Tempo di vortice, appassionato

Задержавшийся в пути Куникида прибыл в Йокогаму спустя три дня, после того как туда уже вернулся Дазай. Мог бы быть раньше, но в пути его застала весть о том, что в его направлении движется Ёсано Акико, сопровождаемая Танидзаки Дзюнъитиро, и Рампо очень просил сопровождать их по пути в Японию, если будет такая возможность.   Едва ли кто знал, с каким тяжелым сердцем Акико решилась на это путешествие. И дело было не в том, что она собиралась сделать признание, которое и так, по ее мнению, сильно запоздало, наоборот, как раз здесь она была спокойна, потому что давно смогла это в себе уложить и принять, не говоря уже о том, что смогла осознать всю суть своего поступка, и раскаяние ее было лишь в том, что она покусилась на чужую жизнь и тем самым задела другие, и это необходимо было исправить. Куда сильнее ее переживания были совсем иного рода. Ее отъезд был почти побегом. Она прекрасно знала, что ее не отпустят, и знала, что Фукудзава не сможет теперь этого предотвратить, но как он отнесется к этому? Что переживет в ее отсутствие… Акико, живя столько лет под его защитой, отныне просто не могла допустить, чтобы так продолжалось и дальше, поскольку все случившееся она опять же приняла на свой счет, и если бы Фукудзава все это время не берег ее покой, ничего бы не случилось. И своим же отъездом она могла еще больше пошатнуть его здоровье, но как иначе все устроить, не придумала. Но Рампо-сан ее поддержал, к тому же у него была какая-то спокойная уверенность в том, что еще можно будет ей помочь, и в этом он полагался теперь на Куникиду: сам он отправиться следом не мог, нужен был хоть кто-то, чтобы быть рядом с Фукудзавой, отправить Акико одну не представлялось возможным, однако без колебаний сопроводить ее согласился Танидзаки. Им не привыкать было к долгой дороге, но все же впервые они отправлялись куда-то в таком вот одиночестве, но зато Акико никто не мешал думать и крепнуть в уверенности в том, что так и должно все быть.   В Йокогаме они остановились в доме Фукудзавы, куда при первой же возможности пригласили Дазая Осаму; и для Акико стала явным потрясением встреча, к которой она не была готова, когда ее познакомили с этой женщиной, Одзаки Коё, о которой она знала лишь то, что с ней как-то взаимодействовал Фукудзава, но не более. Мысль о том, что она отчасти мстила и за эту женщину, которая оказалась жива, произвела слишком сильное потрясение, что бедную девушку пришлось приводить в чувство, при этом, когда она все же пришла в себя, то набросилась с упреками на мужчин вокруг – мол, чего вы все над ней столпились с перепуганными глазами, все равно толку никакого!  Акико, всегда бдительная относительно здоровья Фукудзавы, особенно последние эти жуткие месяцы, куда лучше соображала в медицине, поэтому сама быстро сориентировалась: все с ней было хорошо, здоровью ничего не угрожает, но от глотка вина бы не отказалась! Спорить с ней не стали: дали вина. При этом она еще и накричала на Танидзаки, который шепнул, что надо все же следить за тем, как Акико-сан глушит вино, а то бывали случаи… Этот странный эпизод слегка развеял тяжесть ситуации, и Акико, немного опомнившись, зарядившись вином и вниманием женщины, с час назад совсем незнакомой, смогла слегка отрезвить собственные переживания и взглянуть на ситуацию иначе. Она выслушала все, что ей рассказала Коё, воспылав как будто заново ненавистью к Мори, поразившись тому, что этот человек, даже не убив, все равно причинил зло. Оправдывало ли это ее саму – Акико уже давно все это пережила, понимала, что кровная месть – слишком отягощающее душу желание погасить в себе обиду. Но теперь-то уже было поздно.  – Есть ли какие-то новости о Достоевском? – позже уже спросил Куникида у Дазая, когда они остались вдвоем. – Я был в русском консульстве сегодня. Дело неприятное будет, если японская полиция его задержит, но препятствий тому быть не может.  – Вопрос в том, здесь ли он уже. Или есть у него еще какие-то планы. Меня ужасно смущает то, что он зачем-то рискнул вернуться в Россию. Точно не от мимолетной тоски. И в то же время он не зря меня заманивал сюда. Я даже пытался стать приманкой для него, чтобы хоть как-то приблизиться к разгадке его задумки.  – Это как?  – Его сестра похоронена здесь на кладбище для иностранцев в Яматэ. Я посещал ее могилу в один из первых дней, когда только приехал, во многом из-за личного отношения, но сейчас хожу туда из надежды, что он может рядом караулить.  – Да, я знаю, что полиция и там его стережет. Это известно.  – Мне казалось, он рискнет там появиться, ведь сестра его как раз скончалась в марте. Евдокия для него… Я не знаю. Мне кажется, он и держался все это время из-за нее. И в то же время и спятил из-за нее. Я ее до сих пор помню. Все эти годы она не вылезала их моих снов, – Дазай глушил виски из запасов Фукудзавы, внезапно в этот момент вспомнив Дуню. Ту самую первую встречу в Хакодатэ. Уже так не стреляло внутри, как раньше, и все равно. – У меня была мысль, что Фёдор мог отправиться на север. Без всякой веской причины. Даже попасть в Японию через Хоккайдо, что дальше от центра.  – Но ему оттуда надо будет еще приехать тогда. Иностранцев сейчас проверяют.   – Да, я на это хочу надеяться больше, чем на его хитрость. Он ведь давно готовил все эти пути отступления, во всяком случае, имел в голове примерные схемы. Просто потом по ходу их переделывал. Я многое ему подпортил, – Дазай вдруг коварно расхохотался, напугав Куникиду. – Есть еще одно место, куда он может податься из ностальгии, туда я еще не ездил. Камакура.  – Ты говорил, что он там жил с сестрой. Но если он там объявится, то его определенно заметят. Сейчас это место стало довольно оживленным, но его в основном облюбовали местные, особенно с момента появления железной дороги.  – Я могу ошибаться, конечно. Но все же хочу съездить туда, осмотреться. Валентин знает дом, где он жил. В любом случае, пока Фёдор сидит где-то в тени, надо же чем-то заняться. Я столько лет не был в Японии. Хочу увидеть, как она изменилась. А еще… Мне немного любопытно глянуть, где обитал Фёдор с сестрой. Он присылал мне карточки видов тех мест. Всегда завидовал слегка, что сам там не был.  – Я тогда поеду с тобой. Вдруг ты прав, и он там рыщет.  Они и раньше слышали, как кто-то топчется за сёдзи, а тут их слегка сдвинули.  – Подслушивать нехорошо, Ёсано-сан, – хмыкнул Дазай.  – Вы собираетесь в Камакуру, верно?  – Это тайная и важная поездка! – тут же зачем-то объявил Куникида, не обратив внимание на то, что Дазай глянул на него с легкой насмешкой.   – Она уже не тайная, между прочим. Я просто… С вами поеду, – она не сказала, что хотела бы, что просит взять, а именно так – что она тоже едет! – Там рядом Дзуси. Там Ёсано-сан похоронен. Хочу навестить.  Куникида еще как-то попытался возразить, Дазай же промолчал, и так понимая, что Акико выиграет эту битву. Сломила она его одним ударом, хотя все же очевидно было, что он просто не захотел чем-то ее расстраивать и без того сознавая, что все это сейчас – попытки отвлечься и собраться. Они все опасались, что она что-то могла задумать и не ждать, пока ситуация для ее признания будет подходящей. На самом деле даже заходила речь о том, чтобы вообще обойтись без такой жертвы, Дазай остался при этом молчалив: можно было попытаться помочь и иначе Одасаку, но все равно останутся толки о нем, в то же время он не мог ни к чему принуждать девушку.   Валентин был несколько смущен такой толпой людей, которая оказалась вместе с ними на пути в Камакуру, к тому же в планах было заночевать там же. Анго с ними не собирался, у него нарисовались внезапно рабочего характера заботы – в его ведение отдавали как раз открывающуюся накануне нового учебного года школу. Оказалось, что свой отъезд в Осаку Анго выторговал весьма необычным способом: его давно изводила мысль о том, что руководство его не ценит и никак не поощряет, и он заявил, что в таком случае увольняется и будет искать новое место, тем более что у него были предложения от местных иностранцев, учитывая его послужной список. Анго уволился и уехал. А едва вернулся, узнал, что его, как учителя, имевшего еще и опыт за границей, терять никто не хотел. Вот и предложили должность поважнее и повыше, так что он сразу и бросился в заботы об обустройстве новой школы. Анго был очень доволен, почти что горд, только отлучаться теперь никуда не мог.  Валентин не был знаком толком с Куникидой; Ёсано и Танидзаки также являлись для него совершенно посторонними людьми. Дазай не обрадовал его тем, что они поедут все вместе, но не услышал ни слова возражения. Валентин, видимо, поразмышляв, решил, что в любом случае к разговорам его принуждать не будут, но нельзя было не заметить, что он несколько сник. Они с Дазаем уже прежде обсуждали, что побывают в том месте, где жил Фёдор, но при этом Дазай не мог не видеть, что для Валентина это было не просто поездкой. Это были воспоминания, светлые и очень темные, когда он непосредственно был свидетелем того, как тяжело покидала этот мир Евдокия и как это переживал Фёдор. В Камакуре предстояло все заново пережить и желательно без посторонних, но Дазай, хоть и не услышал всех этих угаданных мыслей, все равно заверил Валентина, что они могут прогуляться и отдельно от остальных.  – Я же еще понимаю, зачем эта поездка, – Валентин тихо заметил ему вечером, перед отъездом. – Ты полагаешь, что он может быть там. Хочешь выманить его, при этом не прилагая усилия. Ты так прекрасно его знаешь.  – Мои намерения до ужаса прозрачны, но в том-то и дело. Не надо мудрить сильно – мудрость в простоте, а я верю в свое предположение, что он по-прежнему хочет за мной зачем-то дотянуться. Как раньше. Может, Камакура поспособствует тому.  – Я тоже хочу, чтобы он был там. Потому что с каждым днем я все больше сомневаюсь в том, что он вообще где-то здесь. И не знаю, к лучшему бы это было или уж совсем к чему-то плохому.   – Валя, может, тебе уехать в Шанхай? Тебе там будет спокойнее. Если бы я мог, я бы тебе строго-настрого запретил с ним встречаться.   – Что толку от моего отъезда?  – А что толку мучить себя?  – Думаешь, мучаю? – он глянул на Дазая, улыбаясь ему, но едким беспокойством была приправлена эта улыбка.   Дазай давно это понял. Валентин как бы ни мучил себя – ничего у него не вышло. Он не отпускал Фёдора из сердца. Этот человек оболгал его, предал, обрушил все, что можно было – а его все равно не выходило отпустить. Здравый смысл куда-то забивался, и Валентин в самом деле пытался его вытащить на свет, но время шло, а выходило у него все хуже. Дазай про себя сознавал, что эта поездка в Японию также была своего рода попыткой разобраться в своих чувствах. Дазай тогда и не подумал о том, что здесь многое хранило воспоминания Валентина о Фёдоре, и они совсем были иные, и даже тень смерти Евдокии не могла их омрачить, потому что тут ему помнился мальчик, который очень нуждался в нем, просил помощи и тянулся следом. Пусть тогда еще не было всех этих, окрашенных столь глубокими тонами чувств, но все же – это были светлые оттенки. Дазай даже был уверен, что если бы он оказался в Хакодатэ, то сам бы что-то такое к Фёдору ощутил. В тот момент подумал, что больше никогда не поедет в этот город.  – Не мне тебя судить, – смог он лишь ему ответить. – А Фёдор… Не уверен, что мы сходу его встретим. Он же не идиот, чтобы так попасться, хотя не знаю, что еще он может сделать, если в самом деле чего-то выжидает. Если в ближайшие недели ничего не случится, я думаю, тебе действительно лучше будет вернуться в Шанхай, а я останусь здесь наблюдать. Вдруг полиция соизволит хотя бы что-то узнать или он еще где окажется.  Неопределенность бесила, и Дазай с этим чувством садился уже следующим днем в поезд, при этом не мог не заметить, что Валентин, наоборот, слегка повеселел, заметив, что теперь на поезде куда приятнее добираться до побережья, ибо раньше это была та еще проблема.  Но не только это изменилось. Деревенский вид, помнившийся Валентину, уже несколько лет как перестал быть частью этого места, когда жители Токио и Йокогамы, оценив возможности путешествия к освежающей водичке, особо облюбовали пляжи, а более зажиточные граждане бросились строить здесь самые настоящие виллы.   Акико не собиралась стеснять кого-то собой, вооружилась безропотным Танидзаки, которому явно строго наказали следить за ней, а если не получится, то быстренько сделать себе сэппуку, чтобы кто другой не прикончил его более позорным способом за то, что не доглядел, и они отправились в сторону Дзуси; жилье для ночлега предполагали там же найти. Куникида колебался, но Дазай решил откровенно ему намекнуть на то, что все же он будет лишний. По крайней мере сейчас. В Дзуси ехать он не видел смысла, но решил изучить округу и слегка даже обиделся, когда Дазай сказал, что Куникида таким образом может поиграть в самого настоящего детектива, прячась где-нибудь среди домов или в тени деревьев.  Они же с Валентином отправились искать место, где некогда Фёдор жил со своей сестрой. Сначала Дазаю показалось даже, что Валентин слегка заблудился, заплутал, учитывая, что тут много чего изменилось с восемьдесят шестого года, но затем понял, что тот намеренно бродил и точно знал на самом деле, куда идти.  – Мне просто приятно тут гулять.  Дазай не возражал. Пока бродили, нашли местечко, где вполне смогут переночевать, сезон еще не наступил, приезжих было мало. Дазаю все это казалось словно чудным, и становилось неловко перед самим собой. Он с таким тяжелым чувством ехал домой, ожидая здесь… Чего-то явно не того. И точно не предполагал, что он будет проводить время в отдыхе, однако это тоже было необходимо. Несмотря на всякого рода волнения, встречу с сестрой Одасаку, он ощущал, что здоровье его многим улучшилось. Быть может, идея приехать сюда уже потому оказалась очень здравой.   – Застроили все, – тихо заметил Валентин. – Раньше с этого места пляж лучше проглядывался. Мы почти пришли.***  Дазай на миг замер, глядя на блестящую воду, чья ослепительная синева вселяла чувство безумия своей бесконечной глубиной. Пена, словно разлитая тушь, оставляла на этой синеве неповторимого характера узоры, доказывая, что лишь ей, природе, подвластно на самом деле истинное искусство в этой Вселенной. Пенная картина на полотне из волн накрывалась следующей за ней – и так от начала и до окончания веков.  Было очень солнечно. Четко виднелись контуры острова Эносима. Дазай помнил, что там были древние храмы. Когда они жили в отеле, ему попадались туристические буклеты на английском и на французском, где была описана Эносима, а также рассказывалось о том, что какой-то ирландец устроил там самый настоящий ботанический сад. Дазай вспомнил об Эносиме, когда они ехали сюда, и завтрашним днем было решено отправиться на остров.  – Вот здесь, – Валентин без сомнений указал на небольшой дом, который сейчас оказался зажат между другими домами поновее. Ничего примечательного в нем не было. Обычный японский дом. – Территория вокруг уменьшилась. Раньше тут был садик, а сейчас, похоже, всего этого нет. Здесь кто-то живет. Может, прежний хозяин, что его сдавал.   Дазай невольно вспомнил все, что ему рассказывал Фёдор об этом месте. Письма его, что он отсюда писал, рассказы о днях, что тут протекали подле больной сестры, ее сгорание и уход. Вспомнилось и то, что Дазай не хотел бы вспоминать. Все эти непотребные фантазии Фёдора, которые он зачем-то на него вываливал. Дазай мотнул головой, не желая о таком думать, тем более когда Валентин был рядом. Мог ли он знать о том, что думал о нем Фёдор? Кажется, однажды он ему что-то такое наговорил, спрашивать такое уж точно Дазай не решится. Он подумал о Евдокии. О том, что она так и не вернулась домой, и до конца не переставала желать самого лучшего для своего брата. Он чтил ее память. Но слишком уж перестарался.   Совсем дурно стало от этих мыслей. Осаму даже с опаской огляделся. Словно выискивал взглядом Фёдора, но никого не приметил, вообще уже сомневаясь, что он тут может быть. Бдительности, однако, решил не терять.  – Идем дальше, – Валентин не стал долго себя истязать перед чужим домом.  Они по пути нашли местечко, где можно было подкрепиться довольно вкусной рыбой и рисом; прогулка их позже продолжилась на пляже Ситиригахама, где среди черных песков отыскался и Куникида, радостный от того, что его нашли и более прогонять не собирались. Они прогулялись до мыса Инамурагасаки, налюбовавшись оттуда величественным видом Фудзисан. Дазай сначала немного пожалел, что не взял с собой рисовальных принадлежностей, но потом подумал, что, наверное, каждый второй японский художник таскался сюда ради того, чтобы запечатлеть подобный вид, а повторять за ними не хотелось. Лучше найдет иной ракурс. Он и без того ощущал, как все пейзажи вокруг буквально питают его легкие художника.  Вечер они провели в идзакая, где Куникида, к удивлению Дазая, неслегка даже перебрал, на что заметил, что вообще-то он может делать, что захочет, и нечего над ним смеяться, а Достоевского он и так заловит, будьте уверены, Фукудзава-сан! Почему он обращался к Дазаю «Фукудзава-сан», осталось секретом его пьяного разума. К счастью, Куникида предусмотрительно позаботился о том, чтобы найти себе место для ночлега, и тщательно записал все в свой блокнотик, так что они хотя бы знали, куда его тащить. Дазай на такое не подписывался, но вообще-то было забавно. Куникида внутренне его несколько раздражал своей точностью и вышколенной серьезностью, но общаться с ним было легко, так что он решил, что это будет с его стороны дружеский жест, что он затащил его в выделенную ему комнату и еще закатал в футон.   – Надо было отправить его с остальными в Дзуси, – выдал Дазай, выйдя из дома, где у ворот его ожидал Валентин, сидевший на камне. – Сейчас бы не пришлось спину надрывать, эта дубина выше меня и куда тяжелее! А ты не помогал даже! Валя! – Дазай слегка пнул его в бок шутливо. – Чего ты? Все хорошо?  – Да, просто… Мутит немного. Сакэ – не совсем мое, видимо, – отозвался он, но как-то угрюмо, хотя явно пытался отшутиться. Он не смотрел на Дазая, все куда-то в сторону.  – Ты меня немного пугаешь.  – Давай пройдемся еще; может, пройдет.  