Попытка исправить довела до поражения

Эндрю хотел домой. Он хотел поесть, помыться и отдохнуть. Миньярд желал, наконец-то, появиться хоть где-то, кроме работы. Там, в доме, его ждёт он. О замечательный Кевин. Дэй и вправду был замечательным. Эндрю поначалу его дикая мания к экси и истории просто напрягала. Он без умолку тараторил то о первом, то о втором. Его зацикленность была не такой уж притягательной, по правде говоря. Так казалось лишь на первый взгляд. Слушать его было скучно, местами даже противно: громкоговоритель, который не собирался умолкать. Этот громкоговоритель был мало того, что зациклен на такой скукотище, как история и экси, так ещё и вещает об этом прямо в его уши. Хотелось однажды просто ударить его, заставив заткнуться, поскольку его мозг, подобно губке, всё впитывал и это бесило ещё сильнее. Со временем этот дискомфорт перерос в простое игнорирование всего сказанного. Миньярд погружался в себя, осторожно протирая нож до идеального блеска, стараясь даже не возвращаться в реальность. Кевин был одной бесячей проблемой: вечно занудной, пугливой, манипулятивной личностью, которая и вовсе не хотела меняться. Ему нравилось, как считал Эндрю, бояться. А Миньярду это не нравилось. До такой степени, что хотелось биться о стену головой с размаху, чтобы чужие мозги дошли до разумных мыслей быстрее. Ему хотелось содрать это чёртово «два» с его щеки, заменить на другой кусок кожи и просто забыть об этом, как страшный сон. Хотелось ногтями выколоть чужие глаза, оставляя глазницы кровоточить. Ему не хотелось видеть напуганного, зашуганного и до такой степени разбитого Кевина-мать-его-Дэя, что желание оборвать его страдания наростало в геометрической прогрессии. Однажды, когда Кевину было донельзя плохо и он был на грани истерики, Эндрю наклонил чужое тело вниз, впиваясь в его губы осторожным поцелуем, практически только касаясь губами. Дэй, будто бы напуганный котёнок, молча раскрыл глаза и с таким удивлением смотрел на Миньярда, что вновь хотелось просто выколоть эти глаза. Очи зелёного, почти что елового цвета, были столь притягательны и красивы, что хотелось к ним прикоснуться. Увидеть вблизи. Но это было делать настолько же опасно, как и защищать их обладателя от рук мафиозной семьи. Руки блондина обхватили чужие щёки, опуская силуэт ещё ниже. Всё-таки чревовещатель, как называл Кевина Эндрю, был не из самых податливых и в принципе очень упёртый, однако здесь он показал себя, как настоящий пластилин. Истерика стихла в ту же секунду. Зелёные глаза расширились от удивления и заблестели от выступивших слёз. Да, Кевин-мать-его-Дэй умеет плакать. И даже навзрыд. Эндрю никогда не затыкает его алкоголем, позволяя на небольшой промежуток времени приобнять себя за плечи и по плакаться куда-то в футболку. Это было по началу так унизительно для Дэя, что он затыкался и пытался успокоиться. Миньярд вообще много, что позволял нападающему. Он и сам не знал почему. Хотя.. нет. Знал. Эндрю был в него влюблён. С какого момента - даже и понять было сложно. Его чувства горели огнём при одном лишь взгляде на сына экси. Сердце щемило, когда уже родное лицо искажалось в боли и страданиях. Кевин боролся с собой каждый день, из раза в раз проигрывая страху. Всё-таки однажды он смог довериться Эндрю намного больше, чем обычно. Миньярд позволил ему в течение целого часа прикасаться к себе, а Дэй в ответ доверился ему настолько, что испачкал чужое плечо в своих слезах и криках. Эндрю, будучи не особым любителем прикосновений, просто не мог не позволить ему себя не касаться. Кевин был лучше всех тех, кто вообще когда-либо ему встречался. Он не дёргал его за руки, в принципе даже не трогал лишний раз, боясь даже иногда подышать в его сторону. Однако на тренировках ситуация противоположная: он не стеснялся орать, буквально кричать своё недовольно, всячески пытаясь выманить его на поле. Как жаль, что Эндрю и вправду было всё равно. На будущее команды, на старшекурсников. На своё будущее. На этом белом свете его держала лишь сделка с Аароном и Кевином. О любимый и дорогой Кевин. Дэй был сильным человеком, которого сломали, и Эндрю не мог позволить ему доломаться окончательно, а потому по своему, но старался его чинить. Никто бы и в жизни не поверил, что тот делает массаж плеч Кевину сразу после приезда в нору. Себе Миньярд делать ничего