Tempo di vortice, appassionato

– Осаму! – с другой стороны к ним мчался уже заметивший суматоху Валентин, тут же попытавшийся что-то считать с его лица; было видно, как он в диком волнении сжимает крепко трость – кожа на перчатках вся натянулась.  – Ты не приметил его нигде? – спросил Дазай в надежде, что Фёдор мог снова показаться лишь конкретному человеку, что было сомнительно, но он задал этот вопрос, на что Валентин честно мотнул головой.  – Дазай-кун, зачем ты хочешь идти к Фукудзаве?  Он неопределенно отмахнулся, собираясь поторопиться. Куникида решил не задавать вопросов, а угомонить все же Миноуру, вразумить и как-то уговорить поверить Дазаю, тем более, что было уже и без того очевидно, что Достоевский тут не объявится, а если уж так хочется, то пусть тут останется кто-то из подчиненных Миноуры. Все это заняло время, прежде чем он смог отыскать себе рикшу и отправиться следом за Дазаем, который умудрился поймать себе транспорт куда ловчее, да еще и с весьма удобной коляской, куда не особо комфортно, но смог пристроиться и Валентин.  – Осаму, ты выглядишь странным. Ты что-то увидел или что случилось?  – Я полагал, что может быть подсказка на этом кладбище, но ничего такого не приметил, но зато ерунду какую-то себе надумал, это вряд ли, но куда-то же он делся, я не думаю, что он соврал в письме насчет сегодня. Он лгун, как мы можем судить, лжет по причине и без, – Дазай не мог этого отрицать, – но здесь таится какая-то задумка. Направо! – крикнул он рикше. – И прямо. Верно, туда! Я просто вспомнил, что ты сказал мне о нем, тогда на острове. Странно, что он говорил о сестре в таком ключе. Я не знаю, уточнял ли у тебя Порфирий о Евдокии что-то… Фёдор, когда давал показания, упоминал сестру. Это не записано в документах. Но Порфирий спрашивал об этом меня, спрашивал Чую, он мне рассказывал. Я не сразу подумал об этом, я в те дни вообще о Евдокии старался не думать, она и так меня измучила. Просто… Зачем он о ней мог так говорить? И с тобой тоже?  – Так – это как? – Валентин насторожился. – В смысле, как будто она живая? – Валентин вдруг рассмеялся. – Он же не совсем поехал рассудком.  – Да ладно? Он поехал им, когда додумался грохнуть Фукудзаву.  – Все верно, не спорю, но сейчас ты почему так зацепился за это?  – Эносима.  Дазай это только и произнес, а потом соскочил на землю и сам побежал к дому Фукудзавы, влетев через приоткрытые ворота. Валентин был брошен расплачиваться, от волнения он выронил мелочь и вместе с рикшей принялся собирать, из-за чего задержался; Дазай же тем временем уже таращился на сидящую на татами в домашнем юката Акико, глядящую мрачно перед собой, а в слишком интимной даже близости к ней, позади, рисуя палочкой узоры в золе, густо лежащей в очаге ирори, сидел Фёдор.  Сложно было сказать, что больше бросалось в его образе в глаза. Обычное черное кимоно –Дазай впервые видел его в кимоно с момента, когда они жили в Хакодатэ, и все же это едва ли могло привлечь на себя внимание, в отличие от пистолета в руке и при этом разбитой головы Достоевского. Волосы и правая сторона лица имели следы уже подзапекшейся крови. Он смотрел прямо на Дазая. Впервые с момента расставания. Спокойно улыбался, хотя улыбка эта все равно не имела свойств назваться спокойной, как будто она могла дрогнуть в любой момент, сорваться во что-то совершенно нездоровое. Вдруг все выражение лица его обратилось во что-то, что демонстрировало обиду.  – Что же ты, Осаму-кун, – обратился он по-японски к нему, – так сильно задерживаешься. Я же ждал.  – Какого черта ты здесь? Что с тобой? – Дазай внешне не показал, но в тот момент уже лихорадочно соображал: он так ведет себя ненормально, потому что головой где-то ударился, или – все еще хуже? – У тебя кровь.  – Да. Неприятно, – он при этом с грустью глянул на Акико, а та злобно оглянулась: если ей и было страшно, то она тщательно это скрывала.  – Жаль, не убила! – прошипела она, но с какой-то долей неясного рода болезненности. В голосе ее что-то еще такое притаилось.  – Так это ты его? – Дазай опешил, даже не подумав о том, что она тут оборонялась, впрочем… Эта девушка умудрилась убить Мори, когда была подростком. Фёдору повезло, что она его не огрела до смерти!  – Фёдор!  Дазай сам куда больше перепугался от появления догнавшего его Валентина. А Достоевский даже приподнялся – увидев Савина, стер сразу улыбку с лица, пробормотав по-русски:  – Тебя не хватало только…  – Фёдор-кун, что ты тут устроил? Зачем ты явился сюда? – как можно спокойнее спросил Дазай, видя, как пистолет, однако, подрагивает в его руке. Дазай сделал шаг вперед. Дуло нацелилось на него. – Зачем ты пришел к Ёсано-сан?  – Я шел к сестре.  – Но Евдокия мертва. Ты отлично это знаешь. Он нахмурился в ответ на это заявление и перевел взгляд на Акико. Поразительно, но, кажется, он в самом деле ее почему-то принимал за покойную сестру. Фёдор молчал, лишь смотрел на них всех со странным выражением лица, и оно вовсе не походило на ту маску фальшивого праведного гнева, когда он охотился на Фукудзаву. Дазаю казалось, будто он спрашивал его, почему он, его друг, не понимает в самом деле, что здесь происходит.  – Ёсано-сан? С тобой все хорошо?  – Он мне ничего не сделал, – отозвалась она, полагая, что угроза ее жизни сейчас – это не считается. – Хотел лишь тебя здесь дождаться. Я была против.  – Я вас видел в Камакуре вместе. Тебя и Дуню, – заговорил вдруг Фёдор по-русски, словно и не слышал их разговора. – Она всегда меня подбадривала тем, что однажды ты приедешь ко мне туда. Ты приехал, а мне не сказал.  – Федя, да ты разумом помутился, – едва произнес Валентин шепотом, собираясь сделать шаг вперед, но Дазай вдруг резко перегородил ему путь рукой.  – Со мной все хорошо, Валя. Оно иногда бывает, но проходит. А ты сюда пришел покаяния от меня требовать? Так я не смогу. Не проси.  – Я не прошу.  Валентин еще что-то хотел ему сказать, но Дазай, буквально чувствуя теперь его дрожь, зашипел ему:  – Не смей, не подходи…  – Где Танидзаки-кун? – выпалила Акико внезапно, она хотела подняться, но Фёдор дернул рукой с пистолетом. Так или иначе он все еще был в состоянии управлять своим телом, и Дазай был уверен: теперь ему уже не так страшно убить кого-то.  – А… Это его я, наверное, ударил. Но в этот раз я никого не убил. Я не убивать пришел, Дазай. И ее, – он кивнул на Акико. – Я… Я вижу, что она не Дуня. Что ж ты обо мне думаешь? Я просто хотел, чтобы ты пришел. Я открыто написал тебе о том, потому что нет для меня смысла тянуть и играть с тобой. И сделай так, Дазай… Я только ради этого.  – Фёдор, что ты несешь? – Валентин прежде не послушался Дазая, он не мог оторвать от Фёдора взгляда.  – Валя, не подходи! – Дазаю показалось, что он слышит, как кто-то приближается к дому и он одними губами произнес: «Куникида», и Валентин, сообразив, было дернулся выбежать, предупредить, но Фёдор тоже что-то сообразил.  – Валя, выйдешь, я ее застрелю. А я не хочу, это немилосердно, это просто жестоко, – он поднялся с пола, когда услышал, как входит Куникида, который начал издалека что-то говорить о том, что они его бросили, и тут же замер, поняв, в какую ситуацию угодил теперь уже третьим, если не считать уже бывшей здесь Акико.  – Что здесь происходит? Достоевский?  – Сколько у тебя друзей, Дазай, – заговорил он на русском. – А я? Я больше не друг? И что, ладно. И не хотелось-то, – он приблизился к Акико, схватив ее и прижав пистолет к ее шее, следя за всеми взглядам. – Я правда ничего не сделаю. Я прошу лишь тебя, Дазай. Как просил уже однажды сохранить нашу дружбу, да так сложно это оказалось. Жизнь детям не объясняет, что не предусматривает чужих желаний, желаний каждого, счастья каждого. Я хочу. Кое-что для меня. Я с этой мыслью и приехал. В последний раз.  – Что ты хочешь? Фёдор, где хризантемы?  – Тебя они волнуют? Я догадываюсь, почему, видел письма одной женщины. Одасаку это поможет. Все понимаю. Но у меня их с собой нет, но ты не переживай, ты сможешь узнать, как их обнаружить, честно говоря, отдавать их просто так – если бы ты заслужил. Ты не заслужил. Извини меня, – тихо сказал он Акико по-японски. – Я тебе уже все объяснил, да? Дазай, а она мне сказала. Что убила Мори. Предлагала убить ее. Но зачем я буду ее убивать? Мне теперь это бессмысленно, с самого начала… Валя, не подходи, при всем моем… Я тебя раню, и ты… – Фёдор дернул рукой – он стер тыльной стороной ладони слезы с щеки: Дазай при этом не мог оторвать от него взгляда, от мокрых щек его, а слова до ужаса пугали. Он догадывался: – Я в Москве прочел. Всю эту ложь или же не ложь. Не могу поверить, не могу не верить. Господи, Валя, ты же знал и столько врал! Господи, зачем ты врал! Осаму! – он это так громко крикнул, что все вздрогнули. – Все просто. Я лишь за одним. Только тебе доверюсь, у тебя рука не дрогнет, – он вдруг отпустил Акико, все еще целясь в нее, внезапно выудив из-за пояса танто без ножен, лезвие блеснуло – теперь он представлял двойную угрозу, особенно в отношении Акико.  – Достоевский, а ну тихо! – Куникида вытянул руки. – Прекрати, давай спокойно разберемся, что ты делаешь?  Но Фёдор вообще не смотрел в его сторону. Он с какой-то странной аккуратностью положил пистолет на татами и ногой подпихнул его к Дазаю.  – Сделай это. Прояви свое милосердие, коего столь много в тебе, я знаю. Отправь меня к сестре.  Дазай глянул на пол, на него, на Акико, стиснувшую зубы, поразительно стойко выдерживающую то, что сейчас с ней происходило, и Дазай в этот момент подумал о Фукудзаве, что он теперь перед ним виноват.  – Что ты смотришь на него?! – вскричал Фёдор, и теперь его голос приобрел что-то совсем дурное в своем звучании. – Бери уже! Я ее прибью, если ты сам этого со мной не сделаешь! Я клянусь тебе!  – Кланяешься?! – внезапно повысил голос Дазай, говоря с ним впервые за все время столь холодно и грубо, словно с посторонним человеком. – Сдохнуть захотел? Да что же ты, негодный, сам себе пулю в рот не пустишь или горло не перережешь? Что ты на меня это перекладываешь? Ты должен был это сделать, едва тебе вообще пришла та твоя мысль в голову! Ты слышишь? Еще тогда! До того, как ты заговорил об этом со мной, до того, как убил Шибусаву, до того, как оклеветал Валентина, не подходи! – рявкнул Дазай на Савина, который сделал движение вперед скорее невольно, но Дазай успел заметить. – Никогда к нему не подходи! Он того не стоит. Ну? Фёдор? Что же ты? Столько времени зря потратил! Своего и чужого. Давай сам! Дырявь себе голову, хочу посмотреть, что там у тебя, а то не верится, что все, как у нормальных людей. Или прямо в сердце ножом! Это будет куда драматичнее!  – Осаму, что ты несешь? – Валентин в ужасе схватил его за руку, которой он ему перегораживал путь.  – Что несу? Правду. Ты можешь сколько угодно его прощать, а я, – Дазай на миг задохнулся, потому что ему страшно стало отвечать на этот вопрос, от которого он столько раз пытался отстраниться. Может ли он его простить? Фёдор ощутил эту его заминку, глаза его загорелись, он догадался, но Дазай не стал идти на попятную: – Валя, ты посмотри, чего он от меня захотел! Милосердия! Так он видит его во мне! Словно в зеркале! И просит его! Так он видит его, меня! Желает, чтобы я грохнул его! Странно, что тебя о том не попросил!  – А ему духу не хватит, он так любит меня, господи, только за что же, – Фёдор сглотнул. – Дазай, я же не шучу, и ты можешь не говорить это все. Одного прошу, или же ты все забыл о нас? Забыл все обо мне? О Дуне, что так меня ждет? Хоть ради нее, ради мертвой. Тебя ждут живые, которых ты так любишь, а меня нет. Так дай мне уйти, помоги, и всё, и все свободны, я не совру, услышь… Помнишь, как я просил тебя, быть другом и лишь этого…  Он бы явно еще что-то сказал, но речь вдруг прервалась. Фёдор, внезапно содрогнувшись то ли в рыдании, то ли в крике, всей грудью, пошатнулся вперед, из-за чего Акико рискнула попытаться вырваться, и ее чудом не задело идеально заточенное лезвие – рука Фёдора еще раньше, на миг обессилив, перестала угрожать перерезать девушке горло, но само по себе движение, которое выглядело так, словно он серьезно ранил ее, не могло не напугать; Дазай не успел перехватить метнувшегося к Фёдору Валентина, зато в тот же момент Куникида ловко схватил пистолет с пола, наметив сразу же себе цель, только, может, оно уже и не надо было.  Акико стремительно оказалась на расстоянии, случайно или нет, пнув в сторону, упавший на пол кинжал. До него все еще можно было дотянуться, но Фёдор будто бы и забыл о том: Валентин держал его крепко, а он будто бы пытался в себе что-то удержать, заметался, зовя Дазая, а тот было хотел подбежать, но Куникида попытался пресечь его действия, только Дазай сбился не из-за него вовсе. Он просто смотрел на мечущегося Фёдора и не двигался.  – Пусти меня! Пусть он это сделает! Пусть подтвердит так своим сердцем, что наша дружба была, что не приснилась, что мы были вместе там в Хакодатэ! И к ней! Валя, пусти!  – Федя, ну что ты…  – Что… Я? Пусти, пусти тебя прошу! К сестре! Больше не к кому! Только к ней…  – Валя, пусти его, – крикнул Дазай, при этом глянув на него, и на миг потеряв это хладнокровие: он вроде бы сознавал, но только сейчас увидел всю пытку, которую в очередной раз Фёдор устраивал даже не Дазаю, а именно Валентину, и этот человек еще просил о таком милосердии для него? В виде смерти? Которая избавит от всего, от ответственности? А они, останутся тут все и дальше страдать?   Фёдор дернулся к нему изо всех сил, но лишь упал на колени.  – Осаму, не стой, пожалуйста! – взмолил его Валентин, видя, что тот даже прикасаться к нему не хочет; уже бросился Куникида его удерживать, это явно была уже ненормальная истерика, а Фёдор все взывал к нему:  – Отправь меня к ней! Ну же! Только ты! Я умоляю тебя! Иначе… Иначе все… Я все равно, не так… А по-другому, я хочу, Осаму, пожалуйста!  Дазай, не в силах это слушать, отступил, теряя уже самообладание.  – Федя, я умоляю тебя, успокойся, пожалуйста! Прекрати, прекрати, так нельзя! – пытался дозваться его Валентин, как Достоевский вдруг уперся рукой ему в грудь, что-то прошептал, из-за чего Валентин нахмурился, почти испугался, а Фёдор еще что-то забормотал, но вдруг, словно достигнув мига, в котором свет меркнет под темной завесой, вскинул голову, вывернулся, несмотря на то, что его удерживал Куникида, весь затрясся, и тут без предупреждения Валентин, который с самого начала понимал, к чему дело идет, попытался отодрать от Фёдора Куникиду. Тот, естественно, ничего не понял, едва не применив силу уже против обоих, но Дазай уже тоже успел додуматься:  – Куникида-кун! Быстро! Отпусти!  Куникида уже и сам понял, что что-то не так, хотя отпустил скорее из-за страха, когда Фёдор вдруг странно вскрикнул и повалился прямо лицом на татами в жутком приступе, который заставил его неестественно выгнуться, искривиться, захрипеть, но при этом сознание его уже едва ли было с ним в тот момент. Они втроем в напряжении замерли вокруг него, при этом Валентин тут же стащил с себя пиджак, попытавшись хоть что-то подложить ему под голову, чтобы он не нанес себе еще больше травм, Дазай шире распахнул на нем кимоно, предупредив Куникиду, чтобы не держал Фёдора, пока не пройдут судороги, чтобы не навредить еще больше.  – Сейчас, сейчас пройдет, – говорил Дазай больше сам себе.  – Ёсано-сан! Ёсано-сан! – позвал ее Куникида.  Девушка не сразу среагировала: и без того испуганная, она с трудом понимала, что вообще случилось.  – Ёсано-сан! – не сдавался Куникида.  – Да?  – Нужен врач. Пожалуйста!  Она словно очухалась, подобралась и быстро выбежала прочь, едва перебирая ногами.  – Где-то тут Танидзаки-кун, – с хрипом произнес Дазай, держа все время его в голове и волнуясь. – Не знаю, что там с ним. Посмотри.  – А он? – Куникида не без отвращения смотрел на то, как Фёдора выкручивало и с тем нельзя ничего было сделать. Дазай не ответил, но Доппо и сам уже сообразил, кивнул и поднялся, спешно начав поиски.  Дазай стер пот со лба, его снова будто сковало, и он только смотрел на Валентина, который в такой момент умудрялся сохранять хотя бы подобие самообладания; судороги постепенно отпускали тело, но Фёдор если и приходил в сознание, то лишь на грани его, затерявшись снова где-то в темноте и едва ли слыша, как Валентин шепотом успокаивает его, глядя по голове. Он склонился к нему, затихшему, и Дазаю показалось, будто он проверяет, дышит ли Фёдор вообще, но тот дышал, и Валентин лишь провел рукой по еще влажной щеке, на миг коснувшись его лба своим, после чего попытался сесть ровно. Скосил глаза на Дазая. Тот, просто не желая смотреть на Фёдора, потянулся к танто. Он не так уж хорошо разбирался в самурайских кинжалах, но этот был довольно прост сам по себе, разве что хорошо заточен. Видимо, новый. Фёдор мог его купить уже здесь. Дазай огляделся, как будто искал ножны, но ничего такого не приметил и невольно уставился на полуживого Фёдора, который приходил в себя, но стеклянными глазами смотрел в потолок. Дазай чисто случайно заметил. Запах его кимоно. Как у покойника. Фёдор точно бы не ошибся. Он знал, как правильно носить японскую одежду. Осаму сглотнул, только сейчас на самом деле сознавая, что Фёдор не сходил с ума. О уже сошел и желал смерти, да ему не позволили. Кто-то свыше. За что?   – Я бы никогда не сделал того, о чем он просил, – Дазай сам не понял, зачем вдруг стал оправдываться перед Валентином, который случайно лишь перевел на него взгляд, жутко перепуганный, теряющийся в попытке собраться, точнее в страхе это сделать – потому что понимал, что дальше будет. – Валя, я бы никогда! – Дазай подскочил с пола, замер, а потом заново уселся, только теперь уже по-настоящему испытывая страх, а еще – всмотревшись в Фёдора – а тот лежал, словно труп, ладно что веки его были полуопущены.  – Ну что ты, – Валентин потянулся к нему в попытке успокоить. – Я знаю, тихо. Все, теперь все.  Дазай, однако, так и метался между состояниями, когда хотелось замереть и просто посчитать про себя несколько раз до десяти, или же бежать отсюда с воплями. Валентин взволнованно поднял на него голову, даже поднялся, а Дазай, в который раз вскочив, попятился от него, но все равно был схвачен за руки. На миг Осаму показалось, что его поймали… Поймали за то, что он кого-то убил, еще тогда в Ирбите, но он тут же оказался крепко прижатым к груди и снова усаженным на пол.  – Все. Ты ничего не сделал. Все хорошо…  – С ним не хорошо!  – Это другое. Успокойся.  Дазай вцепился в Валентина, где-то все-таки задней мыслью пораженный тем, что они внезапно поменялись местами, и тому удавалось теперь куда лучше сохранять самообладание. Он только сейчас вдруг подумал о том, что напрасно считал его куда слабее себя, вспоминая, что это он был здесь, когда Евдокия умирала, что это он нашел тогда Фёдора на месте преступления… Он плохо разбирал его шепот, ярче лишь ощущая дуновения ароматов, словно из детства, там в Песно, он слегка от неловкости растерялся, позволяя себя обнимать, и постепенно проникаясь тем, что его и самого стало отпускать, дышать стало легче, силы возвращались, и тогда Валентин выпустил его. Тут как раз явился и Куникида.  – Я нашел Танидзаки-куна. Привел в чувство. Он во дворе. Смертельного ничего нет. А… Он? – Куникида озадаченно глянул на лежавшего Фёдора. – Он в сознании или что с ним?  Валентин снова присел на колени возле него, прощупывая пульс. Достоевский лежал уже с закрытыми глазами.   – Кажется, это сон, – негромко произнес Валентин по-французски. – С каждым разом эти судороги все хуже и хуже в нем отзываются.  – Дазай? – Куникида глянул на него, уже пришедшего в себя после краткого приступа паники, вызванной слишком глубокими эмоциями, о которых он не подозревал, а еще воспоминаниями о том, что прежде он уже убивал и едва не повторил это с Фукудзавой. Фёдор ведь знал, кого просить!  Дазай отмахнулся. Хотел было выйти, но не стал.  Акико быстро вернулась с доктором, коим оказался иностранец, англичанин, которого она, видимо, ранее уже знала, жил он тут недалеко. Валентин быстро среагировал на его приход и принялся со всеми подробностями объяснять, что случилось с Фёдором, что он болен падучей и как проходят его приступы. Они могли лишь молча наблюдать, а Куникида при этом вдруг весь перекривился:  – Сейчас сюда Миноура явится. Он так и остался торчать у кладбища, согласившись лишь отправить сюда нескольких людей, я уже сообщил им обо всем, пока искал Танидзаки.  – Надо было попросить их передать ему, какой он идиот, – не сдержался Дазай.  – И сам увидит, – Куникида не испытывал триумфа, представляя себе, что придется ему взять на себя роль того, кто все пояснит этому бестолковому человеку. – Я постараюсь уладить все так, чтобы дозволили определить Достоевского в больницу, но он будет под стражей. Скажи это господину Савину.  Дазай не мог спорить. Он выжидал, пока Валентин закончит, озаботившись в свою очередь состоянием Акико, которая села в стороне, ища какую-то точку в пространстве, что поможет ей прийти в себя. От врачебной помощи она отказалась и даже честно заявила доктору, что этого иностранца по голове огрела она, когда тот озадачился раной, не обнаружив ее опасной – срезались кожные покровы разве что сильно.  Вскоре в дом нагрянули люди Миноуры и он сам. Вид у него был ошалелый, жутко недовольный, но, видимо, он был все же не совсем болван, потому что удержал себя от того, чтобы бросаться возмущениями, на Дазая лишь кисло глянул, делаясь еще более мрачным от слов тараторящего Куникиды, а потом с тоскливым видом, будто он что-то проиграл и теперь все потеряло смысл, стал, однако, довольно четко отдавать приказы своим подчиненным. Дазаю мельком показалось, что Миноура утешал себя хотя бы тем, что не пришлось возиться дольше и преступник так или иначе схвачен, разве что не его силами, не зачтется, но зато время не потрачено совсем уж понапрасну. И без того ожидалось еще много разбирательств.  Всех их ожидал допрос. Фёдора же, так и не проснувшегося или не пришедшего в себя, врач все же решил, что это обморок, отправили в больницу, не сказав им, однако, куда и никого не пустив, так как Миноура собрался сразу провести допрос, взяв себя окончательно в руки и вспомнив, что не надо позорить японскую полицию, и тактично при этом перед всеми извинившись, пусть и вышло криво. Единственный, кому было дозволено покинуть дом – несчастный Танидзаки, которого также решено было отправить в больницу, чтобы там уже осмотрели его бедную голову.  К моменту допроса Дазай физически чувствовал себя уже куда лучше, хотя бури в его душе только набирали обороты, но он не собирался более поддаваться эмоциям. Немного пораженно смотрел на Валентина, вспоминая тот странный день, когда он вернулся из-за границы с похорон матери и держался перед сестрами, как будто с ним все было хорошо. От этого воспоминания, Дазаю стало пронзительно жаль его: он мог таким образом представить, сколько душевных сил сейчас тратилось на это мнимое спокойствие, но оно имело свою цель: после ему будет дозволено также отправиться в госпиталь следом за Фёдором, о чем попросил сам врач, учитывая специфику заболевания Достоевского. Миноура не знал ни английского, ни французского, не имел практики в разговорном китайском, и потому Дазай сразу же согласился побыть переводчиком, чтобы отследить всякие тонкости: Валентин понимал общую суть вопросов, но нужны были уточнения, особенно при ответах, которые он давал на русском. Дазая Миноура допрашивал отдельно. Прежде о нем все сведения он получил от Куникиды, но сейчас были уже иные обстоятельства, к тому же было теперь очевидно, что все дело Достоевского полностью перешло в руки японской полиции, а дальше уже очередь пойдет за дипломатами. Однако… Дазай сейчас не брался предсказывать последующий ход событий.    Тем же вечером Фёдор, состояние которого по-прежнему оставалось под большим вопросом, был по итогу определен в госпиталь, ранее бывший под управлением военно-морского флота Нидерландов, а теперь был организован как центральный госпиталь, находившийся в введении иностранных резидентов Йокогамы. Дазай после допроса так и не попал туда: сначала он чего-то ждал вместе с Куникидой, оказавшимся в центре начатого расследования, точнее того, что теперь продолжалось, началась какая-то дипломатическая суета, очередные расспросы, а после за ним приехал Анго, забравший к себе. Было уже очень поздно.  – Валентин прислал мне записку, – пояснил он. – Сказал, чтобы я за тобой проследил. Он сам останется в больнице.   Дазай не стал сопротивляться. Единственное, перед уходом он не мог не подойти к Акико с извинениями и сожалением в том, что она подверглась опасности.  – Прекрати, Дазай-кун, – он аккуратно похлопала его по руке. Пальцы ее подрагивали, чего она смутилась, хотя руку не отдернула. – Это… Я ничего не боюсь. Ты помнишь, что мне предстоит? Это важнее.  – Дело не в том. Ты вообще не должна была с ним встретиться, я поздно сообразил…  – Ты поздно сообразил? Не собирай на себя лишних переживаний. Дазай-кун, я впервые видела столь несчастное и сошедшее с ума существо. Как бы он ни пугал меня… Никому такого не пожелаю. Ты бы видел, с каким лицом он вошел в этот дом. Мне в самом деле показалось, что он пришел ко мне, как к сестре, а потом опомнился – я опомнилась, огрела его. Он недовольно рассмеялся и сказал, что я в чем-то права. А потом… Он говорил мне что-то по-русски, но я понимаю лишь некоторые слова, даже близко не знаю, с чем он ко мне обращался. Ко мне ли. Лишь о тебе говорил. С большой горечью и тоской, как мне показалось. Это все очень тяжело. И я – часть этого. Мне очень жаль.  Ее слова поразили, Дазай нисколько не ожидал, что она увидит это именно так.  – Ах, вот еще, – Акико вдруг что-то вынула из рукава. – Он мне это дал. Не уверена, что стоит это у себя оставлять или выбрасывать.  Дазай изумленно уставился на карточку, на которой была изображена сестра Фёдора. Он взял ее, лишь тихо спросив, сказал ли что-то по этому поводу Фёдор, но Акико помотала головой, скорбно глядя на незнакомую ей девушку, отлично, однако, понимая кто это и что она значила. Дазай спрятал карточку в карман, решив оставить при себе.  Он не знал, что еще может сказать Акико на все произошедшее, хотя хотел бы многое еще уточнить из того, что тут случилось, но и в тоже время узнать – значило доразодрать себе душу. И вслух лишь побеспокоился о том, что она останется одна в доме, где была лишь, кажется, пара человек прислуги.  – Я поеду к анэ-сан, – вдруг заявила она, имея в виду Одзаки Коё. – Все расскажу ей. И у нее останусь.  Решение было разумным. Дазай только в тот момент вспомнил о хризантемах, внезапно ощутив страх, что его затея с ними провалится, но пока Фёдор не очухается, он вряд ли сможет из него что-то выбить.  Переночевал он у Анго. Удивительно, но заснул сразу. А в районе полудня за ним уже приехал Куникида, просивший помощи в делах следствия. Дазай едва очухался после сна, весь помятый, он даже не сразу сообразил, что от него хотят. Девушка-служанка, что приходила к Анго готовить и убираться, заварила ему чай, и только тогда Дазай стал немного соображать, зачем-то пытаясь при этом припомнить, а снилось ли ему что-то в эту ночь. Все черными пятнами. Он внезапно воспринял это положительно, потому что очень боялся привязанных к реальности снов.  – Ну что? Вам удалось его допросить? – спросил Дазай, делая очередной живительный глоток чая.  – Боюсь, тут возникнут сложности, который мы никак не ожидали, – с какой-то терзающей его угрюмостью проговорил Куникида. – Миноура-сан сообщил мне, что у него ночью случился еще один приступ. Возможно, хуже того, что мы наблюдали.  Дазай замер. Даже не стал скрывать тревоги, что бросилась ему в лицо кровью. Он знал, что эти приступы нелегко даются, но Фёдор, как правило, потом приходил в себя, правда… Если вспомнить тот, что случился с ним, когда он совершил убийство – удивляться нечему было. Однако Дазай задумался. Возможно, с тех самых пор начались более серьезные ухудшения. И его странное и даже безумное поведение могло быть также связано с тем, как мутился его разум, сбиваемый с толку болезнью. Вряд ли кто-то заметил что-то помимо предсказуемого волнения, но на долю секунды Дазай испытал что-то на грани с паническим страхом за Фёдора, и сам не понял, как умудрился это побороть.  Встряхнулся.  – Валентин там с ним?  – Да, ему позволили и дальше оставаться с ним, если вдруг понадобится перевести что-то с русского, да что-то все это меня волнует… То, что я увидел вчера… Как бы он совсем не помешался.  Они оба замолчали. Дазай видел, что заглядывал вернувшийся Анго, но не стал мешать. Осаму глянул в сторону. Сёдзи были сдвинуты, день был немного прохладный. У соседнего дома росла маленькая сакура, на которой уже потихоньку набухали цветки. Дазай больше всего сейчас хотел бы думать о красоте весны, и более ни о чем. Ни о том, что вчера случилось: осознание это вновь вернулось к нему больнейшим ударом в грудь, но в этот раз он все же был готов. И в то же время… Он не был тогда готов. Он и представить не мог, о чем Фёдор начнет его просить, и больше всего задело то, что ему как будто было все равно на чувства Дазая. Он был рад умереть от его руки, но подумал ли он о том, что значит опустить ее на пусть даже такого человека, как он? Дазай попытался вспомнить все, что нес тогда Фёдор, но у него голова закружилась, и он лишь мельком подумал о Валентине, каково ему сейчас, и это тоже был плохой вариант для размышлений.  – Мы сейчас ищем место, где Достоевский мог временно проживать. Надо все осмотреть, проверить его вещи. При нем ли хризантемы.  – Что-то я сомневаюсь.  – Почему?  – Просто потому, что только идиот будет таскать с собой драгоценности, которые стоят бешеных денег.  – Это уж сложно сказать. Фёдор твой – совсем спятивший человек.  – И что дальше будет? Его будут судить? Здесь? В Японии? Или консульство уже выдвинуло какие-то просьбы? В Петербурге с тобой что-то такое обсуждали?  – Это теперь вопрос дипломатов. Я думаю, в ближайшее время мы узнаем точнее. От себя скажу, что мое руководство желает разбираться здесь. Пострадали японские граждане. Все это будет, боюсь, очень долго и сложно. Особенно, когда раскроется секрет Ёсано-сан. Не очень удачное время. Потому я хочу поскорее заручиться тем, что поможет ее защитить. Дазай-кун, ты же понимаешь, что должна будет явиться вся правда? С Достоевским следствию пока тоже не все ясно, этот Порфирий хранит твой секрет, поскольку ты обещал помочь и сделал это, я уже отправил телеграмму в Петербург. Но, возможно, тебе придется говорить.  – Я это сразу знал. Мотивы Фёдора… Честно говоря, не знаю, поверят ли в них или решат, что он окончательно спятил.  – Это серьезный момент. Про то, что он не в себе, – прокашлялся Куникида. – Но не могу сказать, как это проявится здесь на практике, посмотрим, что он скажет, когда сможет. Вместе с делом Ёсано, Оды и Мори это дело приобретет особый оттенок.  Дазай давно все это обдумал. В данном случае, он не знал, как оно будет даже лучше, кто будет судить Фёдора. Возможно, на многое повлияют его собственные слова о нем.  – Ты хотел от меня какого-то содействия.  – Да. Миноура-сан снова хочет провести допрос.  – Я могу прежде побывать в больнице? Я хочу увидеть Валентина.  – Нет. Сначала ты должен появиться в полиции.  