким нервным трепетом, скорее просто с удивлением к самому себе, к тому, что некогда это было частью его жизни, и у него это никто не отбирал ведь. Смутно, очень смутно он мог помнить, как бывал с родителями еще в подобных местах, но сейчас и правда не уверен был, что все это придумывает себе, слишком был мал, слишком все изменилось, и то, кажется, были маленькие синтоистские храмы, атрибуты одного и другого путались в детской памяти… и мама уже совсем не помнилась так, как раньше, лишь нежная боль от ее потери, но уже не так сильно пропитанная сожалением от того, что он остался один, потому что он уже и не помнил себя одного, все время был кто-то рядом. Начиная с Одасаку.  Дазай с самыми легкими мыслями в этот момент испытывал вполне ясное желание иметь в себе хотя бы каплю какой-то духовной силы. Он слишком много истратил всего себя, сам того не понимая, ошибался, и спотыкался, вредил себе и окружающим. Нужно было что-то еще, просто, для движения дальше. Просветления. Был ли этот душевный порыв или интерес связан с мыслью о том, что Одасаку здесь мог бывать когда-то, Дазай не мог бы определить. Он вдыхал какие-то странные ароматы вокруг, потом вышел снова на солнце и скрылся от него под галереей, усевшись прямо на землю и радуясь, что тут сейчас мало людей, и они особо не обращают на него внимание. Много чего передумал в этой успокаивающей тени, в итоге тихо побрел обратно, решив по пути где-нибудь дальше перекусить и поймать рикшу, чтобы отвез его обратно, его уже, наверное, потеряли.  Он принял решение, что если в ближайшие несколько дней Одзаки-сан не выйдет на него, если ничего не случится, он снова пойдет в дом семьи Ода, пусть они будут недовольны, но он хочет пользоваться любой возможностью помочь другу, особенно теперь, когда он здесь и имеет возможности, и не время предаваться более горю.  Дазаю не пришлось идти снова на таран. Буквально через два дня, с момента его не совсем удачно похода, ему было передано послание от Одзаки-сан с назначением встречи завтрашним днем в квартале Танимати, где надо было найти дом вдовы некоего Татэкавы. Дазай, право, не ожидал, что в самом деле все так сложится, сразу себе придумал, что это какой-то подвох, из-за чего Валентин над ним даже посмеялся.  – Солнце мое, ты слишком мнительным становишься.  Дазай не стал говорить, что после общения с Фёдором и не таким станешь, но вечером позволил себя утащить в чайный домик, где алкоголь немного расслабил его, и спал он даже хорошо, а днем следующим вышел чуть раньше из-за волнения, решив прогуляться, осмотреть издалека то, что осталось от местного замка, где был вроде как устроен артиллерийский арсенал императорской армии, а после уже побрел искать дом этой вдовы, стараясь не давать своей фантазии буйно разыграться на тему, что еще такого странного его ждет впереди.  Поиски ему проблем не доставили, в округе, судя по всему хорошо знали пожилую женщину, тут же четко направляя в нужную сторону, и Дазай даже снова ударился во мнительность – неужто порой и так легко все бывает? Впрочем, найти нужное место, это даже меньше, чем полдела. В доме, весьма типичном на вид, куда меньше, чем тот, где жил Одасаку, его уже ожидали. Слуга проводил его, сказав обождать.  Дазай пристроился на татами, озираясь по сторонам, сёдзи были немного приоткрыты, но за ними была лишь стена соседнего дома.  – Дазай-кун?  Он видел, что кто-то вошел в комнату, но будто намеренно не сразу обратил внимание, и только уже на голос он повернул голову, всмотревшись жадно в женщину, которой по виду было немного за сорок, но при этом выглядела она очень даже привлекательно, однако Дазай читал в ней что-то такое, что подсказывало ему, что это не типичного вида домашняя жена и мать; она была скромно одета, но как будто намеренно, чтобы что-то такое не выдать в себе. Впрочем, Дазай быстро решил, что это ему все примерещилось и он просто ошибся, не собираясь делать какие-то суждения. Она странно улыбалась ему, словно рада была видеть здесь. Он поднялся, и в этот момент следом за ней вошла совсем молоденькая девушка с подносом.  – Добрый день, Дазай-кун. Не возражаешь, я приготовлю тебе чай? Без изысканных церемоний правда.  – Добрый день, – Дазай был слегка сбит столку таким началом, но против чая не стал возражать и молчал, наблюдая за ней, соображая, к чему здесь эта демонстрация намека на чайную церемонию. Он уселся в позу сэйдза, но привычки к ней у него не было, и надолго Дазая не хватило. Он неотрывно следил. У него мелькнуло в голове, что эта женщина могла быть гейшей, может быть, но затем он засомневался. Чай ему был подан в глубокой пиале, Дазай с поклоном принял ее и сделал глоток, мысленно попытавшись оценить. Очень терпко.  – Вкусно?  – Вкуснее, чем в месте, где мы живем, но я не жалуюсь.  – Я давно не практиковалась. Хотела тебя угостить в честь знакомства, – она села напротив него возле столика. Внимательно всматривалась, что не по себе стало. Что она так в нем пристально ищет?  – Одзаки Коё-сан? Я просто хочу уточнить, – вдруг рассмеялся он.  – Верно. Но, наверное, для тебя я прежде внесу ясность, тогда ты многое поймешь. Хоо Хисако. Мое настоящее имя.  Дазай поперхнулся. Чай пошел через нос, и он только и успел, что прикрыться рукавом кимоно, но тут же раскашлялся, что аж позвоночник и ребра заломило, а Одзаки-сан, или кто она там была, принялась спасать его, бедного, при этом весело заявив:  – Ох, кажется, чай в таком случае лучше было бы после подавать.  – Ага, имейте в виду, – выдавил Дазай, все еще кашляя. Его отпустило через пару минут, но он все равно еще слегка давился от спазмов в горле. – Вы… Сестра Одасаку? Ода Хисако?! Серьезно?  – Тсс… Не кричи! – она нахмурилась, но как будто в шутку. – Тут все слышно, стоит лишь мимо пройти. Лучше зови меня именем, которое прежде узнал. Я так сильно тебя поразила?  – Еще бы! Одасаку мне рассказывал о вас. Вас считали погибшей.  – Считали. Вот именно.  – Одасаку о вас ничего не знал. Пытался узнать… Мори-сан! Он! – Дазай задыхался, не зная, как себя вести, с чего начать, да еще в носу теперь свербело ужасно! Он сбился с толку и взглянул на нее, словно прося о помощи.  – Я это все знаю. От брата же и знаю.  – Где он?  – Пока что далеко отсюда. Но я надеюсь, что скоро это закончится.   – Я смогу его увидеть? Я хочу съездить к нему! – Дазай подскочил с места, но тут же без сил снова опустился на татами. У него аж голова закружилась, а в виски ударил неприятный пульс.  – Я пока не знаю насчет встречи с ним. Хотя он и сам бы хотел тебя увидеть, – она улыбнулась. – О, я уже много о тебе знаю. Так что поверь, не сомневалась ни капли относительно того, чтобы увидеться с тобой, когда узнала, что ты меня искал. Сакуноскэ сейчас на территории Макао, хотя не считаю это отличным местом для укрытия. Я бы с радостью вернула его домой, но здесь есть люди, которые все еще желают якобы справедливости, надеясь политически привлечь к себе внимание на деле убийства Мори и мнимой причастности моего брата; ему здесь не будет безопасно, пока все не разъяснится, чего я давно пытаюсь добиться.  – Что с ним случилось? Как вы вообще нашли его, где вы были все это время? А Фукудзава? Вы с ним вели переговоры. Вы что-то знаете о нем?  – У меня тоже к тебе есть вопросы, Дазай-кун, вижу, как ты взволнован, но пей чай, он успокоит. Поможет собраться с мыслями. А я от тебя утаивать ничего не собираюсь. Даже рада, что друг брата здесь.  Дазай был смущен и обрадован ее словами. Он мог сделать выводы о том, что Одасаку с ней много говорил о нем, что приятно отдалось в сердце.  – Расскажите сначала про Одасаку. Я знаю ту часть до Гонконга, где Куникида Доппо, везший его из Франции, невольно с ним вынужден был расстаться. Хотя тоже не уверен, насколько точно он мне все передал.  – Мой несчастный брат тогда оказался менее удачлив, чем в момент, когда спасался первый раз от Жида, оказавшись в Хакодатэ, насколько я помню вашу общую историю. В Гонконге он тоже скрылся, где не без риска для жизни оставался некоторое время, а затем был арестован британцами.  – Серьезно? – Дазай вздрогнул, хотя уже понимал, что зря.   – Чем это тебя удивляет?  – Да нет… Просто… Они могли бы выдать его, ведь могли же знать о том, что разыскивается японский подданный.  – Может быть. Но скорее всего они не придали тогда значения каким-то там поискам японской стороны, а мой брат имел достаточно ума, чтобы хотя бы попытаться выдать себя за китайца и хотя бы отвести от себя часть подозрений. У него не было документов и потому его отправили в тюрьму, где он провел несколько месяцев, причем на него то и дело пытались повесить то или иное преступление, совершенное кем-то из местных, вплоть до самого абсурда. Там брат, учитывая условия содержания, сильно заболел и был, благо что, отправлен в китайский госпиталь, где уж не знаю, какие силы не дали ему покинуть этот свет, но он сам говорил, что был уже к тому готов. Смешно, что пока он там валялся более двух месяцев, за ним перестали столь пристально следить, не желая возиться с помирающим заключенным, так что сбегать без последствий он мог на все четыре стороны, да только ли далеко уйдет ослабленный болезнью человек без денег и документов? Он говорил мне, что хотел попытаться добраться до Шанхая, где у него были знакомые, но как бы он это сделал?  Дазай поднялся с места. Слушать такое – слишком он нервничал.  – Позволь я немного прежде расскажу о себе, Дазай-кун.  Он обернулся к ней. Кивнул, скрестив руки на груди.   – Ты, как я понимаю, знаешь о том, как судьба меня свела с Мори?  – Вы попали к нему после гибели вашего мужа.  – Не просто гибели мужа, всего клана Хоо. Да, все просто и прозаично. Меня забрали трофеем, и не буду скрывать, даже будучи трофеем, у меня хватало смелости на попытку бороться с ним. Он держал меня при себе, плевав на призывы моей семьи вернуть меня им, а я тем временем додумалась связаться с людьми, некогда бывшими в единстве с кланом Хоо, воззвать к их помощи, к тому же я знала, что не всех их смела война, кое-кто смог выбить себе важный пост. Я пыталась отправить им письма и была в том уличена. Он думал, напугать меня, на первый раз простил, на второй раз угрожал. Я думала, убьет, ну, или изувечит. А он сделал иначе. Он просто удалил меня из Токио, устроив поджог своего дома там. Не стоит думать, что дело было только во мне. Я знаю, что сжигался не дом, а некоторые улики, которые бы могли свидетельствовать о преступлениях Мори. А еще там в огне был сожжен труп человека, который некогда был правой его рукой, но на самом деле намеревался воспользоваться случаем и занять его место. Мори был слишком хитер, чтобы такой простак обманул его. Я не могу знать, были ли еще жертвы. Помимо меня самой, разумеется. Как потом сказали моей семье. Я же сама была удалена из столицы тайно. Сначала меня отправили в какую-то деревушку, я до сих пор точно не знаю, что это были за места, скрывали насильно некоторое время, пока не перевезли, ты удивишься, поближе к Йокогаме. На побережье, в Нэгиси. Еще в шестидесятых туда была проложена дорога из Яматэ, так что удобно было добираться. Там был обустроен целый дом, где я жила все это время заложницей, а он периодически ко мне наведывался, правда, со временем совсем охладев и оставив меня там просто жить взаперти. Я открою тебе тайну, Дазай-кун, не говори Сакуноскэ. Я несколько раз там пыталась утопиться. Даже не потому, что мне было плохо. Я любила своего мужа, Дазай-кун. Он был где-то грубый, где-то невежественный человек, знавший лишь военное дело, интересовался лишь политикой, но за наш короткий срок вместе он ни разу не обидел меня. Наоборот. Он очень старался быть со мной добрым. Я это ценила, – она замолчала. Дазай тактично ждал. Он сейчас был крепко уверен в том, что она слишком ярко вспомнила своего покойного супруга и силилась отогнать эти соленые воспоминания. В итоге сумев взять себя в руки. – Мне было мерзко, что он, Мори, полагал, что, пользуясь мной, чернит честь семьи Хоо. Он и сам мне стал намекать на то. Я в те времена не была такой, какая я сейчас. Я думала о том, чтобы убить его, но руки дрожали, я не могла так легко решиться, проще было себя убить. Но мне не дали. Он даже этим меня оскорбил, ведь он знал. И притворно жалел меня. И не забывал угрожать тем, что и до семьи Ода доберется, если я не угомонюсь. Некому было заступиться. Я пыталась сбежать, и одни раз он сильно разозлился, решив уже от меня избавиться. Обрадовалась – думала, убьет наконец-то. А он заслал меня просто подальше. Но так жестоко – поближе к родному дому. В Кобе. Место, имеющее название Фурухара. Сосредоточение чайных домов, ресторанов, борделей и комнаток для встреч. Вот, куда он заточил меня. Снова. Не меня унизить, а семью, которую он давно желал растоптать, и ему было мало того, что он уже сделал, хотелось изощренности. Что мне было делать? Не имея ничего, находясь под постоянным надзором, я там осталась. С тех пор вот и имя даже ношу то, что тебе было изначально известно. И, пусть мне должно быть за то стыдно, но я вдруг осознала, что от него-то я избавилась. Пусть мне