Tempo di vortice, appassionato

Май 1894 года.

Во всем этом путешествии было капельку жаль, что нельзя было нигде лишний раз задержаться. Ни один день не должен был быть потерян! Чуя знал, что нужно поскорее привезти хризантемы, знал, что что-то там такое в Йокогаме происходит, но хотя бы от самого себя скрывать не стоило: он больше всего торопился из-за эгоистичного желания поскорее вдарить по наглой дазаевской роже. Дазай заслужил быть битым. Всю жизнь он напрашивается на это. Что бы ни делал: бесил Чую, лез в его дела, мешался, признавался в любви – всегда хотелось ему врезать. Огромное и мучительное противоречие – этот Дазай. Он будто бы родился для того, чтобы изводить именно Чую. И Чуя не много брал на себя, так размышляя. Он давно уже думал об этом: Дазай его собственность. Хочет целует, хочет бьет. Порой последнее надо было, очень надо было. Но Чуя не хотел, чтобы это повторялось. Когда часть их путешествия перешла на морские и океанские глади, Чуя взял в привычку гулять один по палубе. Рано утром в основном, когда все еще спали и лишь члены команды корабля могли попасться на глаза, но они его не беспокоили, Чуя отправлялся бродить, обрамляя все мысли в голове в тот момент всеми своими чувствами к Дазаю, тихо себе радуясь тому, что еще один день прошел – еще на один день ближе к нему. Порой тошнило от такой сентиментальности, но он никому ее не являл. Иногда он брал с собой на эту импровизированную прогулку письмо, хранимое в конверте, вклеенном в потрепанный и распоротый в некоторых местах дневник, что когда-то силой почти что подарил ему Дазай. То самое признание, в которое Чуя отказался верить, а потом потребовал отдать ему. Уже успел выучить наизусть этот сумбурный набор фраз, но все равно брал с собой. Читать и просто воспроизводить в голове – вещи разные. Здесь перед глазами был почерк Дазая, и иероглифы были выведены так, словно этот человек никогда не занимался каллиграфией, словно не умел прекрасно рисовать, и Чуя смеялся теперь над его нервной спешкой, с которой он это все выводил, но куда больше его трогало от собственных чувств – он как будто мог ощущать, что испытал в те дни, когда Дазай пытался ему признаться. Страшно и сладко. Чуя в который раз разворачивал эти листки и, не забывая по привычке проклясть эту наглую скумбрию, ибо о гадливости этой твари не забыл, вчитывался, таким образом помогая себе терпеливо ждать конца путешествия. «Я знаю, ты первым делом захочешь это разорвать на клочки и выбросить, но, пожалуйста, прежде все же прочти до конца! Впрочем, зная, какой ты вредный бываешь, Чуя-кун, я не удивлюсь, если ты засунешь мне это в глотку, да, именно так ты поступишь, но ты дошел уже до этих строк, и, быть может, я еще жив. Я не смеюсь. Мне не смешно. Над тобой уж точно, но тут другое. Очень сложно смеяться над тем, что ощущаешь. Как и тебе, мне никто толком не пояснял, что это такое – вся эта любовь, все эти чувства, что она вызывает. Я с таким рвением бросился ее искать, найти понимание, но затем опомнился – лишь на тебя вот глянул, и, Чуя-кун! Да все очевидно! В тебе все так очевидно! (Не смейся и не злись! Я знаю, как ты зол!). Ты понимаешь, я ведь додумался! Это такой дар! Все мои чувства! Это дар! Ко злу, к добру ли – но я принимаю. Тебя принимаю. Как удержаться на ногах от такой ноши, как тебя удержать – о, это мне задача, но даже когда ты злишься, а ты всегда на меня злишься, я почему-то верю, что из вредности тебя завоюю. Чтобы сохранить навсегда столь ценное. Ты спросишь, как такое может быть, как я додумался до таких глупостей, явно лишенных здравого ума? Все дело ведь и в том, что и не стоит тут думать. Я сказал тебе выше, что я пытался осознать, но затем – ты! И всё на том! Всё, Чуя! Как бы горько порой ни было от отчаяния, это так поразительно, ты поразительный, хоть и бесишь меня все равно (не надо было это писать, но я не хочу переписывать заново), в общем, ты сам виноват, и виноват в том, что так понравился мне, но вина эта твоя – ты точно не соображал, что делал, вот в чем секрет! Никто не виноват, а я в самом деле люблю тебя. Ну? Снизойди до меня сердцем своим. Это сложно и просто! Давай просто попробуем, я хочу попробовать любить тебя, я хочу просить тебя влюбиться в меня. Меня захватывает до глубокой радости мысль о том, чтобы любить тебя, а еще сильнее – сознавать, что нравлюсь тебе, неужто ты совсем одну лишь ненависть можешь ко мне нести в своем сердце? Ты же добрый, я знаю. Ты всегда злишься на меня, но прощаешь. Во многом я виноват, и