Tempo di vortice, appassionato

Москва, конец марта 1894 года.

   Читая письмо Лу Сунлина, Чуя уже и забыл, что у него совсем остыл кофе. Он морщил нос, прислушиваясь к голосам вне столовой, где сидел в одиночестве; с утра он был в магазине, а затем уже вернулся домой, до этого ничего не ел еще. Мельком бросил взгляд на стопку газет. Что-то там такое мелькало, но он это уже все читал. Буквально на днях куда большей реальностью стало то, чего Валентин опасался еще год назад. Китай и Япония точно начнут выяснять отношения друг с другом. В Шанхае был убит Ким Ок Кюн, человек, который еще десять лет назад пытался устроить в родной Корее переворот в попытке направить свою страну на западный путь развития. Япония в том неприкрыто участвовала, разве что Ким Ок Кюн впоследствии явно полагал воздержаться и от японского влияния, ныне усилившегося в Корее, что особо раздражало Империю Цин, имевшую там свои интересы. Еще год назад Чуя в самом деле надеялся, что опасения Валентина касательно того, что Япония начнет выяснять отношения с Китаем, лишь предусмотрительность, но теперь он видел, что гул от этого шума достиг его даже здесь, что провоцировало рост озабоченности внутри. Как японец, он ведь прекрасно сознавал амбиции собственной страны, столько лет проведшей в изоляции от мира и ныне столь чутко реагирующей на то, что происходит в мире вокруг, не желая и самой упустить кусок. Корея была этим куском. И рядом был огромный Китай, управляемый маньчжурами, где были свои интересы, и просто люди, которые там жили и работали. Как и везде. Судьба связала его самого и с Китаем тоже. А теперь ему грозило оказаться меж двух огней. Не говоря уже о том, какое беспокойство внутри него вызывало то, что сейчас и сволочь Дазай, и Валентин были как раз в Японии. Пока что все спокойно, но кто знает. Лу Сунлин тоже был не в настроении из-за всех этих событий; он по-прежнему прилежно занимался делами в Петербурге, Чуя несколько раз навещал его там. В своих рассуждениях он полагал, что если что-то начнется, то скорее всего две империи столкнуться прежде на территории Кореи, но все равно регион окажется в неспокойной обстановке. Единственное, что его слегка успокаивало, что их прошлогодний переход на индийский рынок в этом плане сможет оказаться хорошей нишей безопасности. Чуя был согласен. Отчасти даже рад, что и сам в тех делах участвовал всеми силами, что от него была польза. Занимаясь сейчас почти что целиком и полностью делами в Москве, Чуя ощущал себя более и более уверенным, и можно сказать, что заряжался восторгом от того, как у него все получается, и расстраивало лишь то, что все это меркло на фоне всех его волнений о том, что происходило сейчас в Японии. О том, что началось еще раньше.  Ох, Дазай! Снова изводил его нервы. Но в этот раз Чуя хоть и злился, что его так надолго оставили, ощущал себя куда мудрее. Он был не против отъезда Дазая в Мюнхен, хотя внутри него всколыхнулись всякого рода нехорошие предчувствия, но он также сознавал, что бросать дело Фёдора нельзя, только вот поспешного отъезда в Японию он все же не предполагал. И потому злился, невольно ощущая то громкие, то тихие отголоски старых обид, которые всеми силами подавлял, но все равно было неприятно и щемило до того, что хотелось кого-нибудь треснуть мордой об стол. Дазай, однако, честно пытался перед ним оправдаться, Валентин тащил всю вину на себя, последнему даже можно было поверить, но Чуя не мог не испытывать доли сожаления в том, что сам он был вдали от них двоих и по привычке все равно ругал Дазая за поспешность, утешая себя лишь тем, что ситуация была иная, времени не было, Валентин… Чуя прежде всего подумал о нем. Ради него это все, а не ради одного эгоистичного идиота. И в этот раз Чую немного успокаивало то, что Дазай и Валентин были вместе. Это не обещало, что никто не наделает ошибок, да и Чуя старался не думать о том. Он сознавал: сейчас все иначе, и он найдет в себе силы отбросить страдания и переживания, и он выискивал в себе веру в Дазая, надеясь, что тот извлек урок из случившегося и не сдуреет вновь. Его письма, которые шли долго, но шли друг за дружкой, Чую вполне уверяли в том, что он правильно о нем думает. Пусть и все равно представлял, как разбивает ему нос просто в назидание!  Конечно, он хотел вместе с ним в Японию! До слез было обидно, что вернулись они туда не вместе. Представляя, каково там сейчас, Чуя задыхался от странного чувства тоски и по Дазаю, и по давно оставленному дому. Йокогама с ее портом даже сниться ему начала! Во снах он не узнавал город, просто знал, что это Йокогама и пытался найти улочки, на которых бывал. Этим утром тоже проснулся с мыслями о ней. И Дазай там. Сны эти, однако, были приятными, несмотря на общее беспокойное настроение будней. Чуя на этой волне с утречка потому так резво и бросился даже в магазин вершить великие и малые дела; встретил там Дотошнова, который вернулся из командировки из Екатеринбурга. Поздоровались, всё почтительно-вежливо было между ними, впрочем, Чуе так и не было до него дела. Им заправлял теперь Илья Петрович, давал задания, а тот и был рад, что его отправляли разрешать вопросы в магазинах губернских городов. Чуя уже забыл давно их совместную неудачную поездку, но вот его реакции, когда на Валентина обрушились газеты с клеветой, он простить не мог и не собирался проникаться каким-то даже отдаленным пониманием. Дотошнов сам поуспокоился, когда вся ситуация с Валентином начала проясняться, особенно после показаний Фукудзавы, он перестал изображать, что не имеет отношения к магазинам Савиных, но такое поведение еще больше задело Чую. Лучше поэтому он решил не обращать на него внимание. Работе это не мешало, и Накахара потому был спокоен хотя бы в этом отношении.   