не позволяет, хоть Дэй и редко, но предлагал. Он пока что не мог даже подумать, что однажды довериться ему настолько, что позволит не просто касаться себя, но и целовать. Он помнит, как впервые Кевин самолично попросил о поцелуе. Это произошло спустя неделю их первого поцелуя. Дэй, будто бы кошка, подошёл к Миньярду, как всегда не касаясь. Он помнит, насколько ему не нравится какое-либо взаимодействие с помощью прикосновений. Его руки оставались при нём, когда тихая просьба была озвучена: — Можно я поцелую тебя? Эндрю посмотрел на него снизу вверх, видя на чужом лице тень сомнения. Миньярд глянул на него с недоверием, прищурившись. Он сложил руки на груди, делая шаг к нему. Между ними оставалось всего ничего, однако оба бездействовали. — Закрой глаза и не трогай меня. Приказал Миньярд, на что Дэй лишь повиновался, закидывая руки за спину и сцепляя из пальцами между собой. Эндрю взял его руками за лицо, притягивая ближе. Дэй очень сильно хотел открыть глаза, однако чувствовал как янтарь очей напротив прожигает кожу его век, желая их расплавить. Миньярд мог отстраниться в любой момент, будто бы это ничего и не значило для него, однако трепетное прикосновение губ и языка с течением нескольких секунд приобрели особую напористость. Кевин раздражал в своей податливости, он всегда и везде бесил Миньярда, всячески стараясь обойти правило постоянного отказа. Но как бы он ни старался, единственное, что он получил — лишь разрешение прикасаться к себе в экстренных ситуациях и.. целовать его губы. За короткий срок их ничего стало чем-то сродни настоящей тайны. Они целовались в комнате, в раздевалке, ночью на поле и на трибуне. Кевин и Эндрю стали неофициально иметь привилегии друг перед другом. Кевин просит - получает, однако взамен отдавать не забывает. Эндрю выполняет, однако и желание загадать не забывает. Это было достаточно странно для двоих. По началу Кевину было не очень комфортно от фактора их особой привязанности: ему было довольно сложно это осознавать. Кевин Дэй, которого интересовали лишь экси с историей, внезапно полюбил главного оторву всего первого дивизиона - голкипера собственной команды, Эндрю Джозефа Миньярда. Эти чувства не утихали с момента, когда он и вправду осознал их. Это было ещё в середине января прошлого года. Оба были одни в машине: обычный маршрут с дома в Колумбии до обычного кафе. Аарон и Ники беспробудно спали дома, а Дэй, который совершенно точно не выспался, пытался дремать на переднем сидении. Вытянув ноги и откинувшись на спинку сидения, тот сложил руки на груди, а глаза накрыл капюшоном джинсовки. Самое удивительное в этой ситуации было то, что Эндрю дал ему свою вещь. Эта джинсовка чёрного цвета принадлежала Эндрю, пахла им и была полностью в его стиле. Местами порванная, широкая, однако очень удобная и тёплая. Ткань была насквозь пропитана сигаретами и чем-то сладким. — «Карамель.» Допёрло до Кевина. Тот дышал спокойно, стараясь скрыть признаки смущения. Миньярд вообще никому не давал свои вещи. Ни еду, ни подушку ни, чёрт возьми, даже тюбик с пастой. Это было довольно логично для такой личности, как Эндрю. Как он там сказал Дэю? — «Я не люблю делиться своим. Вещами, едой и тем более тобой. Если считаешь, что я на это способен, то можешь выйти и уйти отсюда прямо сейчас.» Однажды выдал он, когда чужая истерика достигла пика. Кевина вновь накрыло панической атакой из-за ужасного кошмара: в нём было бесконечное количество жестокости, сломанных голосов и криков, которые были похожи на сипение. Тогда же, когда они оба, наконец, достигли остановки, Миньярд, подобно настоящему сторожевому псу, стоял у чужой двери, прислонившись бедром о капот и закуривая. На нём было обычное чёрное худи, которое подразумевалось как дополнительная защита от январского холода. Однако джинсовка всё же досталась Дэю, которого, как говорил сам же Эндрю, он терпеть не мог. Неужели с того момента всё и началось? Ох, если и не раньше. — «Я не могу поверить, что я не ненавижу его больше также, как и раньше. Это не ненависть.» Допёрло до Эндрю тогда, когда он стоял и курил, пытаясь не обернуться на Кевина, чьи глаза буквально пялились на его профиль. Губы тихо вбирали и отталкивали сигарету, выдыхая сквозь зубы дым. Таблетки в голове играли злые шутки, заставляя думать крайне вяло, а язык порой заплетаться. Однако