чтоб ты знал, тогда в Курске я очень переживал за тебя и очень пожалел, что обижал; меня потом всегда это неосознанно беспокоило, а тут эти чувства! Но мне так хочется показать тебе, как можно заполниться этими чувствами (какая-то гадость получается, как в слюнявых книгах, я раз видел, что читает Таисия – одни сопли!). Забудь там последнее. Надо переписать, но, наверное, так и оставлю, а то начну все менять… Чуя! Рядом ты или же я один – все одинаково из-за тебя бьется сердце. Нет, когда ты рядом – оно бьется быстрее, но я о другом! Я не знаю все же до конца, как правильно тебе сказать, показать, я *перечеркнуто* *очень сильно перечеркнуто* гадость какая-то вышла, не могу я такое сокровенное писать, ты обидишься совсем, но так сладко это все в моей голове возникает, так хочется обнимать тебя, поцеловать тебя. Как тогда летом. Я тогда еще только пытался понять тебя, ощутить тебя, прикосновения твоего тела, тепло твое. Я почти вот унизился, если хочешь знать! Это не в наказание! Может, тебе легче на то будет! Но все это – честнее честного! Не говори, что не веришь, я не был никогда столь честен, ни в чем никогда не был столь честен, и я пытаюсь все еще найти способ тебе показать эту честность, всю целиком, все, что я чувствую, отдать тебе. Не бей меня, пожалуйста, не злись, пожалуйста, ты скажешь, что не поверил, но я не пожалею сил заставить тебя верить. Мне тоже страшно, знаешь ли… Я тоже многого не понимаю, хотя делаю вид, что это не так. Но я поверил в то, что так должно быть! Что это ниспослано чем-то и надо принять! Я мало во что верю, но в это – определенно верю. Я буду считать, что хоть капельку смог задеть тебя, если ты дошел до конца».   Чуя, прочитав, сразу же прятал письмо. Все боялся, что порыв ветра унесет в океан. Чувства его этого не растают, но такие вот материальные вещи придавали сил в моменты разлуки. Что-то должно подпитывать хрупкие чувства, ибо они рождаются в неидеальном мире, отзеркаливая эту кривую неидеальность. По наивности своей, как теперь сознавал Чуя, и он сам, и Дазай в поисках осознания друг друга шарили, надеясь, очень надеясь, нащупать нечто идеальное, полагая, что ничего не должно мешать, иначе – это не по-настоящему; играли, забавлялись, искали и верили, что они в самом деле на пути к идеалу того, что им довелось испытать, но так случилось, что в чистоту закралась и будничная пошлость, и взращенные инстинктами пороки, и личные-чужие драмы, имеющие корни крепкие и давно уже закаменевшие. Как-то в этом путешествии Юстя в личном с Чуей разговоре заметила что-то близкое к его мыслям: ее разочарования доказали ей, что идеала нет, что даже идеальные с виду чувства можно превратить в едкую гадость, и оттого хочется все это бросить навсегда, перестать верить, но дело не в вере, а в осознании, что изъяны будут всегда, и лишь опыт, мудрость могут помочь выбрать, что надо верным сделать, чтобы понять, что не за идеал вовсе надо цепляться. Она говорила это туманно, чем напомнила Дазая, но ее личные сомнения уже тогда сделались к ней менее строгими, и, кажется, она вполне могла попробовать искать счастье и в том, что не ведает радужных грез. Чуя хмыкал на эти замысловатые размышления, но то же самое билось и внутри него самого: брать чувства такими, какими они предстали между двумя людьми, между ним и Осаму, пусть они не будут идеальными, но это не повод упрекать их в фальшивости, изъяны есть во всем, таков уж мир, окружающий противоречивое существо, человека. Конечно, больно, конечно, можно все бросить, искать и дальше, но Чуя полагал, что все же справится. Каким бы ни был Дазай и он сам, можно справиться. Неидеальное письмо Осаму сразу было ответом на все. Вот и перечитывал. С собой Чуя также вез несколько писем Валентина. Написаны они были лично ему. В них не было каких-то откровений, просто их было приятно перечитывать, вспоминать. Хотя о Валентине было несколько тяжело думать. Чуя плохо представлял, как он там сейчас, а еще боялся, что тот обидится на него за то, что с собой целую толпу притащил. Тут бы следовало еще добавить, что компанию ему составляли не только Мария Алексеевна с Устиньей и Даниил, не говоря уже о слуге Даниила Юрии, Арине и Петьке, которого Мария Алексеевна также взяла в помощь. Чуя действительно не знал, как за такое оправдается! Но следом за Устиньей поехал и ее жених. А с ним и его отец. Сказать, что они случайно отправились тем же маршрутом – такая неправда. С другой стороны, Чуя же не мог им запретить. Люди поехали сами, по своей воле, если