Они сегодня мельком с Ильей Петровичем поговорили о смене оформления некоторых упаковок, сойдясь на том, что жаль, что нет Дазая рядом. Ранее в этих делах очень хорошо соображал Мишель, но они оба здесь мало на что годились. Вкуса вроде бы хватало, а вот что-то выдумать… Дазай делал такие вещи на раз, легко подгоняя все под нужную тему. Чуя был уверен, что и для упаковок индийского чая что-то более оригинальное смог бы придумать, однако все это придется отложить. До более мирных времен.  – Ты готов? – к нему заглянула Устинья. Вид у нее был взволнованный, но бессовестно предвкушающий. Иначе не скажешь.  – Твой жених в курсе, куда ты собралась?  – Да, – спокойно ответила она.  Чуя хмыкнул. Явно сегодня снова приедет. Да он и не против. Наоборот. В этом доме Владимира Шехонского принимали очень тепло. Может, еще и потому, что молодой человек объявился в самые мрачные здесь времена, когда казалось, что теперь многие семейство Савиных и всех к нему причастных начнут обходить стороной. История эта началась еще в октябре, когда Владимир Всеволодович написал одно письмо Даниилу и, по его совету, несколько Мишелю в попытке через кузена поближе сойтись с Устиньей Петровной, чего он не стал скрывать с самого начала. Затем стало резко не до него, хотя он от себя лично отправил несколько писем Марии Алексеевне в ноябре и декабре с сочувствием, выражаемым всей его семьей, но в январе, когда они все вернулись в Москву из Петербурга, он уже воочию дал о себе знать, пользуясь тем, что отец его часто виделся со своим старым другом. Устинья и раньше была мельком знакома с молодым князем, пересекалась с ним еще в детстве, но он был тогда заметно старше, не задевал ее интерес, а после порой Юстя видела его на московских балах, где любили мелькать полковые офицеры в свободное время; Устинья позже призналась Чуе, что помнила князя еще юнкером, но сердце он ее никогда прежде не задевал в таком ключе, она и сама не знала почему, к тому же без всякого стеснения всегда хохотала над тем, что нравились ей все юнкера, потому что они казались ей дико веселыми, но это не значило, что она готова была легко купиться на чье-то внимание.  Когда до девушки дошло, что Владимир не просто так является к ним в дом, она внезапно смутилась, тут же вспомнила свой несчастный опыт невесты, засомневалась. Даже растерялась. Мария Алексеевна расстраивалась из-за того, что дочь, раз уколовшись, поставила уже на себе крест и с тем легко, возможно по все той же молодости, смирилась, но давить на нее не хотела, впрочем, про себя надеясь еще и на то, что Устинья в самом деле успокоится. Невестой она по-прежнему была завидной, но это в то же время вредило ей самой, когда она глядела на потенциальных женихов. Владимир Шехонский же едва ли мог ее смутить тем, что мог иметь виды на состояние Аменицких. В деньгах он не нуждался, имея свои доходы, а настойчивые его визиты… Устинья решила позволить ему объясниться с ней и попросила время подумать. Она разговаривала с матерью, расстраивалась, что так неудачно в это время Морин уехала домой повидать родню; она прибегала к Чуе, который уже шарахался ее, говоря, что ничего не понимает в этих делах, как он может ей советовать? На его ледяной взгляд, Владимир был вполне достойным человеком, но Юсте решать! А она колебалась. Колебалась уже явно из-за того, что князь делался ей все больше симпатичным, и уже иного рода чувства ее стали пытать. В семейном кругу, всегда немного резкая, Устинья своим поведением смущала и озадачивала потенциального жениха, который не мог понять, как же к нему относятся, что однажды не выдержал и явился к Чуе прямо в салон на Моховой, желая спросить уже его мнения, интуитивно при этом правильно считав, что для его предполагаемой невесты этот человек тоже важен. Чуя никогда не думал выступать чем-то связующим между влюбленными, тут куда больше бы подошел Дазай с его непосредственностью в общении с людьми, и все это было очень неудобно, но Чуе тогда, к счастью, не пришлось выкручиваться и нервничать. Устинья в те дни частенько возилась у них в магазине, из интереса иногда помогая с бухгалтерией старому Илье Петровичу, и тут как раз явился князь, и она решилась выйти к нему, при этом Чуя ранее слышал, как они там за дверью шуршали с Ильей Петровичем, подслушивая, и это именно Илья Петрович подначивал ее выйти. Может, это было не самое подходящее место для объяснений, но девушка просто не ожидала его визита в такое место, внезапно смягчилась и сказала, что хочет попробовать пообщаться поближе и там уже дать ответ. Долго уже размышлять не стала.   – Володя приедет к нам только вечером с братом. Мама ужин обещала устроить. А пока – я совершенно свободна. Ну? Идем искать клад?  Чуя хмыкнул. Рассмеялся, видя, как горят ее черные глаза. Он каждый раз. Пусть и с некой долей сентиментальности, думал, что бы они с Дазаем делали, если бы тогда ее не оказалось в Песно в те первые трудные для них месяцы. И дело было не только в языке. Юстя едва ли представляла, сколь важной частью жизни здесь она стала еще с самого начала.   