Калифорнийский берег: мой дом — твоё сердце

— …Остаток времени перед тем, как солнце окончательно взошло, мы просто лежали вместе на газоне и смотрели на небо, искали облака интересной формы и обсуждали, на что они похожи. Всё это время Минхо плавно приходил в себя и даже начал улыбаться, — завершает свой рассказ Феликс с ностальгической улыбкой. — После того раза мы стали по-настоящему близки. Ближе, чем раньше. Минхо молча слушает рассказ «младшего брата», предаваясь приятным воспоминаниям. По его глазам Джисон видит всё, даже лишних слов не требуется. — Ты знал тогда? — Хёнджин задумчиво смотрит на небо, играя пальцами в волосах парня. — Нет, но… Как и в том диалоге — мне было неважно, что ему нравится, я бы не стал относиться к нему плохо в любом случае. — Ну, а теперь ты всё же полюбил «Гавайскую» пиццу, — усмехается шатен завуалированному посланию. — Что? Фу, до сих пор ненавижу, — младший ведёт плечом от омерзения. — Я имел ввиду… — Хёнджин начинает смеяться. — Боже, нет, нашёл с чем сравнивать, — до Феликса доходит, и он тоже начинает хихикать. — Я люблю тебя, и если ассоциировать тебя с пиццей, то ты — «Бургер-пицца», с маринованными огурчиками которая. — Почему именно эта? — округляет глаза Хван. — Потому что моя любимая с недавних пор, — младший подставляется под ласковые прикосновения к своим волосам и ластится как котёнок. — Тогда ты — «Сырный цыплёнок», — заканчивает Хёнджин и Ликс разворачивает голову, встречаясь с его губами своими.

— Ну вот, они все мои метафоры испоганили! — притворно возмущается Минхо и Джисон тоже утягивает его в поцелуй, чтобы отвлечь от друзей и не портить такой романтичный момент. Старший Ли мгновенно расслабляется и успокаивается, после чего отстраняясь шепчет ему в губы: —Ты не сможешь пользоваться этим отвлекающим манёвром вечно.

— Хочешь поспорить? — насмешливо хмыкает Джисон.

— Хочу, но не сейчас. Просто поцелуй меня снова, — просит он и его призрачный парень выполняет просьбу.

✧ 🌉 ✧

— Я знаю, мы собирались в центр или на набережную, но, если честно, меня сейчас совершенно не тянет в людные места, пусть даже и дорогие сердцу, — негромко изрекает Феликс, когда они бредут по вечернему Парксайду. Хёнджин идёт рядом, сжимая его ладонь в своей и внимательно вслушивается. — Никто не заставляет нас никуда идти, Ликси, и если завтра не захочется, то ничего страшного. — Нет, завтра нужный и важный день, — Феликс закусывает губы и смотрит теперь на угасающий за пределами видимости закат. — Просто, пожалуй, могу сказать, что за сегодня я немного… в эмоциональном перегрузе. — Я понимаю, цыплёнок, — Хёнджин поднимает его руку в своей и целует в тыльную сторону ладони. — Не сердишься на меня? — С чего бы мне сердиться на тебя? — шатен и правда недоумевает. — Не совсем на меня, скорее на то, что я до сих пор так ярко на всё реагирую. — Во-первых, это твоя особенность, которая всегда мне в тебе нравилась. Во-вторых, в ней нет ничего плохого. В-третьих — я бы скорее забил тревогу, если бы ты перестал на всё так ярко реагировать. Феликс поднимает взгляд и смотрит на возлюбленного, что улыбается ему открыто и понимающе. Это всегда неизбежно успокаивает его, но беспокойство всё равно всегда играет фоном, как бы ни хотелось. Он искренне старается обуздать это чувство и, кажется, у него только-только это начинает получаться. — Просто мне до сих пор порой кажется, что я отнял у тебя что-то важное: ты бросил ради меня всё, что было твоим фундаментом на будущее, а сейчас мы… — А сейчас мы вместе, и ты мой фундамент на будущее, которое мы строим вдвоём, — Хван останавливается посреди тротуара, чтобы прижать брюнета к себе и в очередной раз попытаться доказать ему то, что он и так уже знает, просто продолжает переживать попусту. — Не было у меня никакого будущего без тебя. Я вообще ничего кроме пустого существования перед собой не видел. — Но сейчас мы часто переезжаем, меняем работу, всё такое шаткое и нестабильное… — Феликс и правда переживает. — Вспомни, что я говорил тебе на кладбище, воспроизведи в памяти и запиши на подкорке, солнышко, — Хёнджин говорит тихо и вкрадчиво, но уверенно. — Мы просто ещё пока в самом начале, всего полгода как всё начало налаживаться и приходить в равновесие. Оно тоже придёт, просто не сразу. Прямо сейчас мы работаем над этим, и я счастлив каждому новому воспоминанию с тобой: как мы вместе смотрим сериалы вечерами, и ты засыпаешь на моем плече, как готовим ужин, как ты заботишься обо мне, пока я рисую и забываю есть, как ты увлекаешься, погружаясь в свои выдуманные миры, как наша общая квартира наполняется нашими общими вещами и предметами, запахами, звуками… Феликс слушает и начинает улыбаться, чувствуя, что вот оно — то, зачем они приехали сюда. Совокупность факторов, возвращающая ему ощущение жизни в моменте, который не находится в прошлом и не маячит в будущем. Он здесь и сейчас, и он абсолютно чудесен. — Я думаю, завтрашний день будет восприниматься мной легче, чем сегодняшний, — наконец отвечает брюнет и делает глубокий вдох, наслаждаясь солоноватым ароматом морского бриза, наполняющего собой всё вокруг, теплотой остывающего после заката дня, стуком сердца в груди Хёнджина, к которой тот сейчас прижимает его…

— Я тоже так думаю, — тихо соглашается с другом Джисон, стоящий с Минхо чуть поодаль.

— Не зря же мы тоже выпросили «отпуск» с той стороны.

✧ 🌉 ✧

Восьмой номер, как всегда застывший во времени и пространстве, имеет свою собственную душу с ранами и пластырями. Стены, обшитые деревянными панелями, помнят совсем ещё зелёных, наивных и добросердечных мальчишек, что скакали по кроватям, занимались ерундой, дурачились, спорили, играли или просто проводили время вчетвером. Следы их пребывания впитались в предметы окружения и лишний раз напоминали, что здесь не просто обитали — здесь жили: на стене около ванной висела мишень, в которую Джисон учился метать дротики — почти всегда мимо, а потому в дереве рядом осталась куча крохотных дырочек; правая нижняя ножка их с Минхо кровати была обожжена в результате баловства с зажигалками — тогда они в срочном порядке тушили спонтанно учиненный мини-пожар; на дверце навесного кухонного шкафчика стёрто покрытие в месте прикосновения с кожей, потому что чай они любили пить чаще, чем воду, а теневые шторы выгорели от времени, потому что все четверо любили на каникулах спать до обеда, искусственно продлевая ночь… Феликс завороженно всматривается в каждую деталь, стараясь запомнить их наперёд, на будущее, когда всего этого больше не станет — не чтобы прокручивать в памяти и тосковать, а теперь уже просто по-доброму хранить вместе с остальными хорошими воспоминаниями, не цепляться за них, а радоваться, что эти моменты в жизни просто были. К гирлянде он подходит осторожно принюхиваясь, потому что слишком уж пахнет заводской упаковкой, и правда — она оказывается новой, о чём говорится в записке, оставленной бабулей Джисона на прикроватной тумбочке: женщина заменила её после того, как та окончательно перегорела. Теперь гирлянда — такая же, но в то же время совершенно другая — зажигается всеми четырьмя цветами, как только Феликс подключает её к сети. Брюнет задумчиво смотрит на каждый из цветов, переводит взгляд на записку в своей руке и тихо проговаривает: — Спасибо, миссис Хан. Хлопает входная дверь, впуская Хёнджина с пакетом провизии, за которой он ушёл полчаса назад, оставив своего парня по его просьбе наедине с его воспоминаниями. — За что благодарим бабулю? — Хван сгружает пакет на стол и идёт прямиком к шкафчику сразу за стаканами и тарелками. — За это, — разворачивается Феликс, жестом руки указывая на гирлянду. Поначалу Хван не догадывается о смысле, но затем на его лице проскальзывает озарение: — Вау… Она что, починила её как-то? — он подходит чуть ближе, присматриваясь и пытаясь вспомнить какая из лампочек перегорела первой, после чего потухла вся зелёная линия. — Нет, но купила новую — точно такую же, — Феликс отходит на пару шагов назад и осматривает стену. — Она знала, как для нас важно всё, что здесь находится. Это прощальный подарок, — он улыбается уголками губ. — Но… — У тебя тоже странное ощущение? — Что она… — Хоть и полностью идентичная, но не та же самая, — Хёнджин подходит к парню ближе и приобнимает за плечо. Они смотрят на гирлянду и пытаются понять, что чувствуют по этому поводу. — Ощущается иначе как-то, да? Хван кивает. — Я, конечно, не медиум, как Чонин, но мне кажется обыкновенные люди тоже в какой-то степени способны чувствовать энергетику, «записанную» в предметах, именно поэтому можно ощутить себя по-особенному, навещая места, где уже чувствовал себя определённым образом…

— Каково тебе снова вернуться сюда, Сони? — меланхолично спрашивает Минхо, развалившись на их кровати и мечтая ощутить её как тогда: чтобы под весом прогнулся матрас, под головой размякла подушка и мягкая поверхность одеяла теплела от соприкосновения с голыми щиколотками.

Джисон сидит с краю и наблюдает за друзьями, что ходят туда-сюда по восьмому номеру, достают из пакета пару бутылок со сложнопроизносимым французским названием, раскладывают на тарелках всевозможные закуски и поначалу хотят трапезничать за столом, но в последний момент со смешками уставляют всем этим добром пол перед телевизором, потому что раньше всегда любили сидеть так все вместе.

— Не думал, что будет ощущаться настолько невероятно. Они так повзрослели… — Джисон весь вечер на них пялился и всё ещё не мог поверить, что снова видит их такими новыми, но в то же время теми же, что и прежде. — Теперь они оба старше тебя, — он усмехается, поворачивая голову в сторону Хо, который в ответ на это лишь хмыкает.

— А ещё они продолжают быть отражениями друг друга — просто посмотри.

И Джисон смотрит.

— Феликс даже некоторые жесты от Хвана перенял, — поясняет Минхо. — В то время как Хёнджин перенял его манеру смотреть в глаза и улыбаться — они постоянно тепло переглядываются, будто друг друга съесть хотят.

— Они так и в 2016-м друг на друга смотрели, постоянно просто.

— Да, но в те времена старались этими взглядами не пересекаться, идиоты, — старший снова усмехается.

Феликс проходит мимо кровати и в очередной раз замирает, чувствуя себя странно и бросая взгляд на Джисона, сидящего в полуметре от него, и, разумеется, невидимого для его глаз.

— Сони, — только хочет одернуть его Минхо, но Хан всё понимает сам, аккуратно встаёт и обходит кровать, садясь подальше. — Феликс очень чуткий.

— Я знаю, — вздыхает Джисон, усаживаясь рядом с Хо, и уже по привычке запуская пальцы в его графитовые волосы. — Просто хочется ещё немного побыть к ним поближе, пока возможность есть.

— Просто будь на расстоянии. Ощущение незримого присутствия для него самое сильное и неизбежно тянет назад. А мы стараемся, чтобы он смог… — старший не сдерживает тяжелого вздоха, осознавая, что это их последняя во всех смыслах встреча. — …идти дальше.

Они замолкают на какое-то время, просто сидя на кровати в обнимку, пока друзья продолжают раскладывать еду, разливать по кружкам шампанское и вспоминать какие-то интересные или смешные моменты из их общего на четверых прошлого.

Хёнджин вручает Феликсу его кружку и отставляет бутылку в сторону, параллельно выключая верхний свет, оставляя гореть только гирлянду на стене — камерно и как-то по-особенному атмосферно. Они оба усаживаются на пол, через приоткрытую форточку слыша доносящийся издалека людской гомон и громко играющую музыку. — Совсем как в детстве, да? — Хёнджин улыбается, ощущая себя легко и беззаботно, будто ему снова пятнадцать. Его состояние заражающе действует на Феликса, что принимает удобную позу и готовится расслабляться окончательно, предчувствуя новый жизненный этап, что будто уже ожидает его за дверью восьмого номера. — За исключением того, что раньше из этих кружек мы пили виноградный сок, а не шампанское, — Феликс усмехается и они чокаются кружками. — За четвёртое июля? — прикидывает Хван на ходу. Должен же быть какой-то озвученный повод скрашивать этот вечер алкоголем. Шампанское не создано для обыкновенных дней, а сейчас поводов, пожалуй, даже слишком много, чтобы выбрать какой-то один. — За наше особенное четвёртое июля, — приподнимает кружку брюнет и делает первый крупный глоток. — А если серьёзно, Ликси — ты в порядке? — Хёнджин подсаживается чуть ближе, чтобы накрыть его свободную руку своей. — На удивление — в полном, — Феликс пытается понять, что именно чувствует и оглядывает номер по периметру. — Хотя мне не верится, что всего этого скоро совсем не метафорически не станет, — его взгляд останавливается на четырёх надписях маркером на стене под телевизором. — Ты чувствуешь себя подобным образом? — Думаю, что да, но немного иначе. Эта мысль зреет, чтобы быть озвученной в самом конце — завтра, — он тоже смотрит на надписи и даже тянется к сумке за фотоаппаратом, встречая одобрение в глазах младшего. Полученный снимок отправляется в копилку к остальным воспоминаниям, которые они увезут отсюда с собой теперь уже безвозвратно. Отрывая от грозди винограда пару ягод и отправляя их в рот, Феликс упирается спиной в тумбочку под телевизором, теперь уже всматриваясь в противоположную стену, на которой висит гирлянда. Хёнджин отставляет фотоаппарат в сторону, а сам неумолимо приближается, сокращая расстояние между их лицами, пока Феликс перестает меланхолично улыбаться и облизывает так стремительно сохнущие губы, не отрывая взгляда от губ напротив. Короткий смешок издают оба, а затем нежно касаются ими, пропускаю друг друга ближе и ещё ближе. Теперь, когда закончен первый день эмоциональных потрясений, хочется как можно скорее расслабиться и исцелиться друг другом.

— Быть может на сегодня нам уже пора? — неловко хихикает Джисон, но Минхо закрывает его рот ладонью и усмехается сам. — Что? — пытается задать вопрос Хан сквозь плотно сжатые на губах пальцы, но выходит невразумительное мычание.

— Сейчас Хвану всё обломится, смотри, — Минхо откровенно прыскает, переводя взгляд с распластавшейся по полу целующейся парочки, что уже норовила перейти к более решительным действиям, на настенные часы. Джисон смотрит и понимает.

Первые громкие залпы праздничных фейерверков раздаются спустя десять секунд — точно по графику — заставляя Феликса распахнуть глаза в смеси самых разных эмоций и едва не спихнуть своего ничего не понимающего парня с себя. — Джинни, блядь, салют!

Минхо хохочет, вставая с кровати и поднимая Хана следом за собой.

Феликс же подрывается с пола, сразу утаскивая Хвана за руку на выход из номера — шатен только и успевает схватить с их кровати плед, ибо на улице разительно похолодало, а его солнце в совсем лёгкой рубашке и тонких джинсах. Дверь за их спинами резко хлопает, а сами парни пристраиваются около перил и вглядываются в сторону побережья, что уже сверкает разноцветными вспышками на фоне тёмного неба. — О, чёрт, туман, — расстраивается Феликс, заламывая брови — лёгкая дымка, характерная для этих мест, сейчас скрадывает добрую половину праздничного фейерверка. Хотя будь они на самом побережье — это бы тоже особо не помогло. Парень рассерженно стучит кулаком по металлическим перилам, продолжая сокрушаться на замыленный вид, однако быстро успокаивается, когда Хван обнимает его сзади и кутает в свои объятия, укрывая их обоих пледом. Становится тепло и очень уютно. Всё напоминает о годах, проведённых здесь вместе вчетвером, о луна-парке «Star lost», сахарной вате и самом искреннем смехе, поделённым на четверых. Они смотрят салют молча, с улыбками и спокойствием на душе: для всех остальных 4 июля — важный для Америки праздник, для них же — это праздник памяти дней безвозвратно ушедшей юности, догорающей своё последнее лето, ведь «Калифорнийского берега» совсем скоро не будет. Но он определённо останется навсегда в их сердцах. Яркое представление в небе заканчивается последним затухающим всполохом и с побережья ещё какое-то время доносятся аплодисменты, крики и свист, а затем окрестности мотеля вновь погружаются в тишину и темноту. Хёнджин трётся носом о волосы на затылке Феликса, заставляя забыть о любых беспокойствах, и шепчет так трепетно: — Здесь я впервые поцеловал тебя. Ты ведь, наверное, даже и не помнишь… Ты был так пьян. И брюнет правда замирает, чувствуя это воспоминание так остро, но теперь уже совсем иначе. До сих пор им не удавалось поговорить об этом. — Я был пьян, но я помню каждый твой вздох в мои губы той ночью. Я ведь почти… — …Признался мне в чувствах, — Хёнджин разворачивает Феликса в своих руках и заглядывает в глаза, тускло подсвечиваемые сбоку. — Мне до сих пор так жаль. — Хватит жалеть, Джинни. Давай отпустим все сожаления? В этот самый момент… — …Луна и правда красивая, — Хёнджин прижимает его ближе и взглядом скользит по губам. — Такая, что можно умереть. Он касается аккуратно губ возлюбленного, который всё ещё тает в его руках, нежится в них, утопает. Феликс без лишних слов вливает все свои чувства в поцелуй, выражая каждый их оттенок в этом трепетном действии. Целовать его так сладко, хорошо и правильно, что в этот самый момент он и сам хочет, чтобы время остановилось хоть ненадолго.

— А вот теперь нам и правда пора, Сони, — прячет улыбку в уголках губ Минхо, спускаясь по лестнице вниз и утаскивая своего застывшего истуканом в приступе любопытства парня подальше от «Калифорнийского берега». — Хватит пялиться, завтра ещё увидимся, — он откровенно смеётся, наблюдая за тем, как Джисон переваривает то, что сейчас услышал.

— Они… Что?! — Хан просто поверить не может, что Минхо, судя по всему, в курсе, но всё ещё не рассказал ему об одном из ключевых моментов в жизни друзей. — Они целовались? И я не в курсе? Когда это было? Когда ты собирался сказать мне? Ты вообще собирался?

— Конечно собирался, — голос Минхо становится мягче и своей рукой он берёт руку Хана, переплетаясь пальцами и заглядывая ему в озадаченное — такое любимое — беличье личико. — Я всё тебе расскажу, как раз прогуляемся. А их… — он кивает в сторону площадки на втором этаже. — …мы пока оставим наедине.

✧ 🌉 ✧

🎧 NELLO — we ain't ever sober when we make love

Феликс мягко толкает Хёнджина спиной к двери, за которой они скрываются, проворачивая ключ в замке, медленно и последовательно избавляясь от одежды и отдаваясь власти наплывающих тёплыми волнами чувств. Впервые отдаваться друг другу было страстно и долгожданно, но всё казалось таким хрупким, будучи даже признанным — и признанным обоюдно — что было страшно хоть на сантиметр размыкать объятия, хоть на секунду терять контакт. Деля кислород на двоих им тогда казалось, что они заживо сгорают в своей больной измученной любви, которую наконец прочувствовали и дали ей волю. Она была хлесткой и острой, но такой непередаваемо нужной в тот момент… Теперь же всё было по-другому. Теперь Феликс в руках Хёнджина был ласковым и податливым, едва не мурлычащим в порыве своей захлёстывающей нежности. Они научились любить друг друга открыто. Говорить вслух о чувствах перестало быть чем-то очень страшным, потому что теперь брюнет был уверен, что его не оставят. Хёнджин вкладывал этот посыл не только в слова, но и в действия: мимолётные касания или объятия, поцелуи в уголки закрытых глаз и переплетения пальцев — просто так, чтобы спонтанно привлечь его к себе и прижать к сердцу, которое лишь о нём бьётся, переполненное жизнью с тех самых пор, как осознал, принял, высказал и сделал своим. «Такой нужный и такой нежный. Мой» Торопиться больше некуда. Теперь значение имеет каждый вздох, каждый поцелуй и каждое прикосновение — трепетные губы касаются кожи, и пока руки совсем невесомо скользят по спине, кончик языка ласкает один из розовых сосков, заставляя брюнета сладко вздохнуть и дёрнуться навстречу, особенно когда со спины ладони перемещаются на ягодицы и сжимают их — с чувством, с желанием… Под его прикосновениями только таять и терять себя до бесконечности, в которую превращается каждый миг. Хёнджин опускает Феликса на лопатки полностью, и тут же попадает в самый ласковый капкан из рук, желающих никогда не отпускать, пальцев, перебирающих каштановые волосы, и губ вкуса и цвета спелой черешни, умопомрачительно притягательных, терзающих его в этой сладкой агонии, зовущейся поцелуем. — Я так сильно хочу тебя, — сбитое, нежное, когда на полу оказывается и одеяло, составляя компанию сброшенной ранее одежде. Каждое его слово проходит сквозь тело, будто прошиваемое тончайшими нитями, по которым пускают ток, обостряя до предела все чувства. Феликс вглядывается в его глаза, такие тёмные, что кажется, будто бездна смотрит изнутри и манит пропасть в ней. Разум отключается, в ход идут чувства. Брюнет стонет в поцелуй, стоит только Хёнджину обхватить своей ладонью оба члена и начать медленно скользить по ним, распределяя сочащуюся влагу, расставляет пошире ноги, запрокидывает голову, просяще подставляя шею. Хван не может отказать любимому в ласке, а себе в удовольствии слушать, как его мальчик забывает, как дышать, как борется с желаниями получить всё и сразу. Его приятно томить ожиданием, разжигать постепенно, чувствовать, как огонь разгорается в каждой точке касаний. Феликс с нетерпением пытается чуть ускорить темп движения, толкаясь в его руку, но Хван слегка пережимает оба члена, замедлившись на пару секунд, заставляя его едва не проскулить, когда произносит чёткое железное «нет» на жарком выдохе в сгиб шеи и следом чертит кончиком языка линию ключицы. Дрожью желание передаётся от одного к другому и теперь уже Хёнджин лижет его губы, ловит ими язык, посасывает его, впускает в свой рот и позволяет младшему вытворять всё, что вздумается, пока ему под запретом некуда деть свои порывы. Он целуется до одурения развязно, глубоко и чувственно, кусает в отместку за такие наглые манипуляции с медленным темпом и запретами. И от укуса Хёнджин протяжно стонет в голос, дрожа и нападая на беззащитную шею с не менее сильными укусами, срывается, чтобы впечатать обе руки Феликса в подушку над его головой, удерживая в захвате, и теперь трётся телом о тело, без дополнительной стимуляции. Волнами имитирует толчки, прижимается теснее, дышит в губы, не даётся, ухмыляется, на недовольный рык целует в нос со смешком и заставляет желать о возмездии, потому что брюнет ему так просто с рук подобные выходки не спускает — обязательно мстит, не доводит до развязки столько, сколько и сам бы не выдержал. А если ещё и руки привязать к спинке кровати… — Мучитель, совести у тебя нет, — глаза Ликса закатываются от желания, голос кажется не своим. — Хочешь сказать, когда-то она у меня была? — усмешка. — Я ничего не хочу сказать, я тебя хочу, дурак… — он снова изгибается в спине, пропуская вдохи, отчего начинает звучать отчаянно. Хёнджин наскоро целует, едва углубившись и снова дразня, а после начинает опускаться от губ по подбородку, шее и ниже, задерживаясь на сосках, что отзывчиво реагируют и на язык, и на пальцы, мгновенно твердея. Член Феликса изо всех сил упирается ему в грудь и мажет предэякулятом. Ноги хочется закинуть повыше и раскинуть пошире, открывая партнёру беспрепятственный доступ к вожделенным точкам на теле. Однако шатен продолжает прокладывать путь по его коже вниз, будто изучая впервые, с восторгом набрасываясь на кубики пресса, пупок, косые мышцы. Феликс знает, что это не кончится до тех пор, пока парень не подготовит его полностью, потому что с первого дня заботится об этом со всем вниманием и отдачей. Это, однако, не умаляет того факта, что пока его цыплёнок не начнет стонать от ритмичных движений внутри, ему придется сгореть и восстать из пепла фениксом хотя бы пару-тройку раз. Шатен нападает на член своего парня, заключая в мягкий захват руки и одаривая влажными поцелуями. Выглядит это, чёрт подери, так горячо, что он в момент начинает становиться всё более мокрым. Хёнджин ловит капельки и облизывается, прикрывая глаза. С вожделением опускаясь на головку ртом он подхватывает стон брюнета. Изнутри самые чувствительные точки ласкает язык, а губы плотным кольцом скользят вверх и вниз. Слюна стекает по гладкой коже и пропадает ниже в ложбинке, ждущей своей очереди. Пока цыплёнка разнежило лаской, Хёнджин наощупь находит приготовленную заранее смазку, как можно незаметнее наносит немного на пальцы и очень нежно скользит ими вдоль, намечая будущий путь на вершину блаженства. Его кожа кажется шёлковой, особенно в таком сокровенном месте. Палец обводит круг по контуру, распределяет гель, поглаживает и едва-едва касается входа. Феликс инстинктивно расставляет ноги шире и даже не замечает ничего вокруг, сбивчиво дыша и переходя на полустоны. Он достаточно расслаблен, чтобы приступать к более активной подготовке. Пока в ход идут пальцы, которые он наконец замечает в себе, двойная стимуляция начинает распалять его всё больше, до невнятного мычания и срывающегося скулежа. Ему очень хочется, чтобы следующий этап был дольше, чем может быть, если Хёнджин продолжит в том же духе. Хёнджин же уже порядком испачкал простынь потираясь о неё, не в силах терпеть. Будь в нём сейчас побольше выдержки, он бы пустил в ход язык и ниже, чтобы Ликсу было до невыносимого хорошо, но он знал, что брюнету и без того невыносимо хорошо — прежде всего любить и быть любимым. — Ёнбокки… — шепчет Хван любовнику, покончив с подготовкой, и без лишних слов оказывается притянут к губам, что жадно впиваются в него, будто прежде не были исцелованы до вишневого оттенка. Феликс в ладонях удерживает любимое лицо, а ногами прижимает к себе, извивается и просит на выдохе. Вхождение срывает с Хёнджина последний пласт самообладания. Он подбирается поближе, чтобы устроиться в более удобной позе, нависая над брюнетом, углубляется сантиметр за сантиметром, пока не заполняет собой всё, заставляя парня простонать громко, высоко и сладко. Ловит его вздохи, стонет в ответ с толчками, начинает двигаться аккуратными волнами, наслаждаясь симфонией удовольствия, что можно как услышать, так и прочувствовать. Они успевают раствориться друг в друге несколько раз этой ночью, слиться с бесконечной вселенной, сгореть и восстать из пепла, рассыпаться и собраться заново, держась за руки, не размыкая губ. — Я люблю тебя, цыплёнок, — касается души Хёнджин между поцелуями, по-особому трепетно. Любить его, ласкать его, заботиться о нём — лучшее, что случалось в жизни парня. Теперь он даже представить не мог, как могло бы быть иначе. Он бы без раздумий отдал за это всё, что угодно. А пока — шёпот признаний, полёт за границы реальности и синхронное биение сердец. Громкий стон Феликса, входящего в пик наслаждения и царапающего спину возлюбленного…