можно было так выразиться. Однако Чуе в то же время казалось, что Валентин вполне сможет понять, что молодой князь изначально оторопел от мысли, что невеста, вокруг которой она так преданно кружит, столь далеко и надолго решила отлучиться из России. Как потом поделился Даниил после разговора со своим другом, бедный Володя Всеволодович был так расстроен, что в порыве сначала просто заявил, что тоже отправится в дорогу, и тогда отец его подумал: а что? Он столько лет нигде не был. Здоровье его недурно, что ж упускать шанс! Надо было видеть, в каком воодушевлении пребывал Даниил от новости, что старый друг составит ему компанию в столь длительном путешествии. Юстя была, несомненно, тронута желанием Владимира следовать за ней. К тому же расценила, что это на самом деле чудесная возможность им еще ближе познакомиться, не говоря уже о том, что само по себе путешествие, пусть и с серьезной задачей, ее скрасится, и ей не придется уезжать с мыслями, что пока ее не будет, о ней забудут и снова на кого-нибудь променяют. Сначала взволнованный посторонним присутствием Чуя, однако, вскоре даже сошелся с этим Владимиром. Первое время он казался ему слишком уж правильным и немного скучным молодым человеком, Чуя обычно сторонился таких людей, но затем стало очевидно, что это все были признаки обычной застенчивости и капельку осторожности; постепенно общение стало приобретать все более и более расслабленную манеру, обнаружились общие интересы и просто темы; Владимир знал множество видов игр в карты, причем его интересом было додумывание каких-нибудь замысловатых правил к уже существующим (что естественно приводило азартную Юстю в повышенный восторг), довольно интересно он рассказывал о недолгом, но насыщенном времени службы в полку, который решил оставить, не видя себя более в военном деле, рассказывал о своем окружении; оказалось, был очень увлечен фотографией, а еще много расспрашивал Чую о чае, о Японии, возможно, из неких соображений, но он слушал, и Накахара совершенно перестал его смущаться, к тому же в некоторые моменты князь пускался в свои немного наивные восхищения Устиньей Петровной, как он называл ее, не смея звать как-то иначе, и было откровенно видно, как сильно он влюблен. Юстя не была свидетельницей таких моментов, но ее проницательность верно помогала ей трактовать поведение и отношение Владимира, давая ей веру в то, что в этот раз она не ошиблась. Единственным существенным беспокойством Чуи в пути были накаляющиеся отношения между Японией и Китаем. Лу Сунлин пожелал все же остаться в Санкт-Петербурге, считая своим долгом лично за всем приглядывать, попросив лишь постоянно сообщать ему новости телеграммами и написать письмо-отчет, когда Чуя будет на месте знать, как там дела в Китае, как дела у Валентина, потому что Лу Сунлин ждал указаний лично от него, соблюдая субординацию. Мишель в Шанхае, где они не могли не сделать остановку, не ожидал, что к нему нагрянет столь огромное количество родственников, включая тех, кто ими только собирался стать. О том, что его кузина теперь уже настоящая невеста, он еще толком не успел прознать, однако его ошарашенность быстро сменилась нескончаемой эйфорией от радости, что приехали родные, которых он уже несколько месяцев не видел. – Дядя Даня, да ты откормился! – Честность – это жестоко, Михаил Дмитриевич, запомни это! – Тяжело на корабле в нашем возрасте не расширяться, – рассмеялся старший князь Шехонский, ему уже не терпелось в тот момент отправиться на прогулку по городу, который представлялся сущей диковинной, и Мишель обязательно должен был послужить проводником, а тот все не мог наглядеться на родственников. – Тетя Маша, а вы куда свежее! Вам точно на пользу пошла дорога! – Льстец! – Ни в коем случае! Всегда говорю лишь правду. А вот Юстя – с ней все ясно. Мало кто имеет такую возможность с женихом еще до свадьбы полмира объехать. Видно, вся цветешь! – Мишель нисколько над ней не смеялся, а она все равно смущалась, но больше уже из-за того, как очевидно становилось ее отношение к Владимиру Всеволодовичу, от которого она уже теперь и не отходила. – Чувствую, буду умолять Валю позволить мне вернуться в Москву. Эх, посмотрим. А! Чуя! Давно так не виделись. Извини, хотел бы сказать, что ты все же подрос, но не наблюдаю сего. – Иди в задницу, Мишель! – Чуя! Что ты так! – пожурила его Мария Алексеевна, но тут же забыла: ей, как и всем прибывшим, кроме мрачного целых три минуты Чуи, хотелось уже отправиться на прогулку. Желание их было ясно. Всего три дня