Искать клад. Устинья воспринимала это так, но вообще-то попала в самую точку своим определением. Когда от Дазая из Японии пришла целая куча телеграмм в попытке объяснить, что лучилось у них там и что требуется от Чуи здесь, все они в доме сначала пребывали в каком-то странном состоянии – словно разворачивалось действие какого-то романа, но с людьми, которые были им близки и оттого становилось не по себе. О Фёдоре Чуя пока лишь понял то, что он находился в госпитале и был очень болен из-за последствий падучей, возможно, усугубленной его растревоженным душевным состоянием не только последних месяцев, но и нескольких лет. Это Чуя уже сам додумал, когда мысленно охватил все, что помнил о Фёдоре. Шло расследование, но уже теперь на территории Японии. Дазай кратко писал, что есть новости об Одасаку, но все это было мазками обозначено, в телеграммах много не скажешь, всего не раскроешь, а письма шли долго, и самым главным было совсем иное. Дазай торжественно возлагал на Чую миссию по поиску хризантем, которые, как оказалось, Фёдор умудрился спрятать в Москве! И более того! Чуя после должен был еще и доставить их в Японию!   Все это бухнулось на него всего несколько дней назад, и он пребывал в каком-то безумном смятении, сначала толком ничего не понимая, а затем сообразив: надо будет ехать в Японию! Из-за этой мысли на самом деле он был так беспокоен. Но прежде еще надо было разобраться с этими чертовыми драгоценностями, которые имели дичайшую важность, помимо той дичайшей важности, которую Чуя сознавал в отношении Одасаку. В любом случае, важно было найти их, доставить, а дальше уже все выяснять.  Чуя на самом деле из-за краткости телеграмм толком не осознал, что Дазай избавил его от траты времени на поиск ответа. «Японский Гавриил» – словосочетание, сочетающее в себе явно намек и на что-то японское и, вероятно, русское; можно вывести из него множество вариантов, но все же проще на самом деле знать саму историю, которая могла заставить Фёдора такое написать.  Чуя бы мог и не догадаться. Он в свое время пропустил ту часть прогулок, куда брал с собой Валентин Дазая и Фёдора, когда они бродили по Москве, а он рассказывал им всякие подтвержденные документами истории, а также легенды, граничащие с самыми настоящими сказками. Что-то даже порой выдумывал, но вот Японский Гавриил не был его выдумкой, а историей, которая в самом деле имела место быть, а также сохранилась в пересказах некоторых людей, с которыми мальчиком Валентин общался из своего наивного любопытства. Так он и узнал однажды об одной из многочисленных историй, связанных с Сухаревой башней. Местом, которое Дазай указал Чуе для поисков. Валентин не мог не рассказать своим воспитанникам, один из которых был японцем, а другой провел там много лет и прекрасно знал традиции и язык, о том, что, согласно старинным документам, еще при Петре I в России побывал один японец, оставив даже следы своего пребывания о том. Звали его Дэмбэй. Родом он был из семейства осакских торговцев. Какие силы судьбы унесли его лодку, следовавшую в Эдо, в сторону камчатских земель, никто не ответит, возможно, и сам герой истории, но именно оттуда он был привезен в Москву и поселен в Сибирском приказе. Японец не мог не заинтересовать царя, явно знавшего о его стране из своих голландских путешествий; он был впоследствии обучен языку и сам должен был обучить оному местных в целях просвещения, а после мог уже вернуться домой, но какие-то причины вынудили его остаться в России. В свое время Дэмбэй даже оставил записи о Японии, сделанные на русском. Дазая тогда удивила эта история. Он ведь порой мнил, что лучше всех знает жизнь в этой ранее чужой ему стране, а тут оказалось, что был уже один такой японец до него, который жил здесь, был представлен царю, обучался языку и впервые принес свой язык на эту землю. Имелись даже сведения о том, что проживший несколько лет в России японец принял крещение под именем Гавриил. Но куда интереснее была история, собранная Валентином по крупицам от знавших старинные тайны старожилов Москвы в период его интереса к ученому Якову Брюсу, который тогда держал известную всем обсерваторию в Сухаревой башне, где также находилась математическая и навигационная школа. Согласно рассказам и сохранившимся документам, Дэмбэй попал в распоряжение именно Брюса, к тому же в ведении ученого находились также и переводчики того времени. Дэмбэй, конечно, мог бывать в разных местах Москвы, но Дазай исходил из того, что Фёдор опирался на рассказ Валентина, который поведал им о Дэмбэе как о части его любимого увлечения – историях о том, чем занимался Яков Брюс в одном из самых загадочных строений Москвы, и потому Осаму решил, что именно Сухарева башня является ответом. Во всяком случае, начать стоило именно с нее, и с тем же согласился и пораженный Валентин.  