сейчас его голова была трезвой, только без них он чувствовал, насколько его непонятное чувство всеобъемлюще. И это, по правде говоря, пугало. Пугала возможная несдержанность, пугала возможность касаться его, успокаивать его. Быть рядом в самые страшные моменты и быть настолько близкими, что его вещи со временем стали их вещами. Что со временем прикосновения становились всё более и более частым явлением, а вещи перестали делиться на чьи-либо. Эндрю со скептицизмом носил футболки своего нападающего, пока никто другой не видел. Не то чтобы ему было стыдно, нет. Это было чем-то настолько личным для него, что он всё чаще поражался Кевину, которые с удовольствием носил его джинсовки или бомбер. Уж Эндрю не знает, сколько и кто проиграл денег, однако когда все увидели Кевина в его одежде, то все резко поникли. У Кевина было столько забавных кличек, которыми его просто обожал называть Эндрю. И самое удивительное, что на все он откликался. Будто бы послушный ручной мышонок. А мышей Эндрю очень любил. И Кевина. «Принцесса, королева драмы, сосна, чревовещатель, громкоговоритель» — так был подписан у него Дэй. И этот список раньше был обычный номер «Кевин». Миньярд не понимал, что такого должно было случиться, чтобы что-то стукнуло ему в голову переписать это. Этот номер стоял на кнопке экстренного вызова в самой первой строчке, а в кружочке, где должна была стоять фотография, наблюдалась картина спящего Дэя с их собакой. Идея взять собаку из приюта казалась абсолютно конченой: активная порода, которая будет вечно требовать внимания и нарушать покой. Вечно гавкающее создание, которое нужно выгуливать несколько раз на дню и уделять массу внимания, которого они не смогли бы чисто физически обеспечить. Однако Кевин-мать-его-Дэй решил, что двум собакам будет как минимум не скучно вдвоём. Белоснежный комок шерсти с шилом в жопе породы шпиц был прозван «Аристократ», в то время как такой же активный хаски имел имя «Барон». Оба отлично спелись и с удовольствием разносили сначала задний двор, веселясь на построенных для них испытаниях, а после и бежали в дом прыгать по диванам и кроватям. Кевин их ругал очень часто, однако собаки лишь смотрели на него виноватыми глазками и скулили, опустив морды, из-за чего в Дэе что-то просыпалось, и он, не сдержавшись, обнимает их, гладя по головам. И так из раза в раз. Он просто не может устоять перед чужими, такими красивыми и жалостливыми глазами. Эндрю, по правде говоря, тоже не мог. Всё, что он мог сделать с этими собаками - лишь помахать пальцем да сказать, чтобы они больше не разносили ничего. Слушались ли они? О, поверьте мне, нет. Ручные крысы, которых Эндрю очень любил, появились чуть позже этих очаровательных комков шерсти. Кевин поначалу смотрел скептично на них, боясь даже потрогать, поскольку имел стереотипы на этот счёт. Но он не посчитал, что может что-то запрещать Эндрю, да и вообще— его желание было крайне безопасным, разумным и наверняка очень взвешенным, потому как Миньярд не мог сделать что-то с дуру. Поездка на пляж в четыре утра не считается. Она была слишком классной, чтобы вообще думать, что она была внеплановой. И то, что они купались голые, без возможности переодеться, было тоже хорошим решением. О таком приятном времяпрепровождении вообще сложно было жалеть, когда они, приехав на пляж с видом на рассвет, купались в чёртовом море, которое было до жути приятное и холодное, что аж мурашки шли. Кевин давным давно знал про шрамы своего мужа, а потому был ни в коем разе не удивлён тому, что увидел их и в этот раз. Блять, они вместе уже несколько лет, зачем их скрывать? Зачем скрываться, если они видели друг на друге всё, что только можно? Зачем скрываться, если каждый уголок тела друг другом уже изучен? Стоило Эндрю на мгновение отвести взгляд от дороги, как тут же из ниоткуда прямо ему навстречу появилась машина: она надеялась сманеврировать между фурой и Мазерати Миньярд-Дэя, однако на полной скорости врезалась в обладателя дорогого спорт-кара из-за того, что водитель фуры ускорился и заблокировал возможное окно между двумя машинами. Водителям обоих машин ничего не оставалось, как врезаться друг в друга, полностью расшибая капот из-за набранной ими скорости. Миньярд-Дэй пытался свернуть хотя бы на поле, однако это не особо помогло: стоило ему сделать разворот в сторону, как