Tempo di vortice, appassionato

Позднее утро принесло Марии Алексеевне истинный восторг, когда ей подали при ней же приготовленный японский чай. Исикава-сан, кажется, была очень горда своим умением, а еще у Чуи сложилось такое подозрение, что в давней молодости эта женщина могла быть самой настоящей гейшей, уж больно манеры ее выдавали, хотя тут же стоило признать, что Чуя-то лично никогда с гейшами не общался, лишь видел, как те, бывало, посещали дом Мори, так что судить ему было сложно.  – Мне, наверное, следует поехать с тобой, – решил Валентин. – Поприветствовать Шехонских. Я бы мог устроить вам прогулку по городу, а потом уже поехать в госпиталь.  – Ты каждый день там бываешь? – Чуя и так знал ответ.  – Не прям уж так, – Валентин чуть смутился. – Честно говоря, это и не требуется. Все равно улучшения мало предвидятся.  Чуя глянул на него. Валентин пил чай. Обычно он всегда его, можно сказать, вкушал, но сейчас просто машинально подносил ко рту, делая глотки и разглядывая жидкость.  – Я боюсь, он уже не выйдет из этого состояния.  – Что ты имеешь в виду, Валя? – Мария погладила его руку поверх юката. – Ты мне так и не сказал.  – Врачи здесь… Не очень разбираются в таких вещах, да и как их винить, если вообще мало кто разбирается. Он пережил несколько приступов эпилепсии, особенно сильным был тот, что случился тогда, когда мы наконец-то встретились. Потом еще. Это очень плохо сказалось на его здоровье. Сейчас вроде бы лучше, но… Говорят, у него помутился рассудок. Это если так уж, совсем просто называть. Если раньше он пребывал в полузабытье, но даже что-то мне отвечал, то теперь совсем не реагирует. Мне кажется, что и не узнает. Ни на что не обращает внимание, сам не ест, хотя, это еще, наверное, следствие всех этих приступов. То есть я к чему… Он и не заметит, если я не приду, так что мое присутствие и не столь важно, я просто…   Валентин перевел дух. Видно было, что ему вовсе не хочется все это пересказывать. А еще Чуе показалось, что Валентин мог вчера признаться сестре в своем истинном отношении к Фёдору. Во всяком случае, сейчас он был при ней куда более спокоен, и весь этот разговор явно предполагал понимание того, что он испытывал.  – Сейчас это может сыграть важную роль в следствии. Я знаю, что наши дипломаты хотят добиться суда над Фёдором дома, возможно, это получится, потому что местных очень смущает его состояние. Высшая мера для душевнобольного человека… К тому же Осаму… Он честно уже показал, что Фёдор и прежде был не в себе. Хотя так многие уже думают, а то ж кто в здравом уме до такого додумается, – Валентин посмотрел на них и вдруг спокойно и смиренно улыбнулся. – Маша, я решил. Проведу сегодня день с вами. К нему еще успею съездить, он теперь от меня никуда не денется.  Мария потянулась к нему, взяв за руки и целуя его пальцы.  – Все хорошо, Маша, – Валентин улыбнулся. – А ты, Чуя? Дазай скоро приедет. Хотя, наверное, ты успеешь с нами немного провести время.  – Буду рад. Мне кажется, ты сейчас куда лучше меня знаешь город.  Чуя еще не мог не заметить, что Валентин на самом деле зовет его с собой. Понимал, что ему неловко будет появляться перед женихом его племянницы и его отцом, пусть последний и был старым другом его брата. Скоротать время до возвращения Дазая Чуя и правда предпочел бы не один к тому же… Эти слова о Достоевском. Он не ожидал, что ему станет нехорошо от того, что он услышит. Совершенно не ожидал. Фёдор, с одной стороны, заслужил, как человек, который намеренно и в жестоких целях изображал зависимость от морфия, тем самым третируя всех вокруг, не говоря уже о всех прочих его деяниях. Однако… Чуя знал от Дазая правду, которую Валентин скрывал относительно отца Фёдора, Чуя помнил Евдокию, и пусть она не так въелась в его память, как того же Дазая, ему всегда было жаль ее, и вся эта история с родителями Фёдора, вся его судьба… Чуя не был бесчувственным, но в то же время задавался вопросом, а кого же он сейчас жалеет: Фёдора или Валентина?  Прогулка, несмотря на все ее приятности, все же не смогла совсем отвлечь Чую от всякого рода мыслей. Он даже злился слегка, потому что не мог насладиться возвращением в столь важный для него город, но вида не подавал, тем более его, как единственного японца в их большой компании, то и дело раздирали вопросами обо всем, что попадалось глазам, и бедный Чуя порой терялся. Их мужская компания порешила, что вечером, как раз, когда Дазай уже вернется, надо будет собраться вместе и выпить, и обсудить бороду Валентина, как заявил Даниил. Его она впечатлила не меньше, что Валентина смущало, но при этом убедило, что в таком новом виде он и правда хорош, а еще был просто обязан сфотографироваться, чтобы Даниил мог показать его остальным братьям.   Вскоре к ним присоединился Анго, который спешно примчался из своей школы. Как он вообще пережил там этот день, зная, что Мария Алексеевна теперь так близко! Чуя оставил их всех, полагая, что нужно уже возвращаться, что Дазай уже должен был быть на пути со станции, если что, дождется его.  Но ждать не требовалось. На входе он увидел лишнюю пару гэта, сразу определив их как именно его и, почему-то коварно ухмыляясь, отправился в комнату, где уже слышал шорохи. Он распахнул сёдзи, застав Дазая за перекладыванием каких-то бумаг, он очень суетился, но тут же выпрямился и замер, увидев своего гостя на пороге комнаты.  – Чуя-кун.  Чую буквально выбесило, как он радостно и в то же время спокойно это произнес! Будто бы и не свалил от него срочно в Мюнхен, будто бы не уехал еще более спешно в Японию, где задержался так, что Чуя уже просто ненавидел себя за разврат, который учинял в постели в одиночестве, потому что из принципа уже не мог желать кого-то иного подле себя! И вот он, соскучившийся и злой, видит Дазая, который вот так вот просто приветствует его! В лоб почти что! Он и в любви тоже признавался так, что Чуя бесился. Дазай бесит! Всю жизнь бесит.  – Ты просто сволочь, я…  Да, Чуя хотел ему врезать, но он не двигается с места, зачем-то смеется, и у него ощущение, что он не видел его гораздо дольше, словно тогда, когда оставил его с Достоевским, потерял навсегда, но вот он – очухался в тот момент, когда Дазай сам уже подошел к нему, первым протянул руки к его лицу, затем взлохматил зачем-то волосы, ткнувшись в них носом, и только после этого уже полез целоваться, да так, что у Чуи в самом деле стали ноги подкашиваться, да Дазай и сам его потянул сесть на татами и рассмеялся, когда его попытались ткнуть очень больно в ребра, но не получилось: Чую потряхивало, а потом он просто вцепился в него, заваливая на спину и целуя все его лицо, потом снова в губы, шепча, что потом побьет его, сейчас некогда, даже дышать было некогда. Лишь просто касаться друг друга, ловить взгляды, шептаться о том, что никто не должен слышать, осознать, что они опять рядом друг с другом. Сквозь ненависть и предательства.  Чуя лежал на спине, подставив шею, он гладил волосы Дазая, иногда бессмысленно таращился в потолок, ухмылялся, чувствуя, как дразняще его задевают сквозь хакама, в которое он сегодня с удовольствием вырядился, и сам Дазай разоделся явно в недешевые ткани – Чуя и подумать не мог, что подобный его вид может так сводить с ума. Такой красивый, хотя нельзя было не заметить, что все переживания и на нем по-прежнему хранили свой след, но Чуя вспоминал его полгода назад, пропитанного морфием и ядом собственной глупости, и радовался тому, что Дазай с тех пор смог взять себя в руки.  Он в какой-то момент почувствовал, как руки скользят по его груди, при этом щупая ладанку на шее.  – Они там, – шепнул Чуя, перехватывая пальцы Дазая и крепко их сжимая.  – Спасибо, – Дазай поцеловал его в губы, а потом сел, потянув Чую за собой.  Тот снял с себя заветный мешочек и развязал тугой узелок, расслабив стягивающую ткань нить. Он высыпал хризантемы на ладонь Дазаю. Не все, несколько, чтобы он мог просто на них взглянуть.  – Какая мелочь. Я думал, они крупнее.  – Наверное, их стоимость оценивается качеством бриллиантов.  – Скоро узнаем. Элиза Дальдорф прежде собирается отдать их ювелиру. Хочет убедиться, что настоящие.   Чуя убрал драгоценности на место, передав ладанку Дазаю.  – Легко вы их нашли? Я боялся, что мог не так понять загадку Фёдора, или же случилось бы так, что он их слишком хорошо запрятал, мало ли какие тайники могли быть в той башне.  – Ты невольно в детстве хорошо развил в Юсте способности к поиску клада, – рассмеялся Чуя. – Ее благодари, она сообразила. Пусть она и расскажет, это ее личный подвиг, я не позволю себе разрушить эту теперь великую историю.  Дазай не мог не рассмеяться.  – Хочу ее увидеть, – тихо произнес он. – И всех, – Дазай погладил Чую по щеке, глянув ему в глаза, но потом быстро отведя свои. Чуя хмыкнул: ага! Стыдится все же своего поведения! Но не стал его этим дергать.  – Расскажи мне, что происходит. Я знаю, ты очень занят, и Валя немного поведал о том, что с Фёдором. Хризантемы правда помогут Одасаку?  – Думаю, да. Точнее – уверен, – Дазай крепко обнял его. – Ты… Я в самом деле хочу тебе столько рассказать, – он сглотнул. – Я очень скучал, поверь, пожалуйста. Тебя очень здесь не хватало, и ты не вообразишь себе, как мне неловко было перед Валентином из-за того, что он вынужден был приводить меня снова в чувство.  – Ты, надеюсь…  – Нет, ничего такого. Никакого морфия, просто Фёдор… Столько событий. Есть, чему радоваться, но столько не дает мне этого сделать. А Одасаку! Сестра его! Все такое внезапное. Мы ездили в Осаку, я был в его доме, – Дазай скакал по фразам, не зная про что поведать в первую очередь.  – Я попрошу нам чай сделать, – сказал Чуя, намекая на то, чтобы Дазай собрался и спокойно все ему рассказал.   Исикава-сан отправила свою внучку принести им чай. Дазай еще до этого начал свой рассказ. С Мюнхена, с решения ехать в Японию. События, что произошли уже здесь. О том, что Ёсано Акико вопреки желанию Фукудзавы, но полностью все сознавая, сделала признание, и теперь наравне с ее судьбой решалась судьба Одасаку, и Куникида Доппо теперь был очень занят, ожидая лишь обещанные документы от Дальдорф против Мори, и Дазай сегодня же намеревался начать с Элизой сделку. Другой стороной его нервов был Фёдор. Из Швейцарии прибыл Рампо с документами и письмами от Фукудзавы, который вынужденно подтверждал виновность Акико и опирался на тот факт, что сам заставлял ее молчать. Такое признание влияло и на дело Фёдора, к которому Дазай также был причастен. По сути, уже можно было говорить о том, что обвинения с Оды Сакуноскэ были формально сняты. Дазай посмеивался, говоря о том, как тут все вздыхали из-за сложных взаимосвязей двух вроде бы разных дел, но его лично поражало то, что связал их Фёдор, а сам он теперь все пропускал.  – Он так плох? – спросил Чуя, скорее уточняя то, что уже знал. Дазай лежал в кольце его рук и ног, порой отвлекаясь в своем рассказе на нежность, с которой Чуя касался то его лица, то волос, то груди, выписывая на коже невидимые узоры. Чуе неимоверно нравилось, как сейчас к нему преданно льнули, хватались за него.  – Проще говоря, он спятил. Если еще в апреле, когда я приходил к нему, он реагировал на меня, даже пытался со мной поговорить, хотя уже тогда нес какую-то ерунду, словно и забыл, что просил меня убить его, а на вопросы, зачем, так ничего и не ответил, то сейчас – вообще не узнает. Он очень слаб. Хотя, если все же будет суд в России, его можно будет увезти отсюда. Валентин… Я не знаю, что он думает. Точнее, я вижу, что он не знает, что сможет стать Фёдору благом. Он ужасно боится, что его могут приговорить к вышей мере, что в Японии с ним особо жестоко обойдутся, но в то же время и дома ему ничего хорошего не сулит. Даже если все кончится ссылкой, но куда ссылать его в таком состоянии? Запереть в доме призрения? В любом случае, пока что говорить сложно. Извини, Чуя, но я не могу об этом спокойно говорить. Я очень был зол на него, особенно когда он пытался подставить меня опять под убийство. Теперь уже свое. Но сейчас… Он, в отличие от меня, перешагнул грань безумия. Я сам, словно в предполагаемое свое отражение сейчас смотрю и с трудом это выношу. Что там у него в голове, насколько это жутко? И Валя это все сознает. А мне и не хочется думать, что он при этом чувствует, потому что он изо всех сил показывает, что сильнее обстоятельств. Можно долго жить с отчаянием в душе, но при этом дурно кончить.  Чуя просто водил пальцами по влажным щекам Дазая, ничем не давая более понять, что заметил его слезы. Как вот его после этого бить? Если что-то и могло еще держать внутри него обиду на Дазая, то оно само собой растворялось, оставаясь душе в виде опыта, урока. Смесь чувств dolce e dolente заполняла все оставшиеся в сердце пустоты, и Чуя подумал, что никогда уже не сможет более кого-то другого полюбить.  – Ты рад, что вернулся сюда? – спросил его Дазай после долгих минут молчания, понадобившихся, чтобы прийти в себя.  – Сюда стоило вернуться в любом случае. Я так еще мало мест обошел. Хочу съездить в Токио. А что сейчас с домом Мори-сана?  – Можно сказать, он распался на фрагменты. Части построек нет, часть занята разными людьми. Можем прогуляться, но ничего интересного. И мне не жаль. Тут в Йокогаме есть поинтереснее местечки. Яматэ еще больше захватили иностранцы. Забавны эти викторианские домики там, но бродить приятно. Я сейчас много гуляю, один или с Валентином. Может, мы однажды подумаем с тобой о том, чтобы где-то тут прижиться.  Чуя не сразу ответил.  – Хочешь остаться?  – Хочу здесь бывать. Жить подолгу, а потом снова куда-нибудь. В Песно или еще куда. Я уже много думал об этом. Я лишь переживаю, что будет делать Валентин, это еще зависит от всех этих дел с чаем, да и ты, я думаю, не захочешь порывать с тем, во что так энергично включился.  – Не хотел бы, мне это дело по нраву. Но еще рано решать, верно.  Дазай с некоторым сожалением кивнул. Но начать думать уже стоило. Чуя тоже хотел бы жить здесь.   – В Сибири сейчас бодрыми темпами дорогу строят. Представь, однажды можно будет на поезде добираться. Быстрее. До Владивостока, а потом до Москвы. А оттуда в Песно, – между делом вспомнил Чуя. – Хотя знаешь, если вдруг нам выпадет немного свободного времени, я хочу с тобой съездить куда-нибудь еще. Моя поездка в Италию не задалась. Да и Дотошнов – не самый лучший вариант для путешествий.  – О, ты считаешь, я лучше! Польщен!  – Не возгордись, – Чуя похлопал его по щеке. Может, немного сильнее, чем надо было, но Дазая больше это повеселило.  Он принялся расспрашивать его о всех делах дома, о том, муссируется ли в обществе все история с Валентином, и просто всякие мелочи, приняв при этом с воодушевлением предложение придумать оформление для новых чайных упаковок и сообразить что-то для индийской темы. Даже бросился показывать разные альбомы с китайской живописью и японскими гравюрами, что он уже тут прикупил. Чуя, прежде настолько не погружавшийся в художественные дела, сейчас был приятно ими захвачен. Наверное, ему просто нравилось видеть, что Дазай находит в себе силы и на что-то помимо переживаний, учился отстраняться от них и не забывать, что вокруг жизнь не прерывается, что вокруг него есть люди, которые о нем беспокоятся. Чуя по-прежнему не просил от него никаких оправданий, у него и так уже сложилось все на собственных ощущениях, его отношении к Дазаю – он не хотел более ничего колебать, они достаточно понимали, где были не правы, а теребить душу снова этими разговорами… Куда уж целебнее слушать о том, как Дазай рад тому, что скоро увидит Одасаку, за которым его сестра уже отправилась в Макао.  – Может, нам туда съездить? – мимолетно все думал Чуя, решив в итоге купить себе карту и отметить все свои «хотелки».  Они еще с час поболтали уже о всяких мелочах, просто наслаждаясь обществом друг друга, а после Дазай уже решил, что пора собираться увидеться с Дальдорф, а вечером присоединиться к намечающимся пьяным посиделкам.  К Дальдорф Чуя решил ехать вместе с ним, заодно познакомился с Куникидой. Передача хризантем велась под протокол, со второй стороной явился сразу же оценщик бриллиантов, франкоговорящий швейцарец, для которого Элиза сама переводила, и Чуя не мог не отметить, что ее французский и правда отдает чем-то немецким, хотя Дазай обмолвился в рассказе о ней, что она вроде как уже и не помнила этот язык. Может, лукавила. Дазай боялся, что Элиза потребует дополнительных доказательств относительно хризантем, хотя они уже говорили о том, что Хоо Хисако, чья личность уже также была раскрыта, могла бы подтвердить, но Дальдорф неожиданно на встрече явила сама доказательство. Все это время она хранила фотокарточки своей матери и Мори. Элиза Дальдорф старшая была на ней сфотографирована здесь, в Японии. Волосы ее украшали те самые хризантемы, это прекрасно было видно на карточке, что запечатлела ее одну и крупно. Качество было достаточным. Сама же Элиза видела украшения на матери также, поэтому лично она не сомневалась, но, чтобы уж не ссылаться на свою детскую память – предъявила эти карточки. Передача ей хризантем вызывала прежде споры, так как драгоценности считались уликой, но договоренность о том все же была достигнута, к тому же Хоо-сан отказалась от владения ими. Элизе были даны гарантии того, что она получит в полное свое владение хризантемы по окончанию дела. Гарантией тому послужило привезенное от Фукудзавы письмо, где в залог он лично предлагал ей крупную сумму денег. Дальдорф хоть и не была этому рада, деньги сами по себе значения для нее имели куда меньше, но решила, что все же это будет честно. Обещанные документы были ею уже подготовлены и предоставлены, но она также предпочла сохранить оригиналы у себя, позволив снять заверенные копии. Дазай уже видел эти документы, часть из них в интересах следствия переводил на русский.  