Чуя всех этих сведений в подробностях не имел в силу краткости телеграмм, но спасибо и на том, что хотя бы указание было точным. Да только… Башня-то огромная! В течение текущего века чего в ней только не располагалось, еще где-то в 1829 году в ней обустроили на втором этаже с восточной стороны резервуары для воды, которая затем подавалась для нужд городских фонтанов и подобных водных систем, и только где-то в прошлом году для этих целей стали использовать уже достроенные Крестовские башни. Водопроводная система в Сухаревой, однако, никуда не делась, и если Фёдор умудрился куда-то там залезть, то Чуя не был уверен, что им позволят шнырять в подобном месте. Если это вообще имело смысл. Там имелись также квартиры рабочих, вдруг они уже нашли тайник, если речь шла о нем, и давно стащили бриллиантовые украшения? Чуя тогда даже бросился проверять газеты за последние месяцы, не было ли каких-то заметок о странных находках или иных происшествиях в башне, но не смог что-то такое приметить, хотя они вместе с Устиньей, которая с самого начала включилась в эту историю, проверили все очень тщательно. Юстя быстро сообразила, что им может понадобится и потому поспешила в библиотеку, чтобы найти все возможные записи о башне и даже планы ее ранних построек, также она нашла и рассказы о Брюсе. В одной из телеграмм Дазай по совету Валентина просил обратиться к домашней библиотеке в особняке, где должны были храниться книги и всякие вырезки из журналов, что собирал ранее Валентин. Быть может, там будут какие-то подсказки, что намекнут на то, где искать, кто знает, что еще мог вычитать об этом истории Фёдор. Это помогло разобраться, на чем основывалась догадка Дазая, но у Чуи все равно кружилась голова от мысли, что все это какие-то надуманные фантазии.  А вот воодушевленная таким расследованием Юстя в легкую уговорила своего жениха, несколько пораженного ее энтузиазмом и любознательностью, о коих ранее не имел возможности узнать, поехать на разведку к Сухаревой башни, ибо одной ей будет не гоже. К моменту, когда Чуя вернулся из банка, весь запыхавшийся и взволнованный, ему выдали весьма интересные сведения. Найти они, конечно, ничего не нашли, да и не пустили их к водопроводным помещениям, но приметили еще кое-что: помимо служб, связанных с водным обеспечением, в башне имелись квартиры для городовых из участка Мещанской части, а с 1883 года с западной стороны первого этажа находилась часовенка Перервинского монастыря с парой монашеских келий за иконостасом. Они даже хотели зайти туда, но не осмелились, так как там были посторонние люди, а потом уже стало слишком поздно. Решено было вернуться.  – Ты думаешь, стоит обратиться к монахам? – Чуя несколько сомневался относительно предположения Юсти о том, что Достоевский мог скрыть драгоценности именно в этой части башни. Они в этот момент уже ехали в нужном направлении, устроившись в коляске, которой управлял Петька.  – Сначала осмотримся. Но я бы так поступила на его месте. Подумай сам! Прятать их где-то в рабочих помещения – найдут! Это опасно. Такая версия имеет место, однако, быть. Я помню, что Фёдор жил некоторое время в районе Сретенки, часто ходил мимо башни, но все же он был человек посторонний. Неужто думаешь, он заходил в нее и присматривал место для тайников? Это вероятно, но в меньшей степени. К тому же едва ли у него много было времени в Москве, когда он собирался уже удирать в Японию, его все-таки искали, он рисковал. А если бы попался! Значит, он должен был выбрать какой-то более простой, но удобный и безопасный вариант.  – Маленькая часовня – это тоже странный вариант. Но ты, вижу, очень уверена.  – Я просто подумала о загадке Фёдора, – Юстя внимательно всмотрелась в Чую, словно ждала от него, что он сам сообразит, но на самом деле нисколько не хотела показать, что она до чего-то смогла додуматься, а он нет. – Он ведь мог как-то иначе дать задание. А написал именно это словосочетание. Гавриил – это ведь имя архангела. Может, это двойная подсказка, дающая точное указание.  Чуя хмыкнул. Может, это имело смысл. Немного пожалел, что сам не потратил силы сообразить, в детстве-то они с Дазаем любили играть в загадки, которые им придумывал Валентин. Фёдор знал о том развлечении. Решил напомнить.  – Твоя гипотеза имеет смысл. Дерзай, – не стал он сдерживать Юстю, а та, полная воодушевления и вспомнившая вкус азарта от детских игр, когда Дазай рисовал для нее карты в Песно, попросила Петьку гнать побыстрее, хотя они и так уже почти прибыли на место.  Чуя бывал в этой части Москвы довольно редко. Шумное место, тьма народу, толкающегося в районе рынка, узкие переулки, грязь, особенно сейчас, по весне – вся эта слякоть и храбро ступающая в нее Юстя, которая явно не выписывалась особо в окружающий мир с шумными трактирами вокруг и торговыми рядами с крестьянскими товарами и сомнительного происхождения антиквариатом, впрочем, судя по тому, что вычитал Чуя о местности накануне, до пожара 1812 года тут было все куда кучнее, хотя лет девять назад территория вокруг башни за счет палисадов окружающих домов была расширена для более свободного перемещения людей и экипажей, следующих по Спасской через Садовую, но даже так, учитывая, как оживленно тут была обустроена ручная торговля вразнос, – округа вся была пропитана теснотой и суетой, однако, задирая голову, Чуя смотрел на башню и внутренне поражался тому, как величественно она смотрела на них всех сверху. Ужасала даже. Странный трепет ощущаешь перед подобными строениями. Чуе даже сейчас было жаль, что в те дни, когда он был в Италии, у него не было возможности проникнуться еще более древними постройками, которые он видел, восхищался, но не успевал прогнать сквозь себя. Башня, которая была куда моложе, однако, тоже вызывала какие-то особые бурные эмоции. Он столько раз видел ее издалека, но впервые подходил к ней так близко. Петька изначально высадил их со стороны Шереметьевской больницы, и вот они с Юстей уже спешно перешли на другую сторону. Чуя, ощущая все то же слегка даже пугающее чувство восхищения, глянул на лестницу, тянувшуюся с восточной стороны, в какой-то момент почти что дыхание задержав. Юстя тоже поймала его настроение. Она рада была вернуться сюда и продолжить свои поиски. Держась за него и одновременно таща быстрее за собой, Юстя поторопилась поскорее обойти башню, чтобы оказаться с другой стороны, где располагалась часовня.   – Зайдем! – без всяких возражений выпалила она, на ходу накидывая старенький, но красиво расшитый стараниями Марии Алексеевны серебристыми нитями платок, немного небрежно перекрестилась и втащила Чую за собой.   Им навстречу выходила какая-то женщина, мещанка по виду, но внимания она на них не обратила, внутри темноватого помещения часовенки монах о чем-то тихо беседовал с кем-то саном повыше, Чуя не очень разбирался в этих вещах, из-за чего порой испытывал неловкость. Он нередко прежде заходил с кем-нибудь из Савиных в церкви, но каждый раз ощущал легкое смущение, не зная, что делать и как вести себя. Впрочем, его никто никогда ни о чем не спросил и его пребыванием не озаботился. И он мог просто глазеть на росписи на стенах, чисто теша свое любопытство, немного детское, не имевшее в себе таких традиций.  – Поговорить бы… Монах местный может что-то знать. А это иеромонах Симон, он и в прошлый раз зачем-то был здесь, приезжал из монастыря, если Володя ничего не напутал, – шепотом тараторила Юстя. – Давай пока осмотримся. Если уж ничего не сообразим, то поспрашиваем. А если я ошиблась, предлагаю изучить верхние этажи! Всегда хотела узнать, что там!  Под изучить явно предполагалось – залезть, пока никто не видит. Чуе передался ее дух авантюризма, но он как-то поутих, когда он попытался осмотреться и так и не понял, за что тут можно зацепиться. Куда проще в самом деле обратиться с вопросом к тем, кто более сведущ.   – Здесь негде прятать, – шепнул ей Чуя, хватая за руку, чтобы привлечь внимание, Юстя хмурилась – ей очень хотелось верить, что она угадала верно, что сама додумалась, при этом тоже посматривала в сторону разговаривающих, и Чуе вдруг показалось, что Юстя уже в самом деле наметила себе цель – расспросить монаха, но тот вдруг стремительно удалился, но Устинья не стала досадовать, и все равно двинулась вперед.  – Батюшка, благословите! – негромко произнесла она, выражая терпение и смирение, Чуя так мельком глянул на нее – Юстя показалась сейчас какой-то особенной в этом платочке средь полумрака и горящих свечек. Она коснулась губами его руки, и как будто уже хотела отступить, но замерла с вопросительным видом, и иеромонах тоже замер, готовясь что-то еще услышать от незнакомой прихожанки. – Отец Симон, хотели бы обратиться за помощью. Возможно… – она немного запнулась, видимо, прежде еще не успев обдумать свой вопрос, при этом взгляд ее был устремлен куда-то в сторону, что иеромонах, явно заинтересованный тем, что его знали, пусть и с чужой подсказки, и сам озадачился, оглянувшись. – На этой иконе ведь архангел Гавриил изображен?  Чуя обомлел. Юстя задавала свой вопрос, явно уже имея ответ, но ей надо было подвести к делу, а Чуя поверить не мог, что тут могли быть такие совпадения, не могла же эта икона тут стоять и ждать их, но даже так, как она может быть связана с…  Чуя не стал гадать, стал слушать.  – … и правда очень странно она у нас тут объявилась, – иеромонах Симон подошел к ней и взял аккуратно в руки. – Мне сказали, молодой человек ее принес.   – Она выглядит такой старой.  – Она старая, но не настолько. Скорее просто ею пользовались неаккуратно.  – Вы сказали, молодой человек принес ее? Откуда? Кто он был?  Иеромонах внимательно посмотрел на Устинью, определенно подозревая, что расспросы это не пустые, но настроен он был вполне дружелюбно, к тому же, как и любой человек, сам имел некоторое любопытство тому странному случаю: как ему рассказали, некоторое время назад сюда вошел расстроенного и несколько болезненного вида юноша слегка за двадцать, который никак не представился, но сказал, что хотел бы оставить здесь икону, объяснив это тем, что ему нужно уехать, все вещи он свои продал, а икону решил оставить в часовне, якобы она принадлежала человеку, что некогда имел отношение к этой башне – чистил здесь голландские печи, которыми она отапливалась. История звучала сомнительно, но икону было решено оставить, о чем иеромонах кратко поведал, вложив икону в руки Юсте, на которую та явно слишком уж жадно смотрела.  – А больше он ничего здесь не оставил? – серьезно спросила Юстя. – Ничего не просил спрятать или сохранить для него? Ни о чем не предупреждал? Что кто-то может прийти?  Иеромонах Симон насторожился, но он искренне был изумлен ее вопросами.  – Я правильно полагаю, что вы знаете этого человека?  – Он мой дальний родственник, – честно сказала Юстя. – Он очень спешно покинул нас, ничего не объяснив, и сейчас находится в другой стране. Есть кое-что, что он хотел оставить нам, но не имел возможности передать лично.  – Если это тот же человек, то эта икона – все, что он принес с собой.  Юстя оглянулась на Чую, она не знала, что еще такое придумать. С одной стороны, она попала в точку: примерное описание Фёдора, время, когда он появился, все указывало на его посещение часовни с некой целью. Дазай тоже угадал верно. Но дело ли только в иконе? Может, это обманка, а искать надо в другом месте, облазить всю башню и – ничего не найти. Вот уж будет разочарование! Чуе аж больно стало. Он рискнул предположить, просто чтобы ободрить Юстю:  – А внутри ничего нельзя спрятать?  – Как же спрятать – это ж цельная дощечка, – иеромонах рассмеялся. – Оклада у нее нет, ни рамки, ничего. Можно? – он сам будто бы хотел убедиться, а ничего ли там не затаилось, чего он мог не заметить, только если бы был слепым и никогда не прикасался к иконе. Он ощупал ее аккуратно, но как будто с сожалением глянул на Юстю. – Не знаю, могу ли я вам ее отдать, хотя ценности она не имеет, но вдруг хозяин вернется.  – Не вернется, – глухо произнес Чуя. – Он очень болен и находится слишком далеко отсюда. И о возвращении он точно не помышляет.   – Тогда о нем стоит помолиться.  Чуя ничего на это не ответил. Молиться можно за кого угодно, но за Достоевского… Чуя все еще остро ощущал на него обиду за Дазая и Валентина в особенности. И в то же время… Чуя давно об этом думал. Идея прощения кажется жутко нелепой, когда думаешь о человеке, который творит зло, но затем он обратился к этой мысли иначе. Без каких-то оттенков светской морали или религии, а примерил к своим чувствам и тому, что сам пережил. В который раз его порой до слез задевала мысль о том, что бы было, если бы он не вернулся тогда за Дазаем. Если бы бросил его. Все дело было в том – что он, сам того не сознавая, перешагнул через обиду. Не ведал, как случилось таковое, но это был самый первый и важный шаг. Сама суть того, что с ними тогда случилось, теперь же, несмотря на всю злобу в сторону Достоевского, не давала ему до конца погрузиться в ненависть к нему и считать, что прощение есть лишь слабость и бесполезное благо для того, к кому оно обращено. Фёдор… Чуя ощущал смятение к нему, но Осаму… Тот так часто всматривался в его глаза, выискивая ответ на свои вопросы и не веря в то, что мог в них читать.   Иеромонах, не зная, что еще сказать Юсте, хотел было вернуть икону на место, но вдруг что-то его озадачило и он засуетился.  – Что-то не так? – Юстя просто спросила из вежливости.  – Забыл еще в прошлый раз: здесь следы от какой-то смазки или клея. Нехорошо, надо почистить.  Она кивнула, мельком глянув на Чую, словно пыталась упросить его придумать что-то еще, что могло бы дать им подсказку, но затем решилась бить напрямую:  – Могли бы мы все же ее забрать себе? Или же выкупить? Я могу вам дать расписку.  – Милый ребенок, что ты! Мы и сами за нее денег не брали. Я лишь переживаю, что хозяин вдруг захочет ее обратно.  – Сейчас это точно невозможно. И никогда не будет возможно. Я прошу вас, – она сказала спокойно, но отчаяние все же слегка дрогнуло в ее голосе. Иеромонах Симон глянул почему-то на Чую, а потом протянул Юсте икону.  – Она освящена. Если это имеет такое большое значение, что ж, забирайте. В конце концов, странным было ее появление здесь. Только попрошу: приведите ее в хорошее состояние. Возможно, отдать мастеру, чтобы обновил.  В этот момент в часовню вошла пожилая женщина, и Чуя поторопился выйти, чтобы не мешаться. Он прищурился, когда оказался на ярком солнце, было прохладно, и он запихал руки в карманы легкого пальто. Юстя вышла почти сразу, пряча икону под стянутый с головы платок и подбегая к Чуе, хватая его под руку, и они вместе поторопились к месту, где ждал Петька.   – Куда ты так несешься? – Чуя оглянулся на башню, но не стал упираться.  – Спорим, я нашла клад?  – Ты так уверена…  – Иеромонах Симон сам подсказал и даже не понял, я оставила там пожертвование, надеюсь, не зря! – Юстя без всякой помощи взлетела в коляску, брякнувшись на место.  – Куда ехать, Устинья Петровна? Домой? – обернулся к ним Петька.  – Подожди! – она была вся занята иконой, старясь при этом обращаться бережно, вытащила ее из-под платка и внимательно осмотрела. – Здесь и правда замазка. Вот, сбоку.  Чуя поковырял ее пальцем.  – Похожа на смесь ржаной муки с песком. Подобным окна у Анго в комнатах замазывали в Песно. Степан ее сам замешивал.   – Серьезно? Чем бы ее расковырять? – она тут же сама додумалась, выдернув шпильку из волос и принялась ковырять, стряхивая все прямо себе на колени.  – Давай я, – Чуя не мог смотреть на то, как она портила себе одежду и ухоженные ногти, все ж не десять лет ей было! Он куда ловчее справился с замазкой, прочность которой не нарушалась пока не тронешь, так что он быстро смог расковырять немного выдолбленное в дощечке, на которой была писана икона, отверстие; чуть дунул, убрав грязную прослойку тонкой ткани, что-то вроде марли или подобного, а потом аккуратно ссыпал себе на ладонь остатки мусора и несколько мелких блестяшек.  – Такие маленькие! – прошептала Юстя.  Хризантемы. Блестели себе мирно в лучах послеполуденного солнца. Чуя сжал кулак и осмотрел бок иконы. Можно еще выше расковырять. Похоже углубление сделано вдоль всего края. В меру глубокое, не очень аккуратное, но зато плотно замазанное. Там внутри должны быть еще остальные. Не совсем понятно было, насколько большая глубина, но судя по дереву – сделать было эту дыру несложно, достаточно лишь иметь инструменты. Аккуратность не требовалась.  – Сколько их всего должно быть? – спросила Юстя, она вся была красная и задыхалась. Кажется, от восторга. Но не от вида именно бриллиантов, а от того, что она нашла их!  – Двадцать семь. Дома проверим, здесь не стоит.  – Да-да, верно! Петруша, давай домой!  Чуя засыпал хризантемы обратно, замазать было теперь нечем, поэтому он обернул снова икону в платок и держал ее до конца пути так, чтобы ничего не высыпалось случайно. Знали бы люди вокруг, что он везет. И боже, Дазай хочет, чтобы он привез это в Японию?! Дазай, ты совсем сумасшедший! Шею тебе мало свернуть!  Когда они прибыли обратно домой, то их уже ожидала взволнованная Мария Алексеевна. При ней сейчас был вернувшийся из Екатеринбурга Даниил. Прежде от них уехал гостивший тут пару дней Константин. Ему давно уже требовалось вернуться на прииски, он сам о том уже волновался, но все еще тешил себя надеждой, что сможет увидеться с братом, но когда Валентин умчался в Японию, то как-то сник. Он был обижен, но в то же время испытывал какое-то даже уже больное удовольствие от того, что смог испортить жизнь газетам, а заодно и четвертому полицейскому управлению.  – Мама! Мы нашли! Мама, представляете! Нашли!  – Юстя, погоди шуметь, – Чуя прошел быстро в гостиную, по пути схватив со столика в прихожей нож для бумаг. – Давай сначала все проверим.  Мария Алексеевна с братом тут же оказались рядом, плотно обступив Чую, из-за чего он хмуро на них посмотрел, и они отступили, смутившись. Юстя села напротив, когда он под удивленные возгласы вынул икону и аккуратно принялся сковыривать замазку.   – Вот так Федька додумался, – рассмеялся Даниил. – И ведь ничего не дрогнуло. Паршивец какой.   – Будто ему есть, что терять, – хмыкнула Юстя. – Хорошо, что не пришлось красть, а то бы это было совсем нехорошо.  Чуя мельком глянул на нее. И правда – красть было бы нехорошо. Им очень повезло, что священнослужитель оказался человеком легким и уступчивым. Юстя же начала подробно пересказывать всю историю, начав с самого начала их поездки с Владимиром, потому что Даниил еще ничего толком не знал, при этом тот хмыкнул, узнав о том, что племянница ездила первый раз на разведку именно с князем.  – Что ты, дядя! А? Владимир человек воспитанный, между прочим.   – Я разве что-то сказал? Я жду, когда меня на свадьбу позовут.   – Свадьба… – Юстя глянула на Чую. Он знал, что она примеривалась на лето, но… Было кое-что, что ее волновало.  Чуя тем временем смог полностью очистить отверстие и извлечь все хризантемы. Пересчитал несколько раз. Двадцать семь. Внутри что-то задрожало. Чуя не знал толком, что там происходит у Дазая, те письма, что дошли от него, пока что не содержали в себе последних новостей о его пребывании в Японии, но так или иначе можно было представить важность этих дорогущих и в то же время весьма просто сделанных украшений. Нет, ювелирная работа была тонкой и изящной, просто хризантемы при этом хранили в себе какую-то скромность и простоту. Мори-сан когда-то присвоил их себе. Мысль об этом человеке – тоже была странной. Чуя давно уже ощущал его лишь призраком. И странно, что этот призрак никак не умирал, а витал над ними. Что ж. Надо было собираться теперь в путь. Быстро уладить все оставшиеся дела и отправиться в это путешествие, из-за которого внутренности пробирало, только Чуя не мог понять от радости или страха.  – Дазай хочет, чтобы ты явился с этим к нему? – Даниил взял одну хризантему, достал из кармана пенсне и посмотрел сквозь стекло. – Даже если ты доберешься хотя бы до границы, то потом тебя точно спустят из-за них в море-океан. Еду с тобой! – объявил Даниил, прежде чем Чуя собрался сказать, что не надо все так сгущать.  – Даня, ты серьезно? – Мария едва не подскочила, она сидела уже рядом с дочерью, рассматривая на расстоянии то бриллианты, то икону, погружаясь все больше и больше в задумчивость, а тут вынырнула. – Ты хочешь ехать в Японию?  – Давно пора.  – Погоди, Даня, я, – Чуя сбился, глянув на него. Дошло. Даниил молчал, но тут и не стоило говорить. Зато Мария Алексеевна вдруг вся задрожала. Она вскочила, заметалась, а потом выдала:  – Я тоже поеду! Я уже не могу так! Я должна поехать.  – Мама…  – Валя не смел так с нами поступать! Умчаться и не увидеться ни с кем! Он нас за кого принимает! Я ему все выскажу за то, что удрал! Как он вообще додумался нас избегать! – она шмыгнула носом и разрыдалась-таки, хватаясь за руки Юсти, которая прекрасно сознавала ее чувства.   Чуя молчал. Он хотел на самом деле выразить свое согласие с тем, чтобы они тоже ехали. И не потому, что путешествие в одиночку его не прельщало. Еще до отъезда Валентина они с Дазаем не раз пытались уговорить его увидеться с родными, которые терпеливо ждали, пока он успокоится и придет в себя. Он упирался. А потом уехал. Может, и уехал из расчета, что там где-то его не достанут. Видя, как переживают его родные, Чуя считал, что здесь Валентин был категорически не прав. Он мог хотя бы писать им, отвечать на записки, что они отправляли, но ничего. Он сознавал его чувства, но все равно считал, что он поступает неверно. Если бы он только видел, как расстраивал свою сестру. За Таисию Чуя говорить не мог, она по-прежнему единственная не могла смириться: преступления Валентин не совершал, но его отношения с мужчинами стали очевидными, пусть в обществе также взяли полагать, что и здесь Валентина оболгали, что не умаляло шепотков, но такое уже не истребить. Таисию никто не трогал, не пытался переубедить, Чуя вообще о ней не вспоминал, она уехала в Песно, а Мария так и оставалась в Москве, надеясь быть поближе к месту, откуда быстрее она получит новости о брате. Валентин мог подумать, что родственники обозлятся на него, узнав о его постыдных тайнах, но куда сильнее он их расстроил все же тем, что не хотел видеться, и когда пришли телеграммы от Дазая с просьбами найти хризантемы и ехать, Чуя не мог не заметить, как в доме стала раскаляться разными мыслями и решениями обстановка. Насчет Даниила он не знал, но то, что Мария Алексеевна соберется, сразу стал подозревать.  – Чуя, и не смей мне отказывать! Я еду с тобой! – заявила Мария, грозно глянув на него.  – Отговаривать – себе дороже.  – Правда? – она почему-то была уверена, что он станет противиться. – Ох, это хорошо! Господи! Надо поторопиться. Я так волнуюсь! Последнее время никакого покоя, и тут – так далеко в дорогу! Боже мой, что же брать! Сколько денег надо! Это ж так далеко плыть? Я столько не была ни разу в пути.  – Маша, успокойся, – потрепал ее за плечо Даниил, а она просто не замечала, что тут уже залила все слезами, которые бежали от бури эмоций, что вырвалась из нее. – Чуя, только договоримся. Валентина не предупреждать. А то мало ли куда умчится. Перескочит в свой Китай, мы там потом в жизни его не найдем на его плантациях. Нам надо увидеться, он этого может не хотеть, но уже достаточно времени прошло.  – Я полностью поддерживаю такое решение, – согласился Чуя, одновременно пытаясь отстраниться от повисшей на нем и ревущей Марии. – Мария Алексеевна, угомонись, что ты…  Чую смущали ее слезы, эта женщина заменила ему маму, отношение к ней было особым, и потому Чуя особо чутко реагировал на ее состояние. Он глянул на Юстю с мольбой, мол, уйми свою мать, но той уже было не до этого:  – Я тоже поеду! – это прозвучало столь настойчиво, что Мария Алексеевна перестала поддаваться эмоциям, села ровно и уставилась на дочь.  – Как это ты? Куда? В такую даль?  – А что? Почему нет? Что мне тут делать одной? Вы все уедете, а я что? Вернусь к тете в Песно! Да черта с два!  – У тебя тут жених вообще-то, – напомнил с усмешкой Даниил.  – Но еще не муж, – она, однако, смутилась. – Все равно. Я хочу поехать! Я хочу увидеть Дазая, я хочу увидеть дядю! Со мной он тоже не хочет общаться, словно я его тоже чем-то обидела, а я… Я и не думала о нем плохо, – она вся покраснела, но при этом глянула на всех строго и немного даже картинно в этой попытке убедить в том, что она не отступится.  Эта тема, связанная с ее дядей… Очень уж смущала ее, особенно после того, как она все же достала их с Дазаем, прося все объяснить, и правда ли ее дядя такой, как о том говорят, как это вообще. Дазай тогда посчитал, что лучше объяснить, чем она будет собирать городские слухи. Устинья все это выслушала, может, успела пожалеть о своей настойчивости, но долго размышлять не стала. Ей лично не за что было его винить.  Разговор тот, возможно, имел положительную, сторону, но Чуе порой казалось, что он стал жалеть. Ибо ему теперь мерещилось, что Устинья с ее естественной проницательностью стала и их в чем-то подозревать с Дазаем, но не показывала из естественной для таких тем стеснительности и тактичности.  – Юстя, надо подумать, – Мария Алексеевна все же колебалась, но как-то было заметно, что мысль о том, что дочь будет ее сопровождать, ей придала особо воодушевления. – Это все-таки так далеко, чужая страна, и не Париж.  – Какая разница? С нами же будет Чуя!  Аргумент как-то позабавил всех и при этом погрузил в молчание, словно надо было немного успокоиться и в самом деле собраться с мыслями.  – Сакагути-сэнсэй сейчас тоже в Йокогаме живет, – как будто между делом сказал Чуя, ловя на себе тут же резкий взгляд Марии Алексеевны и правильно угадывая, что она уже тоже думала о том, что в Японии не только ее брат и один из воспитанников. Она не сказала ничего, но улыбнулась, а затем поджала губы, словно ничего не было.   – Раз решено, то я дам знать Косте и Мите. Может, Митя захочет что-то передать Мишелю, мы вероятно с ним свидимся по пути, надо будет направить телеграмму в Шанхай. Жаль, нога его сейчас еще не годится для таких путешествий. В прошлый раз мы хорошо все вместе съездили. Мне надо будет еще побывать в Петербурге, уладить кое-какие дела для Кости, а там – можно и в путь.  – Я тоже съезжу туда с тобой. Хочу увидеть Лу Сунлина, может, он тоже решит отправиться, тогда надо будет подумать, на кого оставить дела. А еще Порфирий Петрович просил держать его в курсе дел. Японская миссия игнорирует его, я думаю, он имеет право знать. В конце концов, он очень помог Валентину. Надо подумать о том, как их понадежнее спрятать, – Чуя кивнул на драгоценности, вставая из-за стола. – И я сейчас же пошлю телеграмму Дазаю об удачных поисках и о том, чтобы имел в виду, что я готовлюсь вскоре выезжать.  – Пока пристроим их в сейфе, а в пути сообразим что-нибудь, – Даниил помог собрать камни обратно в отверстие в иконе, не имея пока иного места хранения. Юстя тут же припомнила, что потом надо бы ее отдать мастеру, о чем Даниил пообещал позаботиться.  – Пока вы будете тогда в отъезде, я съезжу в Песно. Завтра же поеду. Разберусь быстро с делами, наверное, заберу кое-какие вещи. Юстя, если ты не против, я бы хотела, чтобы ты была при мне. Может, тебе тоже надо будет там что-то взять с собой. Надолго ведь уедем.  Юстя расплылась в такой довольной улыбке, что ее мать на миг пожалела, что так быстро сдалась. Однако в конце концов она имела право на поощрение за то, что нашла клад. Дазай мог бы ею гордиться.