Дазай не стал возражать. Но шли они молча, он все следил за ним, пытаясь разгадать, насколько же сильно сакэ по нему ударило, но вскоре Валентин сам решил направиться в сторону дома, где они намеревались переночевать. День из-за переезда и прогулки был утомительным, они оба решили сразу же ложиться, но Дазаю долго не удавалось заснуть и потому он видел, что и Валентин страдал тем же. Но они ни о чем не говорили, Дазай и сам не хотел говорить: к ночи усилились его думы о Фёдоре и, видимо, Валентин испытывал что-то похожее.  К утру должно было развеяться.  Их прогулка до Эносимы и само пребывание на острове выдались под тем же приятным солнцем, что и днем ранее безвозмездно раздавало свои лучи. Акико вернулась из Дзуси весьма задумчивая, скорее как будто тоже чем-то расстроенная. Танидзаки уклончиво заметил, что слишком уж много на нее хороших воспоминаний обрушилось. Впрочем, на острове девушка все же немного повеселела; угрюмым оставался Куникида, которого продолжало мутить после вчерашнего, его еще и пришлось будить утром; Дазай предлагал ему отлежаться, но тот заявил, что не имеет на то права, и вот теперь ползал следом за ними, но и его потом отпустило, и он даже оживился в какой-то момент, оценив виды с вершины острова, куда взобрался с таким трудом, один раз даже распластавшись на ступеньках и напугав местных паломников. Или их распугал больше хохот Дазая. Оказалось, что и Куникида Доппо умеет ныть.  Дазай во время их прогулки был немного обеспокоен тем, что Валентин все это время лишь тихо бродил следом за ними, в один момент совсем отстав, и он не видел его с час, наверное, но решил, что смысла переживать нет, на острове сложно не найти друг друга, к тому же, как ему показалось, Валентин сам искал уединения, даже от него.   Пока они бродили от одного храма к другому, Дазай даже как-то позабыл обо всем. Он думал, что Фёдор везде будет ему мерещиться, но даже тень его обманчиво не мелькнула. Наоборот, Дазай как будто был спокоен в этом отношении. Он мельком попытался вспомнить, писал ли он ему когда-нибудь про Эносиму, но не припоминал, чтобы тот мог оказаться среди пышущих стариной храмов. Лишь как-то мелькнуло среди строк то, что во время отливов появляется сухопутная тропка до острова.  Валентина они встретили наверху, когда возвращались обратно от древних пещер. Он как будто был рад их увидеть, сказал, что ему тут понравилось бродить, но Дазай не мог все же в нем не заметить очевидного беспокойства, пока тихо все же не спросил о том, на что тот сдался и шепнул, что хотел бы вернуться уже.  – Тебе нехорошо?  – Нет… Просто… Давай вернемся. Вернешься со мной? Остальным не обязательно, пусть еще гуляют, тут очень красиво и спокойно.  Дазай предупредил остальных, что они возвращаются, при этом оказалось, что и Акико уже не против пойти отдыхать, так что в Камакуру они вернулись все вместе. Танидзаки еще с утра позаботился об их ночлеге на одну ночь здесь, пристроившись там же, где Куникида отыскал себе местечко. Дазай в таком случае мог спокойно возвращаться с Валентином.  – Хозяйка скоро принесет ужин. Ты бы знал, как я есть хочу! Представь себе, я скучал по местной еде, но сейчас понимаю, что мяса мне тоже хочется.  – Привычка – сильное дело, – откликнулся Валентин, но к Дазаю закралось подозрение, что это было просто сказано, чтобы дать понять, что он все же его слушает.  Когда Валентин так толком и не притронулся к еде, Дазай не выдержал.  – Валя, если ты думаешь, что я совсем ослеп, то зря!  Валентин наконец-то глянул на него прямо. Вид у него был почти что испуганный, и вот тут Дазай в самом деле осознал, что это не к добру. Рис неприятно дернулся внутри.  – Прости, я сразу тебе не сказал. Я просто… Пойми меня… Ты угадал. Он здесь.  Дазай сначала вскочил на ноги, но потом громко и коротко рассмеялся, но это скорее было не торжество от догадки и того, что его пассивная провокация сработала, а что-то иное. Может, тоже испуг.  – Где ты его увидел? На Эносиме? Да?  – И там тоже.  Дазай неприятно похолодел и в некотором раздражении уставился на Валентина, что тот от него ожидал. Ожидал весь день, как будто.  – Говори.  – Вчера. Вчера, пока ты возился с Куникидой. Он намеренно мне показался. Я был уверен, что это он и все равно сомневался, но… Когда подумал, что надо тебе сказать, как представил все это, что с ним станет… Решил думать, что мне померещилось. Я знаю, это ужасно с моей стороны. А сегодня… Я не знаю, с какого момента, но он следовал за нами на Эносиме. Но близко не подходил. Но снова дал мне увидеть себя. Я пошел за ним.  – Ты говорил с ним? – Дазай в диком волнении дернул Валентина за плечи.  – Я попытался. Осаму, c ним как будто что-то не так. Он… Нес какую-то ерунду о том, что я не захотел с ним идти на этот остров… Можно подумать, что когда-то не захотел, но я точно помню, он никогда и не звал сюда, иначе бы я пошел, чего мне стоило! Он сказал, что ты и Евдокия его бросили, с собой не взяли на Эносиму. Что именно он имел в виду, я не понял, все бормотал о ней что-то. Я почти перехватил его, но он половчее меня будет. Сказал что-то о том, что я явно мечтаю его закопать в самой глубокой могиле, но это сделать должен ты, Осаму. Прости, я едва ли был в состоянии как-то его перехватить, остановить. И уж сразу признаться тебе. Не знаю, куда он потом делся. Я давно был готов к тому, что он может объявиться, но то, что он нес… Это жутко. Никогда он так не разговаривал.  – Господи, Валя, – Дазай боролся со внутренней злобой на него, в итоге победив, потому что жалость и любовь к этому человеку все же взяла верх, он хотел сердиться, но оставил это при себе, горько, однако, подумав о том, что его опасения оправдались. Валентин снова проявил слабость перед Фёдором. – Хорошо, расскажи мне все, как он выглядел, давай подробно. Я все запишу, а потом переведу Куникиде, пойду сегодня же к нему, может, еще успеем его тут поймать. Валя! – Дазай хлопнул его по щеке, видя, что взгляд у него стекленеет на одной точке. – Ну же…  – Не сердись, пожалуйста, я и сам сознаю, как сглупил, я просто не ожидал, что он так себя поведет, я не ожидал, что он решит столкнуться именно со мной. К тому же здесь. Особенно вчера вечером. Словно он возвращался домой с вечерней прогулки, пока я оставался присмотреть за его сестрой. Будто все сложилось, как в те дни, даже неба цвет, погода. Господи, я не знаю, где еще сил взять на него, не знаю… Я желал бы его никогда не видеть после того, как он поступил, он поднял руку на человека, он дал мне понять, что на самом деле испытывает, разве мне надо что-то еще, чтобы осознать, как он меня ненавидит и презирает? – Валентин поднялся с татами, собирая все свои силы на попытке сосредоточиться. – Я так и ощущаю себя перед ним ничтожеством, при этом четко сознаю, что он сам – сам отвратителен, что мне стоит все забыть, успокоиться, пусть и в пустоте, пусть… Такое невозможно прощать, человек этого не понимает, ему лишь в радость поиздеваться, если его простить, но… Я не знаю, как быть. Извини, Осаму, прости, я правда очень сглупил. В который раз.  – Сядь, и еще раз: расскажи мне все. В чем он был одет: вчера и сегодня, что говорил, всё. И лучше побыстрее.   Валентин, видимо, сознавая свою вину, вполне спокойно смог все собрать воедино. Его уводило порой от сути, но Дазай не давал ему удариться снова в самобичевание, записывая сразу все на японском, а потом, забежав к хозяйке и попросив для иностранного гостя чаю, помчался к Куникиде, представляя, какой тот сейчас шум поднимет.    Шум Куникида в самом деле поднял. Он остался в Камакуре, когда они покинули ее на следующий день. Валентин сам подходил извиняться к Куникиде, Дазай не слышал о чем они там говорили на французском, но тот еще накануне вечером не стал ударяться в сожаления об упущенном времени, он будто был рад, что цель все же была обнаружена, что они не зря тут возились. Достоевский был в Японии, не суть уже важно, как попал, но еще и следил за ними, и теперь надо было просто не упустить совсем возможность до него добраться.   Акико тоже была очень взволнована тем, что их поездка закончилась подобным образом. Это значило, что она приближается к моменту, когда она, как сама того желала, должна будет сделать признание. Дазай знал, что ей приходили телеграммы, отправленные Рампо по просьбе Фукудзавы, но она держалась. Говорила, что это больше даже ради него. Человека, который ее защищал все это время. Дазай в душе восхищался ею, она отдавалась внутри чем-то таким, о чем прежде он читал в своих китайских и японских книгах, едва заметным и в то же время глубоким чувством. Удивительно было встретить подобное в действительности. Тем больше очень хотел помочь ей и найти все способы все же обрести свободу, насколько то будет возможно. Он очень хотел верить, что сможет вытрясти эти хризантемы из Фёдора!  Куникида вернулся через день с целым ворохом свидетельских показаний о том, что некий иностранец вроде как схожий по описанию с Фёдором, чью карточку Куникида таскал с собой, правда на ней он был лет на пять моложе, появлялся на станции Камакуры. Даже удалось выяснить, у кого он мог останавливаться. Куникида не имел сомнений, что это был Достоевский. Все сведения были переданы полиции, даже была надежда, что его где-то перехватят, но Фёдор предусмотрительно, похоже, успел скрыться.  