они могли выделить на то, чтобы задержаться здесь, во многом для того, чтобы дать всем хотя бы чуть-чуть отдохнуть с дороги, но еще и потому, что Чуя должен был порешать с Мишелем некоторые деловые вопросы, а затем отвезти кое-какие документы Валентину в Йокогаму. В пути порой казалось, что Юсте особо уже не было дела до красот морей или Индийского океана, она была слишком уже увлечена своим женихом, но Шанхай, где она теперь могла на подольше ступить на твердую землю, не мог не восхитить, уже просто потому, что таким сильным контрастом он выступал всему тому, что приходилось видеть прежде. Мишель, хорошо зная город, специально повел своих гостей за пределы иностранного сеттльмента, чтобы уже могли увидеть хотя бы кусочек настоящего Китая. Каким видел его Валентин. Даниил, бывший здесь много лет назад, был увлечен не меньше, возможно, еще во многом просто радуясь тому, что можно… Радоваться. И хотя бы ненадолго позабыть все волнения, которые высасывали все силы. Он очень жалел, что не смог взять с собой остальных братьев, и потому очень сильно потратился на то, чтобы сделать побольше карточек и потом отправить их братьям в Екатеринбург. Чуя был рад всему этому, но уже с нетерпением готовился отправиться в Йокогаму. Дазаю он отправил послание о том, что скоро будет. Предупредил и прочих гостях, открыто намекнув о том, что Валентину нельзя говорить. Дазай должен был понять. Чую все волновало: так же ли он ждет встречи с ним там? А еще… Страшно было возвращаться домой. Он представлял, как хорошо сейчас в Японии в это время года. Еще достаточно дней до сезона дождей, еще столько цветов распустится, все совсем в зелени утонет. Страшно возвращаться. Но еще страшнее хотелось увидеть, оказаться дома. Чуя даже мельком подумал… Если сложится, если он задержится здесь, быть может, решится съездить в места, откуда был сам родом. Его корни, в отличие от Дазай, тянулись с юга острова Хонсю, и он даже не представлял, как там все могло измениться. Сделалось мечтой – съездить туда вместе с Дазаем. Он бы хотел побывать и в тех местах, где родился сам Дазай. Как только… Как только будет возможность, он обязательно предложит ему такой маршрут. В Йокогаму они должны были прибыть после трех часов дня. Чуя, измученный ожиданием не мог не выйти, не посмотреть. Все это время они плыли уже вдоль японских берегов, но те места все же были мало ему знакомы, хотя не лишали внутреннего трепета. Они делали остановку в Нагасаки ради короткого отдыха на термальных источниках, которые очень им советовал знавший всю морскую округу Мишель, и Чуя уже там успел вкусить дух родной земли, ну и воды, да только Нагасаки был все равно чужим городом, и у Чуи вообще случился какой-то смущаемый перелом внутри от удивления, когда персонал отеля, где они остановились, из-за присутствия рядом других русских заговорил с ним именно на этом языке, а он и ответил. Прежде он как будто знал, что в Нагасаки тоже много иностранцев, что тут есть русское поселение, но пропускал это все мимо, ибо там, в России, ведь уже не казалось чем-то необычным. Однако чудесный призрак Нагасаки быстро оставил его. Грезилось ему ведь с самого начала иное. Он мог издалека примерно представить берега мест южнее Йокогамы, но был так беспокоен, что уже и думать не мог, что там, где там. До входа в порт оставалось уже немного, он мог видеть левее никогда не забываемое очертание Фудзисан, настоящей императрицы среди творений природы, и не от ее ли вида у него тремор странный начался, хотелось какого-то движения, скорости, сам не мог понять. Вместе с ним на палубе вдаль всматривалась Юстя, которая сама нашла его. – Хочу с тобой увидеть место, где ты жил. Вы столько раньше рассказывали. И фотографические карточки я помню. Я взяла даже несколько с собой из Песно. Хочу найти те же места. Чуя был тронут таким ее интересом. Он ощущал невиданное прежде воодушевление, но… Дазай! Как всегда, все испоганил! О да! Чуя ожидал увидеть эту суку, встречающей его на пирсе. Раз уж удрал, так хоть встреть нормально! Но нет! Его не было! И встречал их… Анго. Как бы никто не был против увидеть Анго-сенсея, но Чуя хотел иного человека увидать… И как-то сник. Зато надо было видеть, как вся раскраснелась от волнения Мария Алексеевна, которая также не могла представить, кто будет ждать их. Началась суета, в которой сгорело прежнее волнение Чуи, они сошли с корабля, пробравшись через толпу со своей кучей с опозданием выгруженных дорожных чемоданов. Хризантемы Чуя вез все это время на себе. Точнее часть из них. Другая была у Даниила. Они были зашиты Марией в ладанки, которые оба носили на шее, никогда почти не снимая. Чуя иногда проверял ее, но материал был немного шершавый и потому хорошо ощущался, но не раздражал кожу. Он всегда знал, что ценности на месте. И все равно немного нервничал, пока не вышел из толпы, пока не достиг Анго, немного оглушенный шумом окружающей обстановки. – Где Дазай?! – тут же выпалил Чуя ему в лицо, толком не поприветствовав даже. Анго сначала остолбенел, но потом почему-то улыбнулся. – Не сердись. Его и так то и дело дергает следствие из-за его показаний и необходимости переводить. Он в Токио. Завтра только сможет вернуться. Сейчас очень многое решается. Вы очень вовремя. Чуя смутился. Да. И правда. Очень многое решалось. Об этом забыть было сложно, но он так хотел видеть его. А Дазай даже не виноват. Что ж… Еще чуть-чуть он потерпит. Анго же уже забыл о Чуе. Ему явилась женщина, которую он так давно уже не видел, и тут ужасно засмущался, забыв напрочь, что он там знал по-французски, разве что выдав, что смог отыскать для гостей конный экипаж, взяв в пользование у одного знакомого иностранца, правда вот не ожидал, что гостей будет так много. – О нет, мне и рикша подойдет! – Юстя не могла упустить такой возможности – сразу прокатиться на транспорте, который облюбовала еще в Шанхае, так что частично уже проблема решилась тем, что был быстро найден рикша, у которого бы уместились сразу два пассажира, и она, довольная покатилась по незнакомому городу вместе с женихом. – Какая практичная девица, – князь Всеволод Андреевич все это время не без интереса следил за будущей родственницей, прежде-то он помнил ее совсем уж девчушкой. Чуя и сам решил воспользоваться рикшей. Отчасти был рад, что никто не будет жужжать под ухом, и он сможет просто тупо глазеть по сторонам и попытаться понять, что он помнит, что забыл, и что никогда еще не видел. Уехал из одного города, вернулся в другой. И это все была Йокогама. Чуя хорошо помнил, как покинул ее. Спонтанно, совершенно не представляя, что долго не увидит. Ему показалось, что даже когда-то сломанная нога заныла с намеком: уж она-то помнит, как хозяин был неаккуратен! Впереди рикша вез Даниила, который сам вызвался таким образом добираться, он все время оборачивался к Чуе с довольной физиономией. Чуя и забыл, что для него это было тоже своеобразным возвращением. Гости собирались разместиться в Grand Hotel, полагая таким образом иметь возможность вида на залив, а также устроиться недалеко от променада и прочих удобств, устроенных для иностранцев. Чуя же сам имел возможность поселиться в доме, который снимали Дазай с Валентином, что уже было обговорено. Он намеревался прибыть в дом раньше, а все остальные, как только обустроятся и переведут дух, – будут сопровождены уже Анго, исключая семейство Шехонских, которые предполагали пока что воздержаться от встреч с Валентином. Перед тем, как всех оставить Чуя завел с Анго, как ему сначала показалось, неудобное выяснение того, знает ли Валентин уже о приезде родных, и попытался прояснить причины, почему ему не говорили, но Анго не стал скрывать, что имел с Дазаем откровенный разговор и теперь прекрасно все знает о Валентине. И о том, что его сейчас ждал очень уж неожиданный сюрприз. – Дазай просил его не предупреждать. Я даже не сказал ему, что ты именно сегодня прибудешь. Он с утра ездил в госпиталь, должен был уже вернуться. Чуя промолчал сначала, но затем спросил: – Фёдор. Как он? – Сам спроси. И вообще – я мало знаю все тонкости. Боюсь, больше запутаю. Дождись Дазая. Дом Чуя нашел довольно быстро. Даже расстроился. Он хотел бы еще немного побродить и потравить свой глаз с детства привычными видами, не говоря уже о том, что было волнительно показаться перед Валентином, а потом сказать ему, мол, тут половина твоей родни примчалась, но тянуть тоже не было смысла. Его встретила хозяйка дома, Исикава-сан, которой он представился, и его любезно пригласили войти: судя по всему, Дазай перед отъездом оставил для нее нужные инструкции, так как она сразу заявила, что для него комната готова, но он, мельком извинившись, сказал, что осмотрит позже, и поторопился в ту часть, где проживал Валентин, тем более что ему уже сказали, что дома только иностранный гость. Чуя влетел в комнату, едва не выдрав сёдзи, чем напугал Валентина, который сидел над какой-то книгой; он подскочил и даже не сразу понял, кто к нему вломился, а Чуя на миг подумал… Что вообще ошибся и не знает он этого мужчину перед ним, но с кем бы еще он мог перепутать этот мягкий взгляд светлых серых глаз, но, черт возьми! Что это еще такое?!! – Валя! Ты что, бороду отрастил?!! – А что, так плохо?!! Вот таким был их первый диалог после долгой разлуки. Но… Чуя был буквально сбит с толку. Поверить не мог. Он впервые видел Валентина со столь густой растительностью на лице, но больше! Ему неловко было такое думать, но ему чертовски шло это! Он потом уже получше к нему пригляделся, заметив, что Валентин выглядел несколько усталым, как будто даже снова похудевшим с момента, когда он, покинув лечебницу, слегка все же набрал свой прежний вес, однако сказать, что все было так плохо по его внешности тоже было нельзя, но эта борода! Чую пробрало. Если бы не их взаимоотношения, если бы Чуя не рос столько лет рядом с ним, он бы точно увлекся таким мужчиной. Самому себе было страшно признаться, но он был в восторге! – Ты сам оброс весь! – не мог не отметить Валентин выбивавшуюся из-под шляпы шевелюру, хотя Чуя перед поездкой немного лишнего состриг. – О чем мы вообще? – Чуя бросил чемодан на пол и спешно подошел к нему, радостный от того, как приятно это давно знакомое крепкое приветствие, ему расцеловали щеки, лоб и все равно не сразу выпустили. – Осаму, зараза такая, мне не сказал, что ты сегодня будешь! Боже мой! Я же ждал тебя так сильно! Столько времени не видел! Боже, Чуя, прости меня! Это ведь в большей степени из-за меня Осаму сорвался сюда, я… – О, прекрати, не поверю, что у него своей башки нет. Не надо, не хочу сейчас об этом, – Чуя заново его осмотрел всего. – Я… Я привез. Хризантемы. Я… даже не знаю, о чем прежде спросить, как вы здесь, что с ним… Валентин опустил глаза вниз, но потом снова глянул на Чую. Улыбка его была мягкая, но в ней читалось что-то очень болезненное. И в то же время… Это было не так, как некоторое время назад, когда Фёдор натворил дел. Валентин смотрел с каким-то смирением на него, он колебался, но похоже просто не знал, с чего начать. – Это все… Так не просто. Я расскажу тебе, но прежде дай я на тебя посмотрю. Так соскучился, так плохо без тебя. Как ты добрался? Я все переживал. В Японии спокойно, и все же… Все эти события. Мне Мишель шлет письма из Шанхая, а я тут все думаю, чем все эти дела закончатся, но да ладно. Это не о том сейчас. Не о том! Дазай в Токио, ты уж извини, он постоянно туда-сюда мечется, мне так жаль его. Он писал тебе, что Ёсано Акико здесь? Она призналась. Будет разбирательство, газеты еще толком не успели растащить новости, но скоро полыхнет. – Я видел некоторые заметки, но они не несли ясности, лишь раздражил, так что я бросил читать газеты, хотел от вас все узнать. И меня сейчас ты больше волнуешь. – Да мне-то уже что, все вроде бы ясно становится. – Валя… Ты, наверное, будешь на меня очень сердиться. Я не один приехал. Валентин тут же насторожился, смутно уже начиная соображать, он уставился Чуе в глаза, ожидая продолжения. – В общем, тут… Половина твоего семейства. Если что, имей в виду: я не мог им запретить. Но на самом деле я бы и не стал им запрещать. Потому что ты тоже не прав. Так нельзя. Валентин чуть отодвинулся от него, и Чуе даже показалось, что он сейчас удерет, но он просто тяжело вздохнул, в итоге так и не найдя, что сказать. – Тебе еще тогда в Петербурге не следовало скрываться от них. – Я доставил им всем столько бед. – Ты не прав. Я тебе много раз это повторял. И если ты надумаешь и здесь сбежать, то у меня рука не дрогнет оглушить тебя, связать и заставить со всеми встретиться. – Какой ты грозный мальчик. – А ты в том не сомневайся, – Чуя был настроен решительно, хотя его смущало все же то, как Валентин при этом смотрел на него, словно на ребенка, который мнит себя уже очень важным, да что-то не особо получается, и родитель все равно остается мудрее. И эта борода… О таких вещах надо предупреждать! – И кто же приехал? – Валентин спросил это чуть дрогнувшим голосом, и Чуе показалось, что он все же выдал себя в том, как страшно скучал по родным. – Даниил здесь. Очень хочет тебя видеть. Дмитрия с собой взять не смогли, но ты не переживай, он гораздо лучше чувствует себя, но все же еще не готов для таких дальних путешествий. Лучше тебе самому к нему приехать. Константин тоже не мог оставить дела, к тому же, когда мы уезжали, были подозрения, что у тебя скоро будет еще один племянник или племянница, – Чуя улыбнулся, видя, как Валентин жадно впитывает в себя новости. – Мария Алексеевна здесь. – Что? – такого Валентин точно не мог ожидать. – Маша приехала? Маша с