Дазай не стал спорить. Ему, однако, сразу подумалось о том, что некоторые крупицы правды будут скрыты. Он знал, что не ошибется в выборе нужных показаний, но если все пойдет дальше раскручиваться, то так легко отвечать уже не получится. Дазай и так умолчал о том, что пистолет, который забрали из дома Фукудзавы, и он сейчас находился у Миноуры, был, как ему показалось, из той пары, которую тогда Фёдор приобрел для убийства Фукудзавы. Второй был утоплен в Крюковом канале не без помощи Чуи. Но это уже мелочи на всем остальном фоне. Сколько же сил они отнимали.  Дазай только в сумерках уже смог прорваться в госпиталь, где находился Фёдор. Его вот уже в который раз устроили отдельно от других пациентов, но столь зоркая охрана едва ли ему нужна была: сознание по-прежнему его не собиралось посещать. Валентин встретил его полуулыбкой, но видно было, насколько сильно он сделался изнеможенным. У него даже пересказывать что-то сил не было, и Дазай просто зашел с ним в комнату, где мертвенно-бледный находился Фёдор. Валентин ничего не говорил. Он устало присел на край кровати и просто смотрел на него, гладя его поверх одеяла. А потом посмотрел на Дазая, являя уже свое отчаяние.  – Они понятия не имеют, что можно делать в таких случаях, как помочь, – негромко произнес он. – Ждут лишь, что придет в себя. Если придет.  – В смысле?   – Не знаю, не знаю, не понял.   Дазай не мог как-то уложить в себе его слова, он лишь смотрел на Фёдора, на миг задумавшись о том, что надо было выполнить его просьбу. Легкая вспышка дурноты отрезвила, но оставила после себя головокружение.  – Тебе надо домой, Валя, – тихо сказал Дазай, словно боялся разбудить больного, словно этот человек, столько всего совершивший, в самом деле заслуживал теперь подобной чуткости. – Поспать немного. Ты страшнее его выглядишь, уж прости.  – Да нет. Со мной все хорошо. Тут мальчик один прислуживает, он мне рис даже принес, – Валентин говорил это спокойно, не отрывая глаз от Фёдора, а Дазай глотал в себе самые разные слова. Он правда не знал, как быть, но тут Валентин добавил: – Неужели ты действительно думаешь, что что-то сможет меня увести от него теперь?  Как с ним спорить? Дазай попытался, но бросил эту затею. Лишь спросил:  – Валя, он… Он что-то тебе сказал или мне показалось? Тогда, у Фукудзавы?  Валентин ничего ему не ответил. Дазай не стал повторять свой вопрос. Возможно, попытается вообще об этом забыть.  Он сам хотел тоже остаться, но ему не разрешили.   А следующим днем за ним с раннего утра пожаловал Куникида, сообщив:  – Мы нашли дом, где он остановился. Там все его вещи. Ты мне нужен в помощь.  – Хризантемы не нашлись, случаем? – хмыкнул Дазай, разглядывая серьезную мину Куникиды.  – Нет. Но лучше тебе поторопиться. Там есть письма и записи на русском. Хочу, чтобы ты посмотрел.  Уговаривать Дазая не надо было. Куникида сам прибыл на рикше, но отпустил его, сказав, что они пешком дойдут. Дазай быстро смекнул, он хотел поговорить, пока позволяло время. Сведения о расследовании он вообще-то не должен был ему выкладывать, но Куникида также сознавал, что в ином случае от Дазая будет больше помощи, к тому же он вел свое дело, имея полномочия, предоставленные ему Фукудзавой, что несколько развязывало ему руки, но он со своей дотошностью как-то порой уж слишком переживал о всяких там правилах и заморочках. Дазай не был удивлен, когда утвердилось предположение, что Достоевский попал в Японию через Хоккайдо. И в самом деле. Зачем ему было подставляться и прибывать в крупные порты. На тот факт, что он был в Хакодатэ, указывали несколько документов об обмене валюты, которое было произведено в почтовом отделении города, а также наличие нескольких номеров «Хакодатэ Симбун» с датами позже приезда Дазая в Японию. В газетах не было чего-то такого, что могло особо заинтересовать там Фёдора, может, он их забрал просто или же намеревался прочитать. Новости были местные, а все остальное было посвящено празднованиям серебряной свадьбы императора в Токио. Каким образом, на чем он добирался до Хакодатэ, а потом оттуда, еще предстояло, видимо, узнать, но Дазая это в меньшей степени заботило, разве что он усмехнулся наглости Достоевского, который в самом деле похоже пользовался тем поддельным паспортом, что сделал себе в Мюнхене.   Куникида отметил, что в комнате, где проживал Фёдор, были обнаружены и местные газеты Йокогамы и Токио, возможно, он что-то выискивал о своем деле. Были обнаружены деньги. Японские йены, франки, рубли. Все в довольно большо количестве. Не удивительно. Он обналичил все, что смог вытянуть из Валентина, чтобы потом не связываться с банками. Дазай помнил этот план.   Найти жилье в Йокогаме для него не составило проблем. Относительно хорошо ориентируясь в городе, он поселился в Яматэ в районе канала Хорикава, где местная женщина безбоязненно сдавала комнаты иностранцам, мало озадачиваясь тем, кто они есть. Она и сейчас была глубоко возмущена тем, что ее потревожили: ее как будто мало взволновала личность жильца, она больше переживала, как бы плату обратно у нее не потребовали. Деловая дама. Когда Дазай с Куникидой прошли в дом, она с хмурым видом проследила, чтобы они следовали только в нужную комнату, а также начала ворчать, что теперь всех потенциальных жильцов отпугнут. На явно не первую попытку Куникиды объяснить ей, что в ее доме проживал человек, свершивший убийство, страдающий весьма неприятного рода заболеванием, она в раздражении сказала, что ей все равно. Он заплатил много вперед. При ней Куникида не стал говорить, но взволновал затем Дазая фразой о том, что, судя по ее показаниям, у Фёдора случился здесь приступ. Тот факт, что она вошла в комнату, найдя его на полу, прозрачно намекал. Женщина, однако, попыталась привести гостя в чувство, но тот сам уже очухался и попросил не волноваться. И вообще она, судя по всему, была во многом им очарована, еще, возможно, по причине того, что он, в отличие от предыдущих ее иностранных гостей, прекрасно говорил с ней на ее языке. В самом деле. Достоевский явно пользовался таким своим преимуществом, тем самым куда проще располагая к себе японцев.  В доме все еще мелькали полицейские: обыскивали другие помещения, возможно, потому хозяйка была столь недовольна. Миноура, видно, ждал, когда Куникида приведет Дазая.  – Что так долго? Говорил, быстрее будете, – проворчал он, но более ничего не сказал.  – Что-то еще нашли? – уточнил Куникида, не обратив внимание на его немного грубый тон.  – Да нет, – он мрачно оглядел Дазая. – Пусть быстрее ознакомится и мы все увезем. Дазай-сан, прошу вашей помощи, – как-то вдруг особо вежливо он добавил.  Первым делом Дазай с особым вниманием пролистал записную книжку Фёдора, которую Куникида определил как важную улику и вручил собственноручно: была надежда, что она могла представлять некий интерес для следствия, но записи эти, как сразу показалось Дазаю, едва ли окажут непосредственную помощь. Прежде всего, вести ее Фёдор начал совсем недавно, в основном там были путевые заметки весьма, однако, небрежные, какие-то расчеты без подписей – возможно пересчет валюты, Дазай так прикинул курс – вроде бы сходилось, но что толку? Правда кое-что его заинтересовало. Записи о Хакодатэ и вообще о Хоккайдо. В основном все было писано на русском, исключая некоторые японские названия, которые Фёдор писал при помощи азбуки. Складывалось впечатление, будто эти заметки были сделаны на основе разговоров с местными. Чем Фёдор занимался в Хакодатэ, пока выжидал? Вспоминал сестру? Дазая Осаму? В одном месте он записал, что где-то у берегов залива Нэмуро более века назад был захоронен русский матрос, участник одной из первых экспедиций к японским берегам. Возле была пометка «бедняга, так далеко». Дазай стиснул зубы, подумав о том, что Фёдор чудесным образом умел сочувствовать тем, кого он мог толком и не знать, и при этом быть жестоким с теми, кто к нему ближе всего. Эта мысль еще сильнее резанула, когда Дазай углубился в изучение записей и обнаружил, что Фёдор зачем-то переписал имена русских, прах которых ныне был упокоен на русском кладбище Хакодатэ. Дазай хорошо помнил их прогулку в то место. Фёдор, значит, нашел время на прогулки, хотя Дазай прекрасно сознавал, что это было не чем-то праздным. Евдокия всегда будто предчувствовала, что предстоит лежать ей именно в этой неродной земле, разве что не могла предположить точного места, и брат ее был о том неспокоен. Пролистав еще немного, Дазай увидел заметки Фёдора о посещении кладбища, где покоилась его сестра, при этом речь шла вовсе не о ней, а о том, что некоторые «знакомые» – было подчеркнуто – могилы несколько обветшали с момента, когда он видел их последний раз. Судя по всему, Фёдор будто задумывал привести их в порядок. Дазая нехорошо так пробрало от мысли, сколь сильно в эти дни он был подвержен кладбищенской теме, переживаниям о том, что его соотечественники лежат далеко от дома.   Дазаю не пришлось перебирать остальные вещи Фёдора. Все уже было разложено. Его в большей степени волновало то, что являлось письменными уликами. Продолжив изучение, прежде он приметил, что у Фёдора с собой были книги, на русском, но ничего полезного они собой не представляли. Одна из книг оказалась Евангелием, весьма старым, Дазай, раскрыв его, быстро сообразил, что вещь принадлежала Евдокии, припомнив что что-то такое Фёдор однажды показывал ему, ничего при этом особого не пояснив. Не зная, стоит ли дальше изучать книгу, Дазай отложил ее, взявшись за остальные вещи. Какие-то затасканные брошюры для путешественников, путеводитель по Египту на французском языке, несколько литературных журналов, среди которых один лишь был январский. Что явно указывало на то, что Фёдор в самом деле возвращался, но Дазая куда больше привлекло совсем иное. Первое – конверт, на котором было по-русски написано его имя. Второе – обрывки из нескольких газет. Третье – сшитые между собой листки, похожие также на письма, обернутые дополнительно бумагой. Дазай, мельком заглянув туда, узнал почерк.  Куникида прежде обратил внимание на второе.  – Он их зачем-то собирал. Там есть что-то важное? Заметки о расследовании дела Фукудзавы?  Дазай уселся на татами и принялся просматривать. Насколько он знал, московская пресса быстрее петербургской утратила интерес к делу о нападении на японцев, особенно после того, как пыл питерских редакторов был на эту тему погашен. Так что он не представлял, что тут такое важное мог найти. Одна из газет была ноябрьская и в самом деле содержала в себе те слухи о Валентине, что он распространил, но это был какой-то обрывок статьи, причем Дазаю показалось, что газетный лист был для чего-то использован: измят так, словно в него что-то завернули, а потом не выкинули. Несколько других листов с текущими новостями – то же самое. Куникида также обратил на это внимание, но Дазай изучал дальше, пока на в глаза не бросилась более аккуратно сложенная страница из «Московского листка». Заметка вышла еще в середине января. Она была по большей части не о преступлении, совершенном в Петербурге, – автор ее попытался раскрыть читателям личность человека, который таки стал главным подозреваемым. О Фёдоре тогда писали в самом деле, но очень кратко, по большей части неправду, но здесь кто-то очень дотошный, под инициалами Н.В.С. писал о Достоевском в связи с его происхождением, обращая внимание на то, кем был его отец, живший некогда в Москве, имевший весьма сомнительную репутацию и кончивший где-то в сибирском остроге. Были неточности, но очевидно было одно. Кто-то раскопал прошлое семьи Фёдора и решил рассказать об этом. Дазай ощутил холод внутри. Не то чтобы он верил, что сия тайна не всплывет, но ранее столь бережно хранимая, она внезапно явилась тому, от кого укрывалась, столь вот случайным образом. Дазай не мог не ощутить что-то фатальное в том, что Фёдор на нее наткнулся, судя по всему, именно в момент своего возвращения в Россию. Он все знал. И Дазай был уверен, что ничем хорошим это в нем отозваться не могло. Он уже мысленно представлял, как придется об этом рассказать Валентину.  – Что там? – Куникида тронул Дазая за плечо, и тот, еще раз глянув заметку, кратко поведал содержание. Куникида от него знал суть истории с родными Фёдора, потому сразу связал все в одно, оценив также его состояние не в лучшую сторону.  – Ты можешь сейчас меня осудить, но, – Дазай вздохнул. – Сейчас мне неимоверно жаль, что он узнал. И его жаль. Я просто… Я не помню своего отца, и мне до противного обидно, что у меня нет памяти о нем. И я понимаю его желание иметь о родителях память. К тому же он ведь видел все иначе. Так, как ему рассказывала сестра. Ты же понимаешь, что все, что случилось, оно шло из самого этого прошлого, – Дазай дернул газетным листком в руке. – Прежде он хотя бы мог верить, что делает все правильно для своей души.   