Но ненадолго. Да и уже скрываться он не думал, хотя без сюрпризов не мог. Он явно давно вычислил, где поселились Дазай с Валентином, и подговорил кого-то передать им письмо, где кратко сообщал, написав по-русски, что завтра будет ждать Дазая вместе с Дуней.  – В смысле он зовет тебя на кладбище встретиться? – уточнил Куникида, когда Дазай показал ему записку, тот без всякого понимания вглядывался в непонятные ему буквы. Дазай уже несколько раз со всей буквальностью перевел ему записку, но едва ли в самом построении слов крылся какой-то тайный смысл. Смысл тайный был, но дело было не в словах. Дазай это интуитивно ощущал. Другое дело было в том, что Фёдор обращался непосредственно к нему, ждал его.   Они не виделись с тех пор, как Чуя увел его тогда от театра. Дазай ощущал, что его мутит, когда вспоминал тот вечер и все, что ему предшествовало. Помутнения в голове, морфий – сквозь все это рвалось осознание, что он творит нечто ужасное, а он не понимал, как с этим совладать. Передергивало и пугало. Он не хотел видеть Достоевского. Если бы не Одасаку… Пусть бы горел вместе со своими демонами.  Он же правда так считал и того желал ему?  Дазай честно об этом сказал Валентину, впервые вот так вот просто явив слабость за последнее время.   – От встреч с ним что-то дурное предчувствуется. И тогда, когда ты впервые привез его в Песно. Тогда тоже что-то такое ощущалось, словно лучше бы это не случилось никогда.  Дазай думал, что Валентин сейчас начнет переубеждать его, пытаться увидеть все иначе, но он нахмурился, прикрыв глаза, негромко произнеся:  – Не могу с тобой не согласиться. Хотя бы в том, что встречи с ним – это испытание. Самому теперь нехорошо. Так что вы решили? Я вижу, ты очень напряжен.  – Вся проблема в том, что, я тебе еще не сказал: этим делом поручили сверху заниматься местной полиции в лице господина Миноуры, – Дазай горестно вздохнул, как-то даже капризно явив свое раздражение, которое будто мешало ему лично. – Это самое ужасное, что может собой представлять подобного рода власть. Краткого общения с ним хватило, чтобы понять тупую прямолинейность и желание просто поскорее избавиться от этого неприятного навязанного дела. Когда Куникида нас свел, этот Миноура даже толком слушать меня не захотел, явил все свое пренебрежение моему дилетантству и, словно демонстрируя свое превосходство, не пришел ни к чему умному, кроме как решить, что суть записки в том, что Фёдор в самом деле меня зовет погулять на кладбище у могилы сестры. Он даже показывал записку кому-то из Токио, кто знаком с русским, словно не поверил, что я перевел точно. И тут же затребовал, чтобы я пошел на кладбище, а на мои попытки объяснить ему, что здесь явно все не столь прозрачно, раскричался и пустил в ход угрозы и перечисление своих полномочий. Куникида что-то там пытался разъяснить ему, но он сам не знает, как трактовать верно это письмо, поэтому толку от него…  – Как все это плохо, – Валентин совсем поник, узнав, как повернулось дело. При этом он произнес твердо: – Я согласен с тобой, что это странно. Фёдор не может не сознавать, что его сейчас попытаются схватить. Специально этого добивается? Он что-то хочет от тебя, Осаму, мне это не нравится.  – Я тоже о том думал. Может, что-то задумал. Надеюсь, не прибьет меня, – он хохотнул, но сам поежился. – Я уверен более чем, что с запиской что-то не то, но Миноура уперся и требует, чтобы я ожидал на кладбище. Идиот. Я пойду, но уверен, это все будет впустую, лишь рискну сейчас предположить, что там может быть какая-то подсказка.  – Позволь, я тоже пойду. Что? Ты же сознаешь, что я не смогу тут сидеть и ждать новостей.   Дазай вскинул руки. У него были аргументы спорить, но он знал, что Валентин их не услышит, какими бы весомыми они ни были.  Дазай ощущал какой-то внутренний холодный подход к делу, но это было лишь внешне. Из-за давления со стороны он не успевал просто найти миг просветления и сообразить что-то. Времени подготовиться не было, этого Миноуру, который по жизни имел скучающий вид, но не мог ему сейчас в полной мере соответствовать, потому, видимо, и выходил то и дело из себя, кто-то тоже очень сильно держал в тисках срочного завершения дела с Достоевским, и он даже не пытался хотя бы чуть-чуть придержать коней и поразмышлять. Отправил своих людей на кладбище затаиться. Единственное, что как-то успокаивало – Куникида поделился, что Миноура имеет приказ не угробить столь важного преступника, так что при необходимости действовать они должны будут аккуратно. Только вот будет ли кто-то переживать о безопасности Дазая в таком случае? Он сам не стал задавать таких вопросов. Потому что был уверен, что Миноура ошибается. И если что, Дазай сделает все по-своему.  К пяти часам вечера была назначена Фёдором эта странная встреча. Сосредоточенный и все же одновременно злой на Миноуру и слабость Куникиды, Дазай отправился на могилу несчастной Евдокии Достоевской, размышляя про себя, как все же жесток Фёдор к памяти сестры. Неприятно было, однако, сознавать, что Миноура и все эти посторонние люди возятся вблизи места, где несчастная девушка обрела покой, да не знает, что ее имя все еще потряхивает живых. Волнения добавлял и Валентин, который был где-то здесь рядом и сам боялся все испортить из-за своих эмоций, и Дазай не знал, насколько Валентина хватит исполнить его единственную просьбу – не высовываться.   Дазай, предвкушая явление своей правоты, бродил среди могил, даже не пытаясь высмотреть кого-то. На кладбище он будто нутром ощутил, что зря тут теряет время, и стал лихорадочно соображать, потому что его маленькая надежда на подсказку не оправдалась, а значит, надо было выискать что-то, что прежде уже явилось в качестве ответа на записку.  Могила Евдокии находилась в довольно отдаленной части, но мимо проходила дорожка, по которой Дазай туда-сюда прошел уже несколько раз, примечая, как за ним следят, да был это не Фёдор. Он замер перед местом упокоения его сестры. Рядом была похоронена какая-то женщина. Захоронения по большей части были католические. Валентин говорил, что был вариант на кладбище подальше отсюда, но это место показалось ему куда приличнее, всегда можно было спокойно добраться. И вид отсюда… Дазая сейчас не интересовал вид. Он думал о Евдокии, вспоминал ее, понимая, что это не совсем его воспоминания, скорее фантазия, но вот тот первый раз, когда она предстала пред ним, и она – разразилась слезами, увидев кого-то, кто прибыл с ее родины, ужасно дальние, но почти что родственники. Он смотрел на ее могилу, на надгробие из белого мрамора и представлял, в каком страшном одиночестве она жила вдали от родины, больная, с маленьким братом. Ему сложно было воплотить в своей душе ее чувства, потому что если он и испытал что-то подобное вдали от дома, то все равно сопоставить это было нельзя.  Со всеми этими думами стоять у ее могилы сделалось особо тяжело. С образами о ее тяжелом уходе, о том, что она явно не желала, чтобы все так вот случилось, Дазай ощущал мучение и при этом уже имел четкое намерение идти прочь. Евдокия, однако, засела в его голове уже вовсе не по причине сожаления о ее судьбе. Мелькнувшее подобие догадки в вихре мыслей смутило, скорее вообще показалось глупостью, но сердце дернулось, словно нащупало что-то верное в этих зыбких интуитивных чувствах. Дазай резко развернулся, не дав себе мысленно все проверить, лишь повиновался порыву, что его повел в очень непонравившемся ему озарении, столкнувшись у самого выхода с кладбища с подбежавшим откуда-то со стороны Куникидой.  – Куда ты?   – Я сразу сказал, что это ошибка – приходить сюда! Бесполезно потратили время! – он уже было хотел броситься дальше, как заметил краем глаза Миноуру.  – Дазай-сан, куда вы направились! Вы все испортите!  – Боюсь, это вы все испортили с самого начала, а мы сейчас тратим время! – бросил Дазай, буквально выскальзывая у него из-под носа.  – Вы что такое несете?! Я разве не озвучил вам свой приказ! Мы должны поймать преступника, когда он явится!  – Явится, да не сюда!  – Надеюсь, не в Хакодатэ? – Куникида, несмотря на все негодование Миноуры, вполне серьезно воспринял слова Дазая.  – Едва ли. Это место в меньшей степени связано именно с его сестрой, скорее лично со мной. В Камакуре он уже был, но ничего не предпринял, кроме как всполошил Валентина, возможно, не без цели.   – Куникида-сан! Вы куда? Вы должны и мне подчиняться! Я доложу! Дазай-сан, а вы… Хотите выступить сообщником преступника?!  Дазай смог лишь раздраженно простонать. Он с самого начала подозревал, что Миноура видит в нем человека, который слишком близко связан с Достоевским, а значит, лишен доверия. Этот Миноура истинный идиот! Из-за таких вот и всё в этом мире не ладится. Но к черту его!  – Идем, – Дазай это бросил лишь Куникиде, не желая более тратить время на выяснения отношений и своего наказания за неповиновение человеку, который возомнил себя властью.  – Куда? – Куникида, кажется, все же решился ему довериться полностью.  – В дом Фукудзавы.