ума сошла в такую даль? И… Боже… Ладно, Даня, но как перед ней быть… – Юстя тоже здесь, – Чуя нещадно добивал его, но при этом был уверен, что это правильно. – К слову, Дазая я предупреждал молчать. – Ты еще хуже, чем Осаму, выходит! Боже, Юстя… Ее-то зачем? – Зачем? Она хочет видеть тебя! Она скучает и переживает. Как и все. Как и сестра твоя. Ты сам себе надумал, что тебя все презирают, и тихо себе страдаешь. Страдаешь уже больше от собственной глупости. Это бесит, знаешь ли! Анго скоро приведет их сюда. – Прямо сейчас?! – Прямо сейчас, – безжалостно отозвался Чуя теми же словами. – Не сбежишь. Валентин с несчастным видом глянул на него, но бежать он и не думал. Прекрасно сознавал, как Чуя прав, как он сам был не прав, как все же явно что-то значит, что его родные проделали такой путь ради него. И все равно в груди сделалось слишком больно. Он в растерянности сидел, щипля бороду, заставляя Чую все больше сужать глаза. – Точно, – вдруг произнес он. – Ты про что? – Пытался понять. С бородой ты мне Дмитрия больше напоминаешь, только моложе. Я не мог понять, Даниил или Дмитрий больше. Раньше не замечал между вами такого сильного сходства. – Наши мамы все же были разные, – подметил Валентин факт, который Чую как-то никогда не трогал, потому что о нем нечасто вспоминали, и никогда в семье не было видно этого разделения. – Интересно, а в детстве говорили, что у нас с Даниилом больше общего в плане отцовских черт. Ах, твою ж… Надо же привести себя в вид божеский! Как в таком виде гостей встречать? Чуя оглядел его: Валентин был одет в простенькое юката, ничего в нем плохого не было, но пожал плечами: хочет вырядиться – оно и лучше. Пока он суетился, ища, во что переодеться, Чуя мельком глянул на книгу, что он читал. Медицинский справочник на английском. Внутри как-то все сделалось неприятно. Расспрашивать о Фёдоре сейчас точно не время. Валентин и так весь извелся, пока они ждали гостей. Он тут почти полностью перешел на японский гардероб, и Чуя не мог не оценить, как чудесно на нем смотрелось кимоно. Пояс при этом особо придавал какого-то изящества. И эта борода… Как Дазай тут с ним живет?! Чую уже до смешного тревожила его собственная очарованность, которой он и не представлял в себе найти. Сознавал, что это просто временное впечатление, но что-то оно больно резко задевало его. Во многом еще просто потому, что он давно не видел Валентина. Чтобы как-то отвлечь его от ожидания, стал спрашивать про Дазая, Валя разводил руками, подмечая лишь то, что ему радостно было видеть, как Осаму воодушевлен тем, что вскоре будет иметь возможность наконец-то свидеться с Одасаку, это явно придавало ему сил. – Но если уж до конца откровенно, Чуя, то он уже извел меня разговорами о том, когда ты приедешь. Не обижайся на него, он очень скучал и переживал. – По сапогу моему на своей морде он скучал! Валентин рассмеялся, но потом нервно вздохнул. Он слышал уже шум с улицы. – Я их встречу и провожу, – Чуя поднялся с места. Чуя не брался определять все грани эмоций, что бурлили, пока гости добирались сюда, увлеченные видами города и при этом мыслью о предстоящей встрече. – Аккуратно, Юстя. Давай руку, в японском доме положено разуваться сразу при входе, – Чуя помог ей, пока она стягивала свои легкие маленькие туфли, расслабив на них шнуровку, при этом умудряясь стрелять глазами в разные стороны. Отель Юстю не впечатлил, чего она не видела в этих отелях, а вот настоящий японский дом – Чуе даже было как-то неловко. Он проводил всю троицу до комнаты Валентина, но сам не стал входить. Он не видел смысла, полагая, что Валентин сам должен сейчас найти в себе силы понять, что никто не испытывает к нему ненависти, враждебности или иного подобного чувства, что так терзали его. С Чуей осталась снаружи и Юстя. Сама так решила. Что пусть прежде дядя ее поговорит с братом и сестрой, а она сама явится после. – Покажешь мне дом? – спросила она. – Если хозяйка не будет против. Здесь есть, кажется, сад. Лучше давай пока туда пройдем. Я принесу твою обувь. Они с Устиньей выбрались наружу, где девушка не могла не восхититься обилием цветущих деревьев, но выглядела она при этом спокойно, бродила по тропкам, дойдя до пруда, но рыбок там не приметила и быстро вернулась. Чуя сидел в ожидании ее на энгава, все еще не веря, что он вернулся домой, и как-то даже опасливо озирался. Не мерещится ли… Устинья устроилась рядом с ним, потянулась и завалилась на спину, ощущая свободу, которой у нее как будто прежде никогда не было. – Ты обязан будешь достать