все вокруг было противно, но зато от него избавилась. А потом я узнала, что он убит! Недолго только ликовала. Я не читала газет, не было у меня такой привычки. А от одного из посетителей случайно узнала сплетни, выяснив, что убийцей-то назначен мой брат! Представляешь, я даже сначала подумала, что он сглупил и что-то такое сделал из-за меня. Сначала это взбурлило в крови радостью, но потом я ужаснулась. А затем узнала, что обо мне речи не идет, зато была тьма разговоров про эти несчастные хризантемы, которые Мори еще в самом начале у меня отобрал, а я даже не вспоминала о них. Я скажу тебе честно, я не знала, мог ли Сакуноскэ что-то такое сделать. Я ведь и не знала, что он работал на него. И я с трудом представлял, кем вырос мой брат, способен ли он на подобное. Когда стало известно, что он скрылся, что его так и не нашли, я решила, что оно и к лучшему. Моя казенная жизнь в Кобе продолжалась, я все больше обрастала стыдом, что не позволил бы мне представить перед родными; выбраться из этого порочного круга я не могла до тех пор, пока я сама не начала заправлять частью домов, заимев с этого приличный заработок, а еще связи. Причем среди иностранцев тоже. К моменту, когда я узнала о том, что мой брат был якобы разоблачен во время его перевозки из Гонконга, что он скрывался все это время под другим именем, я уже была вполне себе самостоятельной женщиной, пусть и с отвратительной репутацией, но зато при связях и хороших средствах. Я решила, что должна отыскать брата, помочь ему. И прежде решила осмелиться вернуться в Осаку, найти родных, что-то разузнать. Я догадывалась, что родителей уже нет в живых. Хотя не ожидала такого холодного приема от дяди. Конечно, они там быстро догадались о том, что я собой теперь представляю. Их воодушевила новость о том, что я хочу найти брата, тем более они стали уверять меня, что он невиновен, и я сама в то хотела верить, потому что подумала, что, если бы Сакуноскэ решил отомстить за честь семьи, он не стал бы позорно скрываться. Он не такой уж точно был человек, мне так верилось. Они тоже так думали, они хотели его видеть, но я… Мне там рады не были. Что я им? Кто я им? Подумаешь, нашлась спустя столько лет. Проститутка, опустившаяся женщина, обряженная в кимоно на средства мужчин на одну ночь. Только даже не это их коробило. Им было странно, что я это все стерпела и не убила себя. Мне так и сказала моя двоюродная сестра. Впрочем, что она могла обо мне знать, чтобы верно судить, она была младше меня. Такой вот у нас мир. Раз я выбрала эту жизнь, раз не рассталась с ней при помощи кинжала, значит, сама во всем виновата. И не смею роптать. И на косые взгляды обижаться, ибо честь лишь в том, чтобы достойно умереть, а не жить вот так; но как, как можно умереть, когда знаешь, что от этого в мире станет еще больше несправедливости? Этого я не могла принять, не могла принять торжество смерти в лице несправедливости, ибо только ее лицо я и видела все те годы.  Дазай был растерян. Скорее больше тем, что она открыто выражала ему свою боль от сложившегося положения вещей. Он мог представить себе, почему ее родственники дошли до таких умозаключений, но сам, в силу своих каких-то внутренних убеждений о справедливости и смерти, мог лишь ей ответить:  – Одзаки-сан, мне очень неприятно слушать то, что вы пережили. И ваши родственники… Теперь также понимаю их поведение в тот день, когда я заявился. Мне очень жаль. Я знал начало вашей истории, теперь знаю еще больше о том, что Мори Огай был куда страшнее, чем я представлял его в детстве, и меня поражает то, что его призрак по-прежнему над всеми нами витает. Вот уж искусство творить долговечное зло.  – Как ты чутко подметил. В моем случае это вина не только Мори, всё в головах людей… Так мы воспитаны. Так чувствуем. Говорят, в местах, где ты рос все эти годы, и в других дальних странах, меня заклеймили бы за все сразу. И смерть, сотворенную своею же рукой, достойно встретить тоже нельзя.  – Самоубийство – большой грех. Так считается.  – Грех… Мори часто любил говорить, что со смертью душа очищается. Не верю в то, что это грех, но и в очищение – тоже. Потому все еще на этой земле. И не хочу очищения в забвении. Не подумай, что я страдаю из-за моей семьи. Дядя никогда не был мне близок, я куда спокойнее перенесла это оскорбление, бывало и хуже, давно кожей толстой обросла. Каждую обиду вспоминать… Мне надо было думать о брате, и я решила воспользоваться своими связями. Ибо заходили они очень высоко, но иметь дело с японцами было бы неразумно, а вот один британский офицер вполне бы мог мне помочь. Да и рад он был взять меня с собой в Гонконг, где я и собиралась начать поиски, учитывая, что с него начались очередные горестные приключения моего брата. Тогда я еще не знала, что с ним случилось, сложно было разобраться, как подступиться к столь серьезной задаче поисков на чужой да еще британской территории, не говоря уже о том, я даже сомневалась, что он оставался все еще в Гонконге, жив ли вообще. Все это заняло время, пока Сакуноскэ сам не привлек мое внимание. Представляешь! Он тогда, уж не зная, куда податься, устроился работать при госпитале, откуда его после так называемого лечения выписали. Делал всякую черную работу, надеясь попытаться выбраться в Шанхай. Мы искали его в разных местах, но очень сложно было найти человека, который мог скрываться под иным именем, а вот если он сам знает, что кто-то его ищет. Правда он не понял кто и попытался скрыться, а начальство его и сдало. Только людям, которых нанял тот мой офицер для поисков. Добрый человек. Распутный, но добрый. Сакуноскэ долго не мог поверить, что это я его искала, смотрел на меня и не верил, что это я, да и я сама сомневалась, что это он. Представь, сколько времени прошло. Мы некоторое время еще пробыли в Гонконге, пока я соображала, как с ним дальше быть, потому что ни в какую не желала, чтобы его снова схватили, а ведь знаешь, он тогда уже был на грани. Собирался сдаваться. Говорил, без разницы, лишь бы уже домой, хоть там бы похоронили. Так достойнее будет для его совести. Но я решила, что раз уж взялась за дело, то надо идти до конца. Мы оба рассказали друг другу, как жили. Я узнала о тебе, узнала о семье, в которой ты оказался, о работе брата в Китае, о том, как он начал свое дело в Париже. Меня это так воодушевило! И так расстроило, что все прогорело. Я даже подумала, что хотела бы дать ему денег, чтобы он снова все начал, но о таком еще рано было помышлять. Прежде я решила увезти его куда-нибудь. Япония никак не подходила. О Сакуноскэ вспомнили благодаря капризам этой мелкой соплячки Дальдорф, его искали. Искали его и в Гонконге, к тому же мои поиски спровоцировали повторное расследование на этой территории, разве что официально на то британские власти разрешения не давали, и это застопорило все дело, но пришлось выжидать; ко всему прочему Андре Жид никому не давал покоя своей неугомонной энергией, имея к моему брату личные счеты, хотя, полагаю, он рассчитывал на какое-то вознаграждение или привилегии от японского правительства, с которым у него на тот момент было не все хорошо, и его скоро уже вообще перестанут сюда пускать! И заслуженно! Не о нем речь, уверена, он ничего не получит в итоге. Единственное, что я смогла устроить – помочь Сакуноскэ перебраться по поддельным документам в Макао. Где он сейчас и остается.   Коё замолчала, заметив некоторую отчужденность Дазая от ее рассказа. Он напряженно думал, и она не могла не спросить:  – Что-то тебя смущает?  – Просто… За все время он ни разу не написал мне, что с ним. Хотя бы анонимно. Я бы догадался, да и кого бы смутило письмо в Россию.  – Дазай-кун, это было наше общее решение. Вести себя как можно тише. Во имя безопасности.  – Я понимаю. Я понимаю, что и в относительной безопасности он оказался довольно поздно, просто… – он сжал зубы, не зная, как выразить подступившую к горлу горечь, искренне понимая, что обижаться здесь не на кого, что все это сложившиеся обстоятельства, но все же: – хотя бы одно письмо, Одзаки-сан. Я… Вы просто…  Дазай не хотел ей ничего рассказывать о том, что с ним случилось, что он натворил, что едва не натворил и позволил натворить. Коё что-то заподозрила, из-за чего сама смутилась. Они молчали, и он вдруг спросил:  – Вы в курсе, кто убил на самом деле Мори?  Она с каким-то особым выражением поглядела на него.  – Вы общались с Фукудзавой Юкити. Как вы вообще вышли на него?  – Когда я задумала помочь брату, я не могла не узнать о некой Элизе Дальдорф, из-за которой мой брат и попался. Это было официально известно. Я стала узнавать, кто она такая, и для меня стало открытием то, что она была тоже связана с Мори и еще хризантемами, о которых я тогда уже и не помнила. Попытки с ней пообщаться ни к чему не привели, она очень агрессивно реагировала на эту историю, особенно в свете того, что имя брата было раскрыто и ее имя вспомнили все, и она осталась ни с чем, но однажды она сказала, что, если так надо, обратитесь к Фукудзаве, а ее оставьте в покое. Я даже сначала не поверила, что именно к тому самому, но потом предположила, что это не было шуткой. Я знала, что Фукудзава Юкити был некоторое время соратником Мори. Что у меня вызвало подозрения и при этом непонимание его заинтересованности в Дальдорф. И все же решила разобраться рискнуть. Сначала мы общались через его помощника; Эдогава-сан, я знаю, пытался проверить и меня саму, и тогда я заикнулась о хризантемах и Дальдорф, после чего общалась уже лично с Фукудзавой, верно положив, что он что-то знал о драгоценностях, начала выпытывать, из-за чего он сам стал меня в чем-то подозревать, я даже подумала, что он решил, будто это я причастна к смерти Мори, а сама уже было решила, что это он его прирезал, как вдруг он заверил меня, что точно знает, что Ода Сакуноскэ не причастен к смерти Мори, что он хочет ему помочь, но не понимает моего рвения в этом деле и не может мне доверять и о чем-то со мной говорить, если я не объяснюсь.  – Вы рассказали ему, кто вы? – Дазай прищурился.  – Я решилась. Ради брата.  – А он вам что рассказал? Он сказал, что знает, кто истинный убийца?  Коё теперь в свою очередь внимательно посмотрела на Дазая. Она смутилась, они снова оба замолчали и смотрели друг на друга, пока Дазай в раздражении не произнес:  – Вы же знаете, что его помощница, Ёсано Акико, принадлежит семейству Хоо. Знаете, верно?  Коё кашлянула и невесело рассмеялась.  – Я и не думала, что ты посвящен в эту тайну.  – Они оба мне признались. Я знаю, что Акико убила Мори.  – Я тоже тогда это узнала. Когда сказала Мори, кто я такая, кем прихожусь Сакуноскэ, что готова даже предстать пред осуждающими взглядами, раскрыть себя, лишь бы дать свободу брату, и он не смог уже тогда молчать. И хотел, чтобы я понимала, что за правда раскроется, если я стану выгораживать своего брата. Это так сложно, Дазай-кун. Я даже не знаю эту девочку. Она совсем маленькой была, когда все случилось, но то, как сложилась ее судьба и то, что она сделала… Я много лет не плакала, наверное, с тех пор, как приняла свою судьбу в Фурухара. А тут… Незнакомый мне человек. И так сложно представить. Мы не одной крови, но я по-прежнему жена моего дорогого покойного супруга, принадлежу семье Хоо. Это многое значит для меня. Мне предстояло о многом подумать. Разве что было оговорено, что Фукудзава все же передаст мне хризантемы, которые в любом случае принадлежат семье Хоо, а Акико-тян не имела сама на них видов. Я на тот момент еще не обдумала, что с ними делать, но полагала извлечь из них выгоду для брата. Фукудзава же обещал также любое содействие. Пока он был в Японии, он всеми силами пытался создать впечатление, что брат погиб, что не стоит его искать. Впрочем, он всегда это делал, потому что прекрасно знал, что он не виновен.  – Вы встречались с Акико?  – Нет. Полагаю, она даже не знает. Фукудзава мне говорил, что не будет ей ничего раскрывать относительно моей личности, боялся, что это может как-то ее задеть, спровоцировать, она уже тогда очень хотела во всем признаться. Я не спорила с ним. И я сама против… Если уж признаваться, то имея возможность защитить себя.  – Мне она тоже сказала, что хочет признаться. Но Рампо-сан считает, что тоже не стоит делать это поспешно. Я виделся в Йокогаме с Элизой Дальдорф. У нее есть документы, которые можно выставить против Мори, что могло бы помочь Акико. И Одасаку тогда тоже.  – Все же есть, значит, – Коё о чем-то задумалась.  – Дальдорф просит взамен хризантемы. Вы в курсе, что они похищены были?  – Недавно узнала. Из телеграммы от Рампо-сана, которую он направил после отъезда Акико.  – Какого еще отъезда?  – В Японию. Ты не знал?  – Я покинул Мюнхен в январе. Я виделся там с Рампо-саном, он как раз уезжал в Швейцарию, где она была с Фукудзавой.  – Верно. Но сейчас она уже должна быть на пути в Японию в сопровождении кого-то, но точно не Фукудзавы. Я полагала ее встретить, и наконец-то представиться ей, и попытаться отговорить от поспешных решений; Сакуноскэ пока что в относительной безопасности, можно еще что-то придумать и без хризантем. Дазай-кун, мне, однако, кажется, что ты в курсе насчет их судьбы, судя по тому, сколько на самом деле уже знаешь.  