На дне терпения оседает золото

      На прогулку Кавех всё же решил согласиться. Она давала отличную возможность осмотреться, приметить возможные пути для побега и примерно понять, сколько стражи шляется по этим бесконечным коридорам. Да и чего скрывать: ему не удалось подавить профессиональный интерес к восстановленной по древним манускриптам архитектуре времён Царя Дешрета.       На вопросы аль-Хайтама он отвечать не стремился, но иногда что-то ляпал невпопад, уделяя больше внимания тому, чтобы запоминать хитросплетения коридоров, поэтому с удивлением отметил, что король остаётся спокоен к его бестактному поведению. Кавех действительно опасался, что тот начнёт гневаться, но не мог преодолеть отвращение ко всей ситуации и так просто вести светские беседы с тем, из-за кого его похитили и заперли здесь.       – Кавех, – раздался действовавший на нервы бесцветный голос где-то сбоку. Собственное имя, произнесённое этим человеком, вызывало у Кавеха противоречивые чувства.       Он решил не отвечать. Наверняка аль-Хайтам снова задаст какой-нибудь дурацкий вопрос, коих было уже не счесть. Он продолжил пялиться по сторонам и не заметил, как король обогнал его и встал прямо перед ним, преграждая дорогу.       – Кавех, – снова позвал он. – Я догадываюсь, о чём ты думаешь. Перестань.       – Неужели? – Кавех снова разозлился и огрызнулся. – Мысли читать научился? И о чём же я думаю?       – Ты не сможешь сбежать отсюда. Я же говорил тебе: стража, сопровождение – всё это. И даже если ты сможешь покинуть дворец, ты, скорее всего, сгинешь в пустыне. До тропиков отсюда далеко.       Что ж, аль-Хайтам попал в точку. Не трудно было догадаться, конечно, о чём Кавех думал с самого момента своего пробуждения. Он не собирался оставаться здесь. Он, чёрт возьми, известный уважаемый человек, а не королевская подстилка! Странно, конечно, что пустынный король о нём никогда не слышал, но, с другой стороны, они тут в пустыне живут дикарями, даже с Академией общаются нехотя… Может, оно и неудивительно.       Ответом короля Кавех не удостоил – лишь фыркнул и отвернулся. Аль-Хайтам подавил разочарованный вздох и двинулся дальше.       – Если… – аль-Хайтам, словно взвешивая слова, опять нарушил напряжённое молчание, – если тебе надоело во дворце, мы могли бы пообедать в саду. В другом саду.       Он не хотел напоминать Кавеху о вчерашнем дне, но ему казалось, что в четырёх стенах тот чахнет и ему, не привыкшему к скудности пустынных пейзажей, было бы приятно оказаться среди зелени. Во дворце, кроме того самого, было несколько висячих садов, совершенно обычных – без экзотичных озабоченных лиан.       Кавех, услышав последнее слово, вздрогнул всем телом. В голове вспышками начали мелькать туманные воспоминания о вчерашнем унижении и мысли о том, что в другом саду может быть что-то похуже того растения, что использовало его как игрушку для плотских утех. Между ног до сих пор неприятно саднило, на языке то и дело мерещился привкус липкого густого сока, стекавшего в его рот из похотливых бутонов, и ему казалось, что это ещё долго будет преследовать его в кошмарных снах.       Аль-Хайтам, о котором он только начал думать как об относительно терпимом человеке, вновь стал в его глазах извращённым извергом. Значит ли это, что он лишь заговаривал ему зубы своей фальшивой заботой? Неужели он опять хочет увидеть его безвольной куