Персонаж

Минхо ненавидел Нью-Йорк с самого детства, хотя, если быть до конца честными, “детством” его можно было назвать разве что на бумагах. Этот город никогда не был местом для спокойной жизни. Слишком вязкий, цепкий, вечно шумный и беспокойный. Небоскрёбы нависали над ним, словно пытались задавить своей внушительностью, а бесконечные бетонные улицы засасывали, не давая вырваться наружу. Нью-Йорк был слишком серым, слишком душным, слишком живым для того, кто с ранних лет знал, что такое смерть. Здесь было тяжело дышать. Кажется, выхлопные газы и смог насквозь пропитали небо, воздух, просочились под кожу, осев глубоко в лёгких, оставаясь постоянной тяжестью где-то под сердцем. Здесь было тяжело ходить. Любая дорога вела либо в тупик, либо в очередную петлю, из которой невозможно выбраться. Здесь было тяжело не то что жить — существовать. Этот город не принимал слабых: он их пережёвывал и выплевывал обратно, не оставляя ни единой надежды на второй шанс. Всё, что оставалось, — слабое ощущение бесконечности, будто ты сам становишься частью этого города, растворяешься в его холодной бездушной механике. Сигареты давно стали не просто привычкой, а целым ритуалом. Минхо вальяжно подносил фильтр к губам, затягивался медленно, с чувством, будто вместе с дымом он вдыхал кусочек тишины и спокойствия. Горечь табака разъедала горло, но он уже не замечал. Смог, словно невидимая вуаль, лип к коже, впитывался в одежду, а сигарета — как временный противогаз — хоть на мгновение создавала иллюзию защиты. С ней в руке Минхо на мгновение укрывался от своих проблем, забывался в неспешных затяжках. Язык не поворачивался назвать это место ни то что родным, даже домом. Потому что Нью-Йорк — это далеко не просто улицы и люди. Это запах запёкшейся крови, сырости, вкус обмана и железа на языке, чей-то жалобный стон вдалеке, звук хлёстких ударов и затихающий вой сирен. Нью-Йорк для Минхо был ловушкой — лабиринтом, из которого нельзя найти выход, ведь его попросту нет.

***

Многие говорят о неудачах лёгкое “не повезло”, что ж, тогда Минхо вытянул лотерейный билет с тремя черепами. Будучи ещё совсем ребенком, он попал в банду. Точнее, его выкупили, а потом передали под опеку главы, приставив “охранником” к подрастающему наследнику. Этим наследником оказался Бан Чан. Минхо не знал, чем ему так “повезло”: почему именно он остался в живых, а не был продан в рабство или разобран на органы. Чем один маленький мальчик отличался от сотен других таких же? Очередной вопрос, на который нет ответа. Что стало с его настоящей семьёй, он тоже не знал и не горел желанием выяснять. Прошлое, размытое, как засвеченная пленка, не подлежало восстановлению — остались лишь пустые кадры. Намного проще смотреть на вещи рационально: если он оказался здесь, значит, “прошлая жизнь” была ничем не лучше. Он научился пользоваться холодным оружием раньше, чем грамотно писать. Но, несмотря на всё, его положение в семье Банов отличалось от положения обычного охранника: Минхо стал чем-то бóльшим. Для Чана он был кем-то наподобие сводного брата. Им было суждено расти вместе — одногодки. Они учились за одним столом, разделяли каждый приём пищи, спали в одной комнате, иногда даже играли, насколько это было позволено в их окружении. У них получалось понимать друг друга без слов, и со временем эта вынужденная близость переросла во что-то совсем иное — в ту редкую тихую преданность, которая не нуждалась в огласке. Но если Чан оставался наследником — тем, кого готовили стать главой самой влиятельной банды, — то Минхо был тем, кого готовили защищать. А значит, наказания, удары, жестокость для него были нормой — прописной истиной, чем-то таким же привычным, как смена времён года. Насилие в семье не считалось табуированным, не маскировалось добродетелью. За малейшее нарушение правил или непослушание следовали наказания. Ремни, тупые предметы, домашний интерьер — в ход шло всё, что оказывалось под рукой. По сравнению с этим домашний арест казался милостью. Однажды, особенно сильно выйдя из себя, отец Чана переборщил. Подсвечник, сорванный с ближайшего стола, с глухим стуком врезался в лоб Минхо — резкая боль пронзила голову вспышкой белого света. Обычно он старался не задевать лицо: незачем выставлять напоказ методы воспитания — но на этот раз гнев перевесил любую осторожность. Минхо почувствовал, как по лбу тонкой тёплой струйкой хлынула кровь, скатываясь ниже, стекая по щеке и попадая в приоткрытый рот — знакомый металлический привкус разочарования очень отрезвляет. Его молча выпроводили из кабинета. Минхо не жаловался. Просто дошёл до ванной, закрыл за собой дверь и начал неуклюже промывать рану, кусая внутреннюю сторону щеки, чтобы не зашипеть от жжения спирта. Он привык к боли, но не всегда удавалось оставаться равнодушным. Сосредоточившись на ощущении: на медленном жжении, на давящей тяжести в черепе, на глухом звоне в ушах — Минхо не сразу заметил, как дверь приоткрылась. Узкая полоска света скользнула по кафелю, и в проёме показалась взъерошенная голова Чана. Тот замер на секунду, увидев кровь на руках и лице Минхо, привычная лучезарная улыбка спала с его лица, заменяясь на страх и обеспокоенность. Чан не знал, что и сказать — слова будто застряли поперек горла. Он подошёл ближе, сел рядом и неловко протянул руку, помогая вытереть оставшуюся запёкшуюся кровь. Его пальцы подрагивали, двигались неуверенно: пластырь кривовато ложился на рану. В тот день Чан дал Минхо первое и последнее обещание: “Когда я стану главой, в банде больше не будет так много насилия” — пробормотал он. Удивительно, но такие моменты сближали сильнее любых разговоров по душам. Хотя их тоже было немало. Бесчисленные бессонные ночи, Минхо лежал на спине и рассматривал потолок: на нем мерцали искусственные звёзды. Любимый ночник Чана с проекцией звёздного неба помогал избавиться от страха темноты. Он давно потерял первоначальную яркость, светил немного тускло, но всё равно исправно выполнял свою задачу. Чан постоянно делал вид, что ничего не боялся. Изображал бесстрашие — легко встречал взгляд тех, кто был старше, выше по статусу, опаснее. Он не отводил глаз, не опускал голову, не выдавал ни капли сомнения. Но почему-то каждый вечер перед сном, оставаясь с Минхо наедине, включал “небо”. Он говорил, что эта безделушка создает атмосферу. Минхо этого никогда не понимал, но и не озвучивал. Как можно бояться темноты, если в ней исчезает всё самое страшное? — Знаешь, я очень рад, что ты есть в моей жизни, — как-то раз обронил Чан. — Я понимаю, что мои родители отобрали у тебя настоящую семью, мне искренне жаль, что я ничего не мог с этим сделать. — Конечно не мог, Чан, тебе тогда было года три, — пробурчал Минхо, повыше натягивая на себя пушистое одеяло. — Знаю, но, возможно, твоя жизнь сложилась бы иначе… — Да, меня бы разобрали на органы вместе с ними. Твоя семья дала мне второй шанс, статус и “жизнь”, я должен быть благодарен. — Хотя бы передо мной ты можешь не пресмыкаться. Ты ведь знаешь, что я не одобряю действия своего отца. — Он просто делает свою работу, ничего личного, — в другом углу комнаты послышался глухой вздох. Чан чуть приподнялся на локтях, повернулся на бок, вглядываясь в тёмные глаза напротив. — Будь на его месте, ты бы поступил так же? — Я не на его месте и никогда не буду. Ты это прекрасно знаешь, — Минхо отвернулся, закрывая глаза. — Ну, чисто гипотетически. — Зачем рассуждать о том, что невозможно? Мы живём в этой реальности, и нужно научиться мириться с тем, что мы уже имеем. — Мне кажется, ты перечитал философии. — Зато, в отличие от некоторых, я делаю нашу домашку. И вообще, восточная философия прикольная. — Прикольная? — с усмешкой переспросил Чан. — Ага. Утром запланирован урок по стрельбе с их учителем Стивом — классный, но жестокий мужик, со странным чувством юмора, бесконечными шутками про мать и с трехэтажным матом через слово. Он знал своё дело лучше всех, а в серых буднях становился едва ли не единственным ярким пятном, превращая тренировки в нечто бóльшее, чем просто обязательную рутину. Жаль, что его язык оказался слишком острым. А потом появилась Ханна. Появилась она, и Минхо перестал существовать. Минхо всегда чувствовал себя неполноценным из-за отсутствия настоящей семьи. Он завидовал тем, у кого она была, причём имел значение хотя бы сам факт наличия. Неважно какая — хоть родители-алкоголики, хоть воры, хоть торчки — главное, чтобы просто были. Чан занял эту пустоту в его сердце и стал для Минхо всем: семьей, последней надеждой, связующей нитью с чем-то “нормальным”. Пока у него был Чан, можно было мириться с жестокостью, болью, несправедливостью этого мира. Терпеть не так уж сложно, когда дома тебя ждал тот, кто заклеит раны пластырем и скажет, что всё будет хорошо. Минхо никогда в этом не признается, но внимание Чана значило для него слишком много. И когда его не стало, всё будто рухнуло: ширма спала, розовые очки треснули. Он снова остался один. Когда родилась Ханна, мальчикам было по восемь. Начальная школа подходила к концу, количество обязанностей постепенно увеличивалось. Тогда Минхо ещё не чувствовал угрозы: Чана редко подпускали к малышке, чтобы он, не дай Бог, что-то не испортил, а о нём и вовсе перестали вспоминать. Родительское внимание резко сместилось на нового члена семьи, и контроля стало в разы меньше — это ощущалось как первый глоток воздуха после долгого погружения под воду. Следующие два года были лучшими в жизни Минхо. Синяки на теле исчезли, а сердце постепенно затягивалось под новыми пластырями. Но Ханна росла и начала требовать внимание старшего брата — Чан не смел отказывать и только радовался возможности проводить с сестрой время. Когда младшей было около пяти, а конец средней школы уже маячил на горизонте, Чана официально назначили ответственным за обучение и подготовку сестры к школе. А Минхо? Минхо снова остался один. Теперь, когда он не был нужен, всё внимание родителей вновь сфокусировалось на нём — жестокость обрушилась с новой силой, будто они пытались компенсировать упущенные годы. В старших классах у них появились раздельные комнаты. Бесконечные ночные разговоры остались в далёком прошлом, как и возможность делить между собой страхи, мысли, надежды. Тишина, которая раньше казалась естественной, теперь ощущалась давящей, гнетущей, заполняя собой каждую свободную минуту. Тупой гул в голове отдавался в висках сильнее любого удара, но бежать было некуда: мысли пережёвывались снова и снова, пока не превращались в липкую тошнотворную массу. В комнате Минхо так и не появилось ничего личного — только голые белые стены, кровать, скромная тумбочка и рабочий стол. Разве что по какой-то непонятной причине он забрал себе старый ночник Чана, хотя тот давно перестал работать. Просто оставил на полке. Бесполезный сувенир из прошлого и самое яркое пятно в жизни, которое давно потеряло цвет. Время шло, а пространство вокруг Минхо продолжала заполнять лишь обида. Он аккуратно раскладывал её по полочкам между учебниками, грамотами и медалями — дешёвыми призами за усердие, которое больше не имело никакого смысла. Позже его интерьер разнообразило чувство преданности. Каким-то образом оно просочилось в каждый угол, спряталась в пустых шуфлядках, заполнило собой всё. Душило, ни на секунду не давая о себе забыть или передохнуть. Когда оно окончательно обвилось вокруг шеи и затянулось мёртвой петлей, Минхо молча соскрёб свои скромные накопления и съехал. Никто не был против. Возможно, даже не заметил. А Чан лишь отправил короткое сообщение с грустным смайликом:

“Ты съехал? : (”

Разумеется, это никак не отменяло обязанностей Минхо — просто давало чуть больше свободы. Примерно в тот же период его жизни появились сигареты. В очередной особо паршивый день он решил заскочить в первый попавшийся магазинчик, выдернул с полки первую попавшуюся пачку. На ней огромными буквами написано угрожающее: “Курение убивает”. Минхо усмехнулся — будто его это когда-либо волновало. Он уверенно обхватил губами фильтр, капсула хрустнула под лёгким нажимом зубов. Зажигалка на мгновение осветила пальцы. Она неуверенно поднеслась к другому концу — на нём разгорелся крошечный огонёк, сигарета начала тлеть. Минхо сделал первый вдох и закашлялся. Лёгкие заполнил дешёвый табак и вкус вишни. Он поморщился, на глаза проступили слёзы, а голова начала слегка кружиться. Но Минхо затянулся ещё раз, а потом ещё. Вокруг расплывалась пелена, мысли растворялись, как сахар в воде, — жизнь на секунду стала чуть проще. Кажется, он нашёл новые пластыри для своей души, только на этот раз со вкусом горечи и вишни. Хоть отец Чана и не уделял детям достаточно времени, он всё равно оставил на Минхо неизгладимый отпечаток. Перед ним хотелось разрываться между страхом, ненавистью и восхищением. Минхо завидовал ему. Он презирал его. И хотел занять его место. Когда Николас Бан наконец-то передал права управления своему сыну, а Минхо назначили его правой рукой, он оказался как никогда близок к своей идее. А потом появился Хёнджин.