Куникида обещал прийти к Дазаю, рассказать о перспективах дела Акико, после того как все изучит. К тому же там мелькала фамилия Хоо. Возможно, Коё тоже будет, что сказать, а она всеми силами собиралась выступать в защиту девушки, которая теперь была единственной связью с покойным мужем.  В тот вечер Дазай, хоть и устал ужасно от всех дел, но приободренный присутствием теперь рядом Чуи, отправился-таки на встречу со всеми прибывшими гостями. Если Дазай прежде думал, что ему достанется от Чуи, то на самом деле ему досталось от Юсти, которая сначала двинула ему с той силой, с которой могла, несколько обескуражив еще не готового к такому Владимира Всеволодовича, а затем принялась, словно ей опять было лет двенадцать, прыгать вокруг Дазая, обнимать и опять лупить. На все попытки матери урезонить ее, она отмахивалась, на что Дазай заметил:  – Да пусть… Я думаю, дело не только во мне, что ее так всю распирает, – он подмигнул ей, крепко прижимая к себе за талию, пока они сидели в номере отеля. – Я жду, Юстя. Твою историю про клад.  – О, все… Сейчас понесет, – Даниил тут же решил удрать подальше: Юстя за период их путешествия успела ее пересказать не один десяток раз.  После всех историй и прогулки вдоль залива, мужская половина отправилась в ресторан, разве что Анго не стал к ним присоединяться. Он вернулся в отель.  – Хочет с Машей объясниться, – шепнул Валентин Дазаю и Чуе. – Переживает. Не знает, возможно ли вообще в их случае что-то, но он весь день изводил себя. Уж лучше поговорить.  – А она сама? – спросил Дазай.  – Ну, мне немного обидно, что сестра ехала сюда не только из-за меня любимого, – пошутил Валентин.  Он сегодня так и не попал к Фёдору. Но сам выбрал провести время со всеми, поговорить с Даниилом.  Чуя сразу приметил, что Дазай не спешил напиваться. Ему показалось это неспроста, да и он сам сегодня внезапно утратил свой вечно живой интерес к вину. Хмелеть он полагал от совсем другого.  – Давай вернемся, – в какой-то момент шепнул ему Дазай, и они, стараясь особо не напрашиваться на внимание, сопровождаемые лишь внимательным взглядом Валентина, с извинениями выбрались из-за стола. К этому моменту Чуя со стеснением сознавал, что близко окружающие их люди явно имеют очевидные подозрения относительно их характера отношений с Дазаем, особенно после всех событий, но в чем уж Савины всегда были верны себе – никто из них никогда насильно ни к кому не лез в душу с расспросами, советами или осуждением. В сложившемся отношении было достаточно того, что оно нисколько не поменялось, казалось, даже скрепилось сильнее после всего пережитого, и того было достаточно. По крайней мере, Чуя так ощущал себя, а Дазай как будто и не сомневался в том, что стоит о чем-то переживать. Так что со спокойной душой они оказались на улице и на рикшах добрались до дома Исикавы-сан.   Следуя по узкому проходу до своей комнаты, Чуя повернулся к Дазаю, тихо спросив:  – Проявишь немного терпения? – он чувствовал, как в этот момент крепко сжимают его руку, поглаживая запястье под рукавом хаори.  – Я зайду к тебе, – Дазай нехотя выпустил его горячие пальцы, и Чуя не мог не заметить – хищности, что всегда скрывалась в нем. Сейчас ее явление приобрело особый оттенок – Чуя не мог не заметить. У него всегда дух захватывало, когда Дазай являл ему свои намерения через эмоции, и ревность – если вдруг они доставались кому-то еще. Чуе сейчас казалось, что он нечто подобное искал в нем в детстве, когда хотел дружить с этим угрюмым и вредным мальчиком, лишь интуитивно предчувствуя, что с ним будет интересно.  Дазай вошел к нему в комнату, задвинув плотно створки, в момент, когда Чую пытался расчесать влажные волосы, чтобы они потом не пришли в состояние жуткого хаоса, что его бесило. Надо было немного пригладить, чуть разворошить, ничего, если потом примнется, даже лучше, но у него отбирают расческу, оголяют его плечи и целуют в шею, между лопаток, развязывая пояс на бедрах, даже не давая опомниться – рука Дазая скользит под жестковатую ткань старенького казенного юката, но пальцы задевают лишь бедра, и Чуя резко разворачивается, целует в губы и также ловко справляется поясом Дазая.  Ощущение его груди, живота под ладонями – теплая кожа, освеженная вечерней ванной, Чуя трогает его всего, пока целует; прощупывает позвонки на спине, опускаясь ниже, обязательно пробегаясь по всем изгибам, и сам вздрагивает, когда его дергают, придавливают к себе крепко-крепко, и пальцы лишь на краткий миг из самых коварных соображений проникают в тело, а потом снова шарят по нему.  Чуя пихает его на пол, набрасывается, из-за чего Дазай ойкает и смеется, весь расслабленный, но это уловка, потому что через некоторое мгновение Чуя уже придавлен к полу и не пытается что-то изменить: ему слишком нравится, как тепло от поцелуев, касаний языком распространяется по его груди, он вдыхает глубже, вкушая нарастающее в воздухе желание, и отдается целиком и полностью во власть сотрясающей тело дрожи.  Дазай на миг отстраняется и просто смотрит ему в глаза. Наклоняется, чтобы поцеловать, томительно и в то же время – это легкое воодушевление, мысль, что они просто опять вместе, что так будет легче. Дазаю нравится это сознавать, целовать Чую с этой мыслью, покачиваться над его телом, возбуждая все сильнее, прижиматься бедрами, ловить дыхание, внимать запаху его тела, вслушиваться в приглушенные стоны, и наконец-то поверить, что не только во снах теперь так будет. Все – как раньше, но и иначе: с большим доверием друг другу, хотя всегда казалось, что они и так его испытали.  Спокойно лежать невозможно, Чуя весь извертелся под ласками, дерет Дазаю кожу, щипает его, прижимает к себе, и в совершенном изнеможении от ожидания садится, стягивая с себя совсем юката, он жаждет этого соприкосновения, Дазай лишь откидывает голову назад от наслаждения тем, как рука Чуи сейчас ласкает их обоих, настойчиво, даже алчно, и он дышит, приоткрыв рот, чем заставляет Чую вести себя яростнее, грубее, но оба чувствуют в этом свою особую нежность, отрывистую и резкую. Дазай всегда любил это в характере Чуи: порывистость, дерзость. С возрастом он стал разумнее их являть, но сейчас он мог сорвать этот покров, любить Дазая, как умел с самого начала, распалить его и отдаться уже целиком.   – Чуя-кун, я подозревал, что ты очень сильно скучал, я в полном восторге.  – Не напоминай мне о том, какая ты свинья, а то цапну, – он оскалился и опрокинул Дазая на спину, намереваясь напомнить, что он хорошо умеет делать ртом, не подозревая, какие развратные мысли все это время мелькали в голове Осаму, когда он просто мечтал о том, чтобы Чуя напомнил, каково чувствовать подобное.  Чуя же ужасно его растравил, добравшись и до его задницы, пустив в дело язык, пальцы, легкое дыхание, что скользило по коже и щекотало, Дазай мог просто наслаждаться, закрыв глаза, а потом так в непонимании приподняться и увидеть, что у Чуи свои планы. В его фантазиях на эту ночь мелькали образы того, как Чуя движется внутри его тела, доводя до тумана перед глазами, но устоять, когда он уже заранее готов, когда собирает со рта слюну, касается Дазая и вводит в себя… Они слишком долго не были вместе, и как будто раньше ничего не было, как будто не были вместе с тех пор, как между ними что-то разбилось тогда в Париже, как считал Дазай по его непременно вине, но Чуя уж точно теперь о том не думал, быстро двигаясь и оглядываясь через плечо на Дазая, который придерживал его за бедра; они хватались то и дело друг за друга, словно боялись, что если чуть-чуть расцепиться, отнять даже пальцы от чужого желанного тела, то все рассыплется, но это уносилось в вихре бегающих по телу мурашек, было так хорошо, что уже и не страшно, лишь это мгновение сладости, мига, когда лежащий спиной на груди Дазая Чуя, запрокинув голову на его плечо, чувствовал, как крепко его держат его под коленями, как напрягается под ним тело Дазая в ритмичных движениях, как ласкова сейчас реальность к нему – исполняя его мечту.  В какой-то момент Дазай заваливает Чую немного набок и почти что с истеричной мольбой шепчет ему в ухо:  – Я предполагал сегодня поменяться с тобой, – он развернул его удобнее к себе, чтобы поцеловать, но Чуя внезапно вырвался, опрокинул его на живот: вопросы задавать он не видел смысла, исполнять желания в эту их первую совместную ночь дома – единственное его намерение, и Дазаю лишь и остается, что искать точку опоры, извиваться под ним, думать, что сейчас уже все, но Чуя снова меняет его положение, устраивая на боку, приподнимая ногу и резко входя, теперь уже двигаясь куда резче и до самого конца, вцепившись в его тело и почти что с плачем выдавливая из себя стон в головокружительном удовольствии, перекидывая через Дазая выпачканную его семенем руку и прижимаясь крепче к его спине.   Дышать немного больно, а Дазай лезет целоваться – Чуя не может не ответить, шевелиться не хочется, но он подставляется, потому что его дразняще ласкают между ног, водя пальцами по горячей плоти, по бедрам, сжимая слегка кожу.  Придя немного в себя, Чуя пристраивается на его груди, просто смотрит в глаза, задевает кончиком пальца его губы, иногда целуя. Дазай пытается пару раз цапнуть зубами, но его за то хлопают по бедрам, а он будто только того и просит. И Чуя поддается, и сам получает в ответ, подогревая эту шуточную борьбу, но в итоге сам оказывается распластанным на животе. И только потому, что намеренно сдался! Не иначе! Прекрасно ведь догадавшись, что Дазай хочет сделать, и поэтому покорно закрывает глаза и наслаждается, как сначала целуют его спину, гладят прямо по ребрам, из-за чего щекотно, как легко затем скользят губами меж ягодиц, а там он только и постанывает одобрительно, становясь на колени, чтобы дать Дазаю больше простора его действиям.   – Ты одновременно самое лучшее и чудовищное, что мне случалось знать, – произносит Чуя вовсе не для того, чтобы его как-то подбодрить, а чтобы он точно это знал, всегда знал; он кусает губы от наслаждения, хочет еще что-нибудь ему сказать, но лишь постанывает от удовольствия, но все же добавляет. – Это касается всего, что я когда-либо переживал.  Дазай ложится рядом, переплетая с ним ноги, прижимая крепче к себе. Его взгляд немного усталый, не столь ясный, каким был прежде, но Чуе кажется, что это все пройдет. Он и сам на самом деле – не так легко ему все переживать, он о многом жалеет, разве что теперь понимая, в чем она – нехорошая суть любой обиды, как это сложно ее отринуть, и, припоминая то дикое отчаяние, хватает Дазая за руку, целует его пальцы, прижимаясь еще крепче, перебирает его челку, что слегка скрыла глаза.  – Я привез с собой твое письмо. То самое.  Дазай вдруг смеется. То ли вспомнил тот глупый, как он считает текст, то ли сентиментальность, укутавшая их, его умиляет.  – Я тогда на самом деле и подумать не мог, что ты так мне ответишь, что ответ твой буду чувствовать и сейчас, – шепотом произносит Дазай. – Что он поразит меня сильнее, чем я себе пытался представить, и теперь уж особо вижу, что все, что я представлял, гораздо эфемернее, а ты – всегда удержишь меня.   – Знай, что это не просто, Осаму. Что порой смертельно тяжело.  – Прости.  – Это не в упрек. Это в напоминание, – хмыкнул Чуя.   За такое Чуя был насильно прижат к полу и силой заставлен сходить с ума от удовольствия, которое Дазай самым развратным способом обеспечил ему пальцами, из-за чего Чуя в ужасе представил, что его стоны могли достигнуть уха спавшей хозяйки. Они не знали, вернулся ли Валентин, но мысль, что он мог слышать – тоже смутила, но Накахара решил, что имеет право поддаться своему эгоизму, поддаться Дазаю и позволить себе сходить с ума в густом мраке, который особо добавлял именно в этот раз пыла. Усталость не являлась уважительной причиной для того, чтобы разжать объятия, словно они поспорили друг с другом, кто продержится дольше, но смысла в этом не было, так как под утро, вымотавшись, они просто оба устроились поудобнее, облапав из последних сил друг друга, и позволили сну прийти, понимая, что это не последняя ночь, что ночи эти будут чередоваться с днями, порой трудными, а трудных еще достаточно предстояло, ибо жизнь просто сама по себе такая, но ныть над этим – лучше просто ловить момент, чтобы дать себе сил на следующий.  