Дазай отдал Куникиде листок, мельком кивнув, когда Миноура попросил сделать точный письменный перевод заметки. Сам же он уже тянулся к конверту с письмом.  – Здесь указано мое имя, – пояснил он, хотя видел, что Куникида и так уже догадался. Конверт уже был вскрыт, но это не имело значения. Дазай понимал, что иначе бы его не позвали. Письмо было целиком на русском. Он прежде прочел его про себя.  «Надеюсь, ты исполнил мое желание, если добрался до этого листочка, Дазай. Ты слишком прекрасно понимаешь все, связанное со мной. Может, еще Валя понимал, если позволил обману сдерживать меня. Но все это не о том. Если ты хочешь знать, есть ли во мне раскаяние – нет. Я уверен, что так должно было быть. Справедливости нет, страдать о ней бесполезно. Если нет тех, кто должен заплатить, то тогда вообще все бессмысленно. В такое я верить не хочу. И видеть еще больше неотомщенных не хочу. Пускай – это мой бунт.  Прощения ни от кого из вас не жду. Смешанное с жалостью – оно от сердца, а не от разума. Прощение должно быть холодным. В иное я не верю.  Мою сестру ничто не вернет, а лишь с ней я встретиться хочу. Я сожалею о многом, и больше о той боли, что она вынесла. Мне было важно, чтобы ты принял участие в моей судьбе, здесь, в Японии. Твоих чувств, сердца и милосердия твоего над ним; хоть ты и не веришь, что смерть есть милосердие, надеюсь, я заставил тебя поверить. Только за тем я хотел тебя здесь. Секрет оказался прост.  Я знаю, что Ода Сакуноскэ жив. Хризантемы в России. Это не уловка и не издевательство. Я бы не рискнул везти их с собой, а отдай просто тебе, ты бы не приехал, а так ты мог подумать, что я отбыл с ними, но это было бы слишком рискованно, не говоря уже о том, что слишком просто для тебя, ибо у меня тоже есть обиды. Я оставлю тебе лишь подсказку, уверен, ты легко сообразишь. «Японский Гавриил».   Легко ведь?  Не обижайся, Дазай. Не давай Валентину это читать. У меня с собой почти все его письма, возможно, он захочет их назад».  Письмо на том обрывалось. Дата не была указана, но небрежно было указано время. Половина девятого вечера. Дазай сидел, замерев какое-то время, затем снова попытался вникнуть в каждое слово, не зная уже, какая строка сильнее заставляет его сердце биться и искать внутри себя и ненависть, и сострадание, и жалость, и что-то дикое, похожее на сгусток, который он в самом деле в себе не ожидал бы найти, не желая представлять, каким образом Фёдор предполагал отправиться на тот свет с его помощью. Он словно не желал сомневаться в том, что получится. Дазай впервые подумал о том, что очень о многом не говорил с Фёдором. И как бы он хотел сейчас многое ему сказать.  Он нашел в себе силы подняться лишь с той мыслью, что это прощальное письмо оказалось не столь прощальным, Фёдор просчитался, и тут Дазай в которую уже за этот миг секунду ощутил это жуткое чувство обиды от мысли, что этот человек, столь перепутанный внутри себя, хотел смерти от его руки, совершенно не думая, как Дазай будет с тем жить, и это был вопрос не уголовного права.   Куникида все допытывал его, что там в письме, и Дазай спешно перевел им текст, при этом стараясь не привлекать внимание к тому, что он с самого начала опознал как письма Валентина.  – Да уж, – Куникида задумчиво сидел на татами, уперевшись руками в колени. – Он в самом деле хотел, чтобы ты его прикончил. К счастью, обошлось.   – Это важная улика. Признание его вины, – с каким-то неприятным удовлетворением констатировал Миноура.  – Так и есть, – Дазай испытывал в этот момент жуткое противоречие. Теперь ничто не могло более порочить Валентина, но… Было бы и правда куда легче, если бы Фёдора вдруг не стало, и все эти обвинения были бы уже бессмысленны. Но он жив – и все это теперь будет против него. Он заслужил, но… Дазай все время этого боялся. Что из души его будет упорно лезть эта вредная жалость к человеку, которого он мысленно так и не лишил статуса своего друга.  – «Японский Гавриил», – Куникида еще больше нахмурился. – Что еще за загадка? Он серьезно где-то спрятал их и так шутит теперь? О чем вообще речь? Есть соображения?  – Более чем. Он знал, что я догадаюсь. Хризантемы должны быть в Москве. Думаю, если он не обманул, их можно будет найти.  – Нужен будет письменный перевод письма, – Миноура хотел еще что-то сказать, но услышал голос хозяйки дома, которая исчерпала свое терпение и начинала сильно гневаться. – Что ж, если вы, Дазай-сан, утверждаете, что хризантемы в Москве, то обыскивать здесь все более не имеет смысла.  – А вы их тут искали? – Дазай вдруг рассмеялся. – Что ж так наивно?  – Это процедура, Дазай-сан, – недовольно хмыкнул Миноура и поторопился отозвать своих людей и успокоить разбушевавшуюся женщину.   Куникида вышел на миг следом за ним, и Дазай тем временем быстро схватил пачку писем Валентина, запрятав под хаори, заткнув за пояс хакама. Не очень удобно, и вообще он явно сейчас поступал недолжным образом, что могло бы трактоваться как попытка скрыть якобы улику, но слишком это была важная вещь. Нужно было уходить.  – Дазай-кун? – перед ним вырос Куникида, тут же почти вернувшийся.  – Я вам во всем помогу, но прежде хочу отправить несколько телеграмм. Нужно разобраться с хризантемами. Чем быстрее они окажутся в надежных руках и здесь, тем же быстрее мы сможем оказать поддержку Ёсано-сан, особенно на фоне событий с Фёдором. А там… И Одасаку сможет вернуться. Хочу поторопиться. И узнать, как там непосредственно Фёдор.   Куникида, внимая его словам, не стал возражать, мельком сказав, что тоже сейчас уедет, имея необходимость решить некоторые свои дела, а позже уже отправиться снова в госпиталь, где они, наверное, и пересекутся.   Дазай кивнул и спешно поторопился покинуть дом, унося письма Валентина с собой, решив первым делом припрятать их и после вернуть написавшему.  Когда он вышел на улицу, на яркое солнце, то в который раз убедился, что что бы ни происходило с человеком, сколько бы раз ни происходило, есть вещи незыблемые. И странно было ему при этом, как много такого незыблемого осталось внутри него. Поражающее сердце чувство, смущающее и в то же время отрезвляющее, словно говорящее правду, пусть и путь этой правды тернист.