Дазай мало горел сейчас желанием что-то ей пересказывать. У него было странное ощущение от встречи с сестрой своего друга, во многом он даже готов был потянуться следом за ней, и не только потому, что она была столь близкой в отношении Одасаку, часть ее истории он давно знал, и она была связана с Мори, однако, Дазай все, что с ним случилось после ареста Одасаку, слишком близко к своему истрепанному сердцу все еще воспринимал, готовый делить это с людьми иного круга, не говоря уже о том, что пересказывания собственных ошибок – дело неприятное, он еще не все в себе перебрал и разложил, постоянно мысленно бился о выступы и углы, думая куда больше теперь и о других причастных людях. А еще не хотел ей показать того, что неприятно жгло его. Мысль о том, что отправь Ода хоть одно послание, все это могло враз прекратиться или не иметь таких последствий. Он прекрасно сознавал, что это все дело обстоятельств, и Одасаку едва ли мог представить, что так будет, но Дазая это цепляло и он при этом ощущал себя дурно от мысли, что возлагает теперь всю вину именно на решение Оды и его сестры молчать. Однако… Хоть одно письмо, хотя бы одно…   Лавируя между всеми скользкими моментами, он обрывочно и без подробностей рассказал Коё о событиях в Париже от своего лица, о Достоевском и о Фукудзаве. Она вслух не стала делать никаких выводов, но Дазай мог видеть, что смогла уловить общность некоторых моментов. Дазай добавил ко всему, что его приезд связывают одновременно два переплетенных события. Желание найти и помочь Одасаку, а также разобраться с Достоевским, который может быть сейчас где-то здесь под неизвестной личиной, и при нем где-то имеются драгоценности, столь теперь необходимые.   – Я хочу сделать все для Одасаку. Судьба Фёдора меня теперь уже в меньшей степени волнует, – Дазай тут прозвучал не особо уверенно, что Коё не могла не заметить. – Я не знаю, если честно, может ли что-то смягчить его нынешнее положение. Он убил человека, другого покалечил, третьего оклеветал, а затем скрылся, еще и похитив ценные вещи, больше – улики по другому делу. Наши с ним взаимоотношения – здесь мне сложно быть объективным. Я считаю, что сам виноват по большей части, потому и не возлагаю на него это… Куда больше меня беспокоит Валентин Савин, и я знаю, что он по-прежнему очень сильно переживает, пусть и не показывает. С ним он поступил куда хуже и что-то мне подсказывает, что искупления от него и не ждут. И потому – я в самом деле с трудом нахожу в себе то самое, что могло бы меня сподобить переживать за него. Другое дело – Акико. Я плохо знал ее тогда, когда мы жили у Мори, она была старше нас, а нам мальчишкам было неинтересно с ней, хотя у меня вообще там друзей не было, чего скрывать. Но ее поступок, то, чем он мотивирован, и ее преданность Фукудзаве… Я очень хорошо это понимаю. Мне сложно оправдать ее в контексте отношения к Одасаку, но не понять – я не могу. И потому мне хочется сделать все так, чтобы с Оды сняли обвинения, но при этом она не пострадала. И Фукудзава-сан… Я не уверен, что он сможет где-то вдали от нее долго быть. А он, в первую очередь, пострадал из-за Фёдора. И из-за меня в том числе. Если вы не будете против, я хочу попробовать выкупить хризантемами у Дальдорф все, что у нее есть на Мори. А там уже думать, как лучше все это преподнести.  – Я не могу возражать против того, чтобы отдать ей хризантемы. Это ценность семьи Хоо, но история ее приобретения тоже весьма сомнительная. Мне они не нужны. Ради брата – тем более.  – Меня лишь очень смутили ваши слова о том, что Акико направляется сюда. Она будто решилась на что-то, но лучше бы она выждала момента, а пока что – он не наступил. Я боюсь, что я мог сам спровоцировать ее словами об Одасаку, – высказал в итоге Дазай то, что ему особо не давало покоя с момента, как он узнал эту новость.  – Я постараюсь с ней встретиться сразу и придержать ее при себе. Думаю, мне стоит отправиться в Йокогаму тогда.  – Вы живете здесь, в Осаке?  – Не совсем, но бываю тут. Все же родной город. О-Хару-сан – жена Татэкавы Сейджи, который некогда был предан клану Хоо, также погиб вместе с моим мужем. Она была очень рада встретить меня и знать, что я жива. Позволяет мне останавливаться у нее. На самом деле я как раз возвращалась из Макао от брата.  – Как у него дела? – с какой-то даже опаской спросил Дазай.  – Очень уж хочет домой. Дазай-кун. Я вижу, что тебя сейчас гложет. Не суди, не сердись. Сакуноскэ мне часто говорил о той семье, в которой ты жил. Он очень боялся, что могут узнать о том, что его, беглого, по мнению японской полиции, преступника приняли к себе на работу, по сути, дали возможность сбежать, скрываться под чужим именем. Он не хотел, чтобы это раскрылось, опасался, ведь тот детектив многое о нем прознал. Боялся, что Дальдорф сглупит и что-то выдаст.  – Мы много говорили с Куникидой об этом. Он прознал, что Одасаку под именем Накамура устроился работать к русскому торговцу чаем, но не был в курсе, как это случилось. Но да, всегда можно было все выяснить до конца.  – Я сама убеждала его затаиться. Мне больших трудов стоило его найти и укрыть потом. Любая неосторожность – мы бы могли с тобой сейчас не говорить о том, что он где-то просто ждет, когда все закончится.  – Я это понимаю. Не надо, Одзаки-сан. Я это понимаю, не убеждайте. Просто очень много чего произошло. Я поступил очень плохо и причинил очень много дурного близким людям. Даже сейчас я… Я хочу исправить это.  Они замолчали, не зная уже, о чем говорить. О многом можно было бы, но то, что уже прозвучало, надо было прежде как-то в себе уложить. Дазай косился на Коё, ища в ней черты Одасаку, но чего-то такого не замечал, правда ощутив все же, капельку радости от того, что с ним сейчас была эта женщина рядом.  – Мне очень понравилась Осака. Хочу сюда потом еще раз приехать.  – Правда? Да, здесь хорошо. Как-то… Свободнее от новомодного Токио.  – Больше похоже на то, что было, когда я покидал Японию, хотя уже тогда много настроено было в Йокогаме.  – Наверное, тебе тут кажется все деревней, – она рассмеялась.  – Как сказать… Я жил большую часть времени в деревне в России. Нас привезли в большую помещичью усадьбу на берегу озера. Зимой оно покрывалось льдом. Очень красиво. Одасаку приезжал туда несколько раз, мы хорошо проводили время вместе. Я… не знаю, где хочу дальше жить. Хочется остаться здесь, хотя бы на некоторое время. Но сложно представить, что я больше не вернусь в тот дом у озера. Это очень дорогие воспоминания. И люди там.  – Я тебя понимаю. Отчасти потому сама стала бывать в Осаке чаще. Детство было счастливым. Хотя здесь уже возвращаться не к кому. И дом родной – не дом. И все равно. Сколько ты еще здесь пробудешь?  – У меня здесь более дел нет. Надо вернуться. Фёдор… Черт его знает, где он. Как мне известно, местная полиция уже осведомлена о том, что он может нагрянуть, с его физиономией он легко может попасться, но он ведь не настолько глуп для того. Но сюда едет Куникида Доппо, к тому же вы сказали об Акико. Полагаю лучше поскорее вернуться в Йокогаму.   – В таком случае я тоже потороплюсь туда, хотя прежде мне надо быть в Кобе, – она немного смутилась, но Дазай сделал вид, что ни о каких ее делах там не подумал. – Тогда встретимся там.  – Мы в прошлый раз останавливались в отеле, но теперь я подумал, что лучше снять будет дом или несколько комнат, мы здесь так пожили, это как-то уютнее, меньше суеты и иностранцев. Я оставлю адрес моего друга, Сакагути Анго, чтобы можно было связаться без каких-то проблем со мной, так как еще не ясно с жильем, – Дазай быстро нацарапал адрес на газете, единственном, что быстро Одзаки смогла ему протянуть. – Как мне вас найти в случае чего?  – Я сама дам знать, поскольку тоже буду думать, где лучше остановиться.   – Хорошо, – Дазай помялся перед уходом и все же спросил: – А вы? Одзаки-сан? Вы хотите добиться правды для брата. А с вами что будет?  – Не знаю, Дазай-кун. То, как ко мне отнеслись мои же родственники, намекает мне, что и общество вокруг не готово будет встретить Хоо Хисако живой, принявшей жизнь. Подумают, что с таким позором больше чести было бы кинжал в сердце. Пусть, полные мыслей о несправедливости к их родным, попробуют сами пырнуть себя. Тогда узнают, что проще. В конце концов, мне уже без разницы. Я не жалуюсь более на свою жизнь, сама себе хозяйка, оказывается, даже не одна на свете, я уж точно устроюсь как-нибудь.  Дазай молча глянул на нее, понимая такой расчет. Он поклонился и поторопился к выходу, где нацепил гэта и спешно, поймав рикшу, отправился сообщить Анго и Валентину, что им пора будет готовиться ехать обратно.