Они зря переживали, что Валентин мог их услышать. Покинув ресторан, он некоторое время после гулял по набережной с братом, имея очень много, о чем нужно и просто хотелось поговорить, хотя Валентин при этом также прекрасно понимал, куда делись Осаму и Чуя, и не хотел бы их как-то смущать. Насильно проводив уже уставшего брата, он после уже один бродил по городу, ожидая рассвета, как всегда, думая о том, какой он идиот и буквально ищет, где бы нарваться на неприятности, но ночь была тихая, рассвет ранний. Валентин встречал его на пирсе, мысленно пребывая там, где сейчас был человек, который все больше и больше разрывал связь с этим миром, возможно, теперь уже не сознавая того. Но дело все это было не в том, что Фёдора постигла такая болезнь, исхода которой никто не мог назвать. Валентин, так ни разу и не выпустивший его из своих мыслей и не заперший от него сердце, куда более чем сознавал, что это неотвратимо. Так влюбиться, во вред себе. Отринуть – Валентин тогда иначе не знал, как быть. Порой думал, что это есть наказание за то, что он не мог никогда побороть в себе то, что презирал, но в самые светлые моменты, которые озаряли его даже тогда, когда Фёдор смотрел на него пустым взглядом и теперь уже не потому, что не желал знать, он чувствовал – оно неизменно. Это чувство, горячая влюбленность, которая вросла в сердце, укоренилась. То, как Фёдор обжег его, никогда не забудется, но Валентин никогда еще не испытывал столь нежного чувства прощения. Не получалось у него иначе, и не хотел он иначе. И пусть все очень горько, пусть глаза из-за того постоянно на мокром месте, пусть дальше ни одного просвета, но хоть не в пустоте.  Он вернулся в дом, когда хозяйка уже суетилась с завтраком, но еще не успела предложить его своим жильцам. Валентин был удивлен, когда еще и по пути встретил Анго, который хотел с ним увидеться, поговорить о Марии Алексеевне. У каждого в этот странный период времени здесь в Йокогаме были свои думы и волнения. Сакагути-сан терзался ими, не зная, есть ли у них финал. Намного беднее ее, иностранец, иной веры – как он мог звать ее за собой, куда? Последовать за ней – Анго не представлял, как сможет пользоваться ее благами, гордость не была превыше всего, но он лелеял в себе достоинство перед достойной женщиной. Мысли его были тяжелы, решений он не находил, но Валентин, подлив ему сакэ из своих запасов, слушал его, заметив лишь:  – Вы, сэнсэй, словно перед кем отчет должны будете держать, так переживаете. Я знаю, люди любят спрашивать с других то, что их не касается, но можно просто не обращать внимания.  Анго странно посмотрел на него.  – Очень это сложно.  – Не буду спорить. Высказать якобы умную мысль проще.  Анго хмыкнул.  Они говорили за завтраком уже на всякие отвлеченные темы, порой не совсем для того подходящие, о возможной войне с Китаем, об отношениях с другими странами, но суждений не выносили, голые размышления, перешедшие затем в страдания о рабочих делах и грусть Анго о том, что сегодня у него выходной, а ему столько еще материала для его учеников надо подготовить.  – Куда Дазай-кун подевался? Завтракать они совсем не будут? Пойду вытащу его, сколько можно дрыхнуть?  Валентин пожал плечами, закуривая в свое удовольствие, а Анго отправился сначала к Дазаю в комнату, но не обнаружил его там, не поняв, как пропустил, что он встал, и тогда решил заглянуть к Чуе, вовремя захлопнув рот и не издав ни звука, потому что иначе бы точно все решили, что он извращенец, любящий подглядывать! Но Анго же не подглядывал! Он просто… Он заглянул и всего-то увидел крепкие объятия, хотя, возможно, некоторые движения просто были скрыты не до конца запахнутыми юката, но вглядываться он бы точно не стал!  Анго в жизни не был так смущен. А тут еще любопытство решило его поковырять, он поразмышлял себе, сослался на то, что его бывшие ученики уже вполне себе взрослые мужчины, и чего он удивляется?  Они так и не вышли, но к ним позже учтиво постучался Валентин, который куда лучше представлял, что там может за перегородкой его ждать, но из Шанхая прислали телеграмму. Через несколько дней Ода Сакуноскэ вместе с сестрой доберутся до Йокогамы. Уж на такое событие, наверное, можно будет слегка отвлечься.    Все дни в ожидании Оды Дазай тратил разумно. Если возникала необходимость помощи Куникиде, он тут же мчался к нему, правда не забывая тому поныть, как устал, на что Куникида по наивности дулся, а Дазай над ним посмеивался. Ему нравилось слегка так вот его дразнить. Он виделся с Акико, которой дозволено было находиться дома, пусть и под охраной, но она была спокойна. Вела дневник, который затем намеревалась отправить Фукудзаве.  – Не знаю, увидимся ли мы с ним, – рассуждала она. – Пусть у него это хоть будет. А там – как положено, пусть случится. Я виновата, но мне не жаль, Дазай-кун. Жаль лишь из-за того, что других этим зацепила. Ты поможешь мне устроить встречу? Ода-сан… Мне много хочется ему сказать.  – Не унывай зря. А Одасаку – придумаю что-нибудь.  В один из дней Дазай взял с собой Чую в госпиталь. Они немного там времени провели, Чуя лишь мог воочию убедиться, что Фёдор едва ли понимает, кто сейчас вокруг него, но было видно, что он порой реагирует на голоса, смотрит на людей, как будто собирается внимать, но затем его взгляд затухал. Выглядел он жутко исхудавшим, каким-то будто потемневшим. Словно душа из него вышла и не предупредила тело, что после следует уже прекратить все жизненные функции. Такое сравнение Чую сильно задело.  