капот внедорожника сбил его с места, приминая водителя Мазерати дверью. Сработала подушка безопасности, две машины будто бы слились в поцелуе, тут же разлучаясь: Миньярд-Дэя рикошетом отбросило в сторону поля, в то время, как обладатель внедорожника остался на трассе, а его машина стала дымиться и очень сильно помялась. Голова Эндрю ударилась о спинку кресла, а подушка безопасности сработала моментально, становясь самой бесполезной вещью в мире. Лобовое стекло крупными осколками разлетелось по салону, попадая на сидения и туда, где подушка не распространялась. Руки с огромной болью загорелись, будто бы их обдало миллионами покалываний игл прямо под самую кожу. Они ослабли и упали куда-то рядом с ногами, в то время как стекло левой стороны машины с треском разлетелось на куски, впиваясь ни то в лоб, ни то просто выпадая из рамы. Стекло было повсюду, а ремень безопасности стал своеобразной помехой вместе с подушкой. Голову обдало ужасной болью, будто бы его вновь ударили бутылкой по ней. Кровь несколькими крупными бусинами скатывалась до самого подбородка в закрывающиеся от боли глаза. Ноги придавило чем-то и ими больно было шевелить. Он еле смог поднять руку, чтобы дотянуться до телефона. Единственное, что он сейчас мог: это набрать первый попавшийся номер и попросить о помощи. Миньярд-Дэй никогда её не просил. Но сейчас, когда на кону стоит его жизнь, он готов попробовать. На звонок отвечает его муж, тут же поднимая трубку: на заднем плане слышится звук шкворчания сковородки и нарезания овощей. Его голос, ровный и спокойный, слегка уставший, говорит без запинки или малейшего подозрения: — Птенчик? Ласковое, до такого скрежета зубов знакомое и сладкое прозвище, что хочется просто заплакать прямо здесь. Его голос будто бы отсутствует и только потом до него доходит, почему же так саднит горло: крупный осколок впивается ему в горло. Руки уронили телефон сразу же после того, как успели кликнуть на экран вызова первого контакта. Звук никак не получалось воспроизвести, выходило только какое-то шипение и до ужаса страшное: — По.. мо.. Не может договорить он, как тут же вырубается. Его висок, разбитый и кровоточащий, наконец-то был замечен мозгом, из-за чего тот решил вырубить его владельца. Кевин в спешке откладывает все приборы, ставя на громкую. Собаки беспокойно вертятся на месте, не сводя взгляда с хозяина. Он делает несколько быстрых шагов, тут же выходя на улицу и пытаясь что-то найти глазами, однако понимает, что всё тихо. Эндрю больше не говорит. Спустя несколько секунд беспробудной паники его находит осознание: Эндрю в очень серьезной беде. Он должен был ехать домой, а значит, что он, возможно, попал в аварию. Он забегает обратно в дом, судорожно ища второй телефон Миньярд-Дэя, рабочий. Находит, набирает номер скорой помощи и тут же начинает очень сбивчиво всё объяснять. Его понимают не сразу, однако как только всё проясняется, то бригада отправляется по названному шоссе. Кевин знает, по какой дороге ездит его муж, поскольку он передвигается только так. Вратаря находят не скоро. Прошло ещё около получаса, прежде чем скорая помощь, наконец, оказалась на месте. Кевина, самой собой, не пустили сразу же. Как минимум, им нужно оказать первую помощь, а уже после пускать посетителей. Миньярд-Дэй, в пижаме и ужасно уставший, узнавший, наконец, номер больницы с его мужем, вваливается в приёмное отделение, не желая даже слышать, что его отказываются пускать. Туда прибывает только он один. Ники вылетает ночью, а Аарону нужно к дочерям, потому, немного подумав, он решает умолчать об этом. Врач из приёмного отделения забирает его под руку и ведёт куда-то. Его опьянённый отчаяньем взгляд выражает лишь искреннюю боль. Кевин и врач спустились на этаж ниже, а это значит, что они находятся в морге. Нет. Нет. Нет. Этого не может быть! Нет! Однако реальность оказывается жестокой: перед ним предстаёт мужчина сильного телосложения с биркой на ноге. Блондин, со шрамами на руках, с татуировкой на шее в виде лапки лисы и.. блять. Нет. Его обезображенный вид сводит Миньярд-Дэя с ума. Эндрю Миньярд-Дэй умер 27 сентября, в 02:37. Кевин не верит своим глазам: он лихорадочно мечется из стороны в сторону, осматривая труп своего супруга. Он берёт его за руку, осторожно прислоняет к своей щеке и роняет горькие слёзы, понимая, что это ёбаный конец.