для меня красивое кимоно. – Ты знаешь, сколько такое может стоить? – Скажем Владимиру, что пусть это будет свадебный подарок невесте. – Как ты быстро соображаешь! – восхитился Чуя. – Он сам спрашивал, что я хочу. Кольца, серьги… Драгоценности! Не по мне это все. А вот кимоно! Ни у кого не будет такого подарка! – Юстя села и довольно поболтала ногами, а потом глянула на Чую. – И? Как дядя? – Он бороду отрастил! – вырвалось у Чуи. – О! – Я не ожидал. – Хорошо, предупредил, – она фыркнула. – Но если серьезно, то он пока ничего не сказал толком. А с Фёдором, видимо, все нехорошо. Юстя кивнула. А вскоре услышала, что ее зовет мать. – Идем со мной, пожалуйста, – она схватила Чую, потащив за собой. Нельзя было не заметить, что Мария плакала, она и сейчас продолжала плакать, но лицо ее при этом было ясным, она улыбалась. – Мама, вы в порядке? Вы быстро… Все хорошо? – Ничего-ничего. Мы потом еще поговорим. Зайди, Валя так хочет видеть тебя. Юстя разволновалась вдруг, но сама сдвинула сёдзи, чтобы пройти в комнату, Чуя проскользнул следом за ней. Он и сам был весь на нервах, к тому же не видел, куда делся Даниил. Валентин сидел прямо на татами, взволнованно подняв глаза на вошедшую племянницу, которая замерла, не зная, как себя повести, засмущалась, растерялась да еще с видом таким, словно это хорошо, что Чуя предупредил ее о бороде, а то бы она тут вообще визг устроила от неожиданности, но Юстя, внезапно вся дернулась, проявив свою взрывную натуру. – Дядя, как ты мог! – она хлопнула руками по бокам, заставив их всех передернуться. – Ты нас точно всех ненавидишь, раз бросил! На тебя бы обидеться навсегда! Вот, что ты мог бы заслужить! – Юстя, я просто… – Валентин, приняв это все всерьез, перепугался, а Юстя внезапно принялась выражать свое возмущение Чуе: – Чего он сидит! Даже не встал! Тут дама, между прочим, вошла! Почти замужняя! Я тебя в жизни, дядя, не прощу, если посмеешь мою свадьбу пропустить! Это ужасно грозно прозвучало, что Валентин сначала ничего не понял, а когда дошло, Юстя уже сама сидела с ним на полу, крепко обнимая за шею и бормоча в самое ухо. – Мне все равно, все равно, что там про тебя болтали! Не бросай только, маму расстроил! Потерялся, бросил нас! За это не прощу, а за все остальное и прощать нечего! Чуя не мог не усмехнуться. Валентин, который до этого едва успокоился и умерил потоки слез от встречи с братом и сестрой, теперь сидел снова с влажными глазами, все еще не веря в эту встречу. Чуя лишь закатил глаза с намеком, как ему неловко от всей этой мелодрамы, а потом оставил их. Слишком это тоже все еще щипало изнутри. Чуя ездил поужинать в город, решив оставить Валентина с родными на некоторое время, к тому же с ним он сам хотел бы побыть наедине, а также преследовал цель осмотреться средь родных улочек, погулять немного. У него была мысль самому увидеться с этим Куникидой, но в итоге он решил ничего не предпринимать, пока не вернется Дазай. Это время наедине с собой и городом раннего детства отозвалось в нем положительно к концу дня, и не так уже он расстраивался из-за Дазая. Вернувшись, Чуя обнаружил, что с Валентином осталась Мария Алексеевна. Более того – осталась она на ночь. Исикава-сан даже не стала с нее брать денег, она и без того была довольна, что ей так хорошо платят ее нынешние гости, что не была против, если сестра одного из них останется на одну ночь. Притащила для нее в комнату Валентина дополнительный футон, юката и даже подготовила для госпожи офуро, чем очень сильно смутила Машу, но по итогу та была лишь рада горячей ванне, к тому же ранее столько всего наслушавшись о японских бочках. Сердобольная хозяйка, перед тем как уйти во флигелек, где проживала с двенадцатилетней внучкой, которая обычно ей помогала, зашла даже к Чуе, узнать, ничего ли ему не надо, но ему нужен был только Дазай, а его он и так дождется. Перед сном Мария отдала Чуе хризантемы, которые на время его прогулки оставались у Даниила до его возвращения в отель. Чуя не сразу смог уснуть, бродил все, выходил в сад. Знал, что и Валентин с Марией не спят. Он мельком заглядывал, но не стал беспокоить. Брат лежал головой на коленях у сестры, они о чем-то тихо говорили. Чуя в тот момент подумал, что надо было давно так поступить. Заставить Валентина увидеться с родственниками, но и сейчас, кажется, было все хорошо, насколько могло быть. Еще немного побродив, осмотрев ночной сад, послушав тихие звуки сонного города, убедившись, что он правда вернулся сюда, он отправился почти что счастливый спать.