Валентин садился рядом с ним, брал за руку. Дазай знал, что Валентин не говорил никому, но Фёдор порой на его прикосновения тоже мог проявлять признаки прояснения сознания. Могло показаться, что это дает ему проблески надежды, но на самом деле ясно ощущалось, как мучали они Валентина. Несколько раз Валентин зачем-то ездил один в Токио, при этом он ничего не пояснял, пока Мария Алексеевна, которую он однажды позвал с собой, не шепнула, что брат ее посещает отстроенный года три назад в квартале Канда православный собор Воскресения Христова*. Приезжал он не на службы, а, по словам Марии Алексеевны, просто некоторое время находился в храме, словно бы наедине со своими мыслями; слушал песнопения. Валентин мало говорил с ними о своих непростых отношениях с Богом, и Дазай и Чуя никогда не лезли в эту область его души, которой сейчас, кажется, особо было неспокойно, поиск утешения – вещь болезненная, особенно когда хвататься больше не за что. Несмотря на свою романтично-мечтальную натуру, Валентин все же был практичным человеком, предполагая ожиданию неведомой помощи делать дело своими руками, но груз, что при этом покоился на душе, все равно оставался на месте, и практичность летела к чертям в попытке найти хоть что-то, что даст временное, но облегчение.  За день до приезда Оды, Валентин вернулся из госпиталя взволнованный, смешанный в чувствах.  – Я немного говорил с ним. Он даже узнал меня, но не понимал, где он. Удивился, что в Японии и спросил, почему сестра не приходит. Это все, к сожалению. Врач сказал, что это не знак того, что можно надеяться на лучшее. Он все равно не сознает действительность. Ночью у него был приступ. Но вроде бы сейчас ему лучше. Я одну книгу хочу себе выписать. Из Китая, может, Мишель найдет. О травах успокаивающих, точнее о горьком чае. Вдруг полезно будет.  Дазай и Чуя не без грусти смотрели на то, как Валентин пытался при этом не дать себе впасть в уныние и всеми силами искал теперь, что сможет его хотя бы на миг отвлечь, обезболить. В этом смысле приехавшие брат и сестра, племянница были сейчас спасением. С ними же двумя он много разговаривал, но как будто боялся тревожить, испортить чужую радость от долгожданной встречи. Валентин собирался после приезда Оды отвезти свою родню посмотреть Киото, кажется, ждал этого дня с нетерпением и боялся. Дазай обещал ему, что будет следить за Фёдором в его отсутствие.  Когда Чуя собирался в Японию, пока добирался – на фоне всех событий – он даже не подумал об одной вещи, и вроде бы ничего удивительного, но он был поражен, когда ему прислали чуть ли не официального вида письмо… От его дяди! Накахара и сам поразился тому, насколько свыкся с отсутствием в своей жизни кровных родственников, что даже мельком не подумал о встрече с кем-то из них! И тут это письмо. Он, словно ему снова было лет девять, ощутил внутри некое подобие страха, сейчас уже больше похожего на волнение от внезапности, но мысль о встрече обернулась воспоминаниями о том, когда Фукудзава намеревался отдать его обратно в семью. Не без колебаний Чуя взялся читать письмо. В сухих словах и в высокопарных выражениях письменного японского дядя желал видеться с ним и приглашал в свой старый дом, здесь, в Йокогаме. Он не уточнял, откуда узнал, что заблудший племянник вернулся в родные земли, и с намеком требовал его явления. Чуя сначала ощетинился, а потом вдруг вспыхнул любопытством. Он уже был в том возрасте, когда никто не посмеет его к чему-то принуждать, чего переживать! Да и посмотреть на родственников… Хотел было взять с собой Дазая, но, поговорив с ним, решил, что лучше все же отправится один.  Дошел пешком. Надеялся, что прогулка станет приятным моментом очередных воспоминаний о Йокогаме его детства, но волнение только сильнее гнало его к дому дяди, что еще и пришлось топтаться рядом, так как он не рискнул заявиться раньше указанного срока.  Дом был все тот же, традиционно японский. И обветшалый. В нем было что-то от прежнего духа, что еще успел застать Чуя в годы начала перемен, и смотрелся он сейчас, спустя столько лет, как-то нелепо. Чуя не мог понять, почему видит в типичном доме, коих вокруг полно, нелепость, ему ведь приятен был этот все равно родной сердцу пейзаж самых обыкновенных японских улочек, но тут, перед этим домом, что-то его сдавило.  Его ждали. И сразу проводили к дяде. И Чуя, вошедший в большую комнату, устланную старыми циновками, ощутил себя так, словно его затащили в нечто увядшее и отживающее последние свои мгновения. Дядя ужасно постарел, но это нисколько не тронуло. Он не поднялся с пола, и Чуя, разогнувшись из традиционного поклона, не мог не заметить некой старомодности в его поведении, одежде. И дело было не в том, что он был одет на японский манер. Чуя узрел остатки самурайства, что сейчас, как он уже успел ощутить, вымирало в этой стране, оставшись за бортом ее надобностей в нынешний век перемен.  Когда они заговорили с дядей, а более никого в комнате не оказалось, Чуя еще больше ощутил, как он не вписывается в нынешний мир. Но не в мир этой новой Японии, которая пусть и выглядела странно, словно гейша в ее прекрасных одеждах, но с неподобающей ей западной прической и румянами и пудрой, как у западных женщин, а в мир, который безвозвратно ушел, едва пал сёгунат. Он, судя по тому, что говорил дядя и какие видения наполняли его мысли, так и остался в этом доме, в этой семье. Гордый самурай ни за что не желал оставить свою гордость и принять то, чем стала его страна. Изначально испытав что-то вроде сожаления относительно тоски своего дяди по былому, Чуя, однако, утратил быстро это чувство к нему. Тому же способствовала и едва скрываемая враждебность, которая сверкнула сразу во взоре дяди, едва он увидел, как к нему вошел одетый на чужой манер юноша. Он не высказал ни одной положительной эмоции на рассказ Чуи о том, как живется ему, его нисколько не тронуло, что племянник его обретал независимость в этой жизни, постигая торговые и юридические науки, знал языки и имел перспективы достаточно обеспечивать себя в будущем; он скептически поджал губы на рассказы Чуи о том, в каких краях он был, с чем познакомился, чем хочет дальше заниматься. Сама мысль о том, что потомок самурая будет занят в торговле да еще и среди чужаков – дядя не позволял себе открытых грубостей, но Чуя легко читал его мнение, мысленно злился и посылал его к черту, жалея, что ответил согласием на это приглашение.  И все же грустно было видеть, что увядание семейства происходит на фоне именно того, что гордость воина не дает поменяться мировоззрению. Человек не желал иметь ничего близко с нынешней властью, ее порядками, не желал извлекать блага и пользу. И предпочитал с гордостью увядать, но знать, что он – истинный самурай, что умрет он непобежденным новой системой ценностей и правил. В этом было что-то, что Чуя на самом деле мог оценить. Стойкость. Он не считал зазорным быть преданным своему прошлому, но, уходя, не мог все же понять, зачем тем самым губить не только себя, но и всех вокруг.  Скорее всего с дядей они более никогда не увидятся. Выросший в иной среде Чуя, которому даже в упрек поставили то, что по-японски он говорит как-то не так, хотя все японцы, с кем он успел пообщаться, не выказывали в этом смысле каких-то замечаний, стал чужим, оторванным. Неприятно, но Чуя не испытывал глубоких переживаний на сей счет. Он вернулся в Японию, на которую теперь, несмотря ни на что, взирал с придыханием, и точно знал, что часть ее в нем не умерла.  После этой встречи он долго проговорил с Дазаем о своих впечатлениях. Осаму верно ему заметил, что его личные ощущения есть самое важное. Все остальное не имеет значения, кто бы что ни думал и как бы все вокруг ни менялось. Чуя лишь тогда поинтересовался у Дазая, не хочет ли он отыскать кого-то из своих дальних родственников, может быть, по линии матери или еще каких-то ответвлений, но Дазай не без грусти заметил, что родными считает лишь тех, кого знал в детстве, а никого в живых еще тогда не осталось, а ему хватит и того, что он имеет. Тем более теперь, когда Одасаку вот-вот вернется.    Они с Чуей многим раньше прибыли в порт. Желая прогуляться и просто успокоиться. Дазай всю ночь не спал и виной тому был не Чуя, хотя изначально заснуть не позволил именно он. Осаму было трудно поверить в то, что он увидит Одасаку спустя столько времени, когда мысленно его уже похоронил, когда поверил, что его нет. И так сложно было поверить, что для Оды теперь наступила почти свобода, что он в самом деле вот-вот повторит их возвращение домой.  – Отсюда мы когда-то отбыли в Хакодатэ, – Дазай будто удивился этому.   – Если кто-то однажды захочет похвастаться спонтанным путешествием, то нас точно не переплюнет! Дазай, а представь… Если Ода тоже бороду отрастил!  – Смотрю, ты все еще под впечатлением от облика Валентина.  – Я не ожидал. Как ты сам не заметил.  – Я был все время рядом. Это к слову о спонтанностях, – Дазай немного лукавил. Он был полностью согласен с Чуей: Валентин с бородой даже не представлял теперь всей мощи собственной привлекательности. Они сами на днях видели, как один американец в ресторане поглядывал в его сторону, но Валентин того не заметил, слишком был увлечен разговорами с князем Шехонским и братом. – Чуя-кун, а представь, ты приехал бы, а я тут еще больший красавец – мне был пошли усы?  Чуя скептически глянул на него. Представить что-то не получалось. Впрочем, он уже заметил, как европейская мода зацепила местных мужчин. В какой странный мир он все же вернулся.  – Хочу ему рассказать.  – М-м? – Чуя не понял его, ему показалось, он что-то прослушал – отвлекся на окружающих людей, что тут толпились.  – О нас с тобой рассказать. Я подумывал ему сказать тогда в Париже, но не успел подгадать момент.  Чуя хмыкнул. Ему вообще было странно, что Дазай еще раньше не сказал, при этом Чуя все время гадал, неужто Ода-сан не прознал?  Встречающих начало прибавляться, много было иностранцев, какие-то даже важные личности объявились. Чуя заметил, как разрослось количество домов иностранных резидентов в Яматэ. Не знал, к добру ли это, судить не брался, и пока просто с интересом наблюдал. Все же признавал, что его радовали те изменения, что он видел. Потому особо предвкушал поездку в Токио.  Корабль было уже хорошо видно, его растущая на фоне небес громада увеличивалась вместе с волнением Дазая. Он старался выглядеть хладнокровным: болтал, шутил о каких-то глупостях и пошлостях, смущая Чую, но вот – корабль уже совсем близко, видно людей на палубе, и от волнения лишь задыхаться остается.  – Голова у тебя, как у жирафа вытянется, – посмеялся над ним Чуя, чисто по-доброму.   – Не завидуй, мелочь.  – Ах ты, скумбрия! – он пихнул его вбок, но Дазай тут же перехватил его и потащил вдоль пирса, как будто заметив кого-то, едва не снес какого-то мужчину, но даже не извинился, слишком уж был захвачен своим желанием увидеть и поверить.  – Вон! – Чуя заметил Одасаку раньше, а тот и сам увидал Дазая в толпе и пытался привлечь его внимание.  Дазай вскинул голову, пытаясь понять верное направление.  – Дазай-кун! – Одасаку махал ему шляпой в руке, перегибался через край, из-за чего стоявшей рядом сестре приходилось его слегка удерживать. – Осаму!  – Одасаку, – это Дазай больше произнес себе под нос, но – он видел его, прибил буквально к нему свой взгляд, не отрывая до тех пор, пока Ода уже не продвинулся к трапу, как только тот был спущен.   Им с Чуей пришлось чуть потесниться, чтобы совсем не быть битыми со всех сторон, но теперь уже Дазай не боялся, если упустит Оду на миг из виду; они отошли с Чуей немного в сторону, где было хорошо видно, как прибывшие начинали спуск, оставалось лишь чуть-чуть подождать. Дазай уже знал, что Ода ступил на сушу, что сейчас они с Хисако покажутся. Столько людей маячило перед глазами, какие-то они стали странные, расплывчатые…  – Не реви только тут, – хмыкнул Чуя.  – Иди к черту, слизень! – Дазай шмыгнул носом. Но совету последовал. А то не видать ни черта!  Он вытянул руку вверх, помахав и показав, где они стоят, Одасаку, ловко славировал и уже бегом помчался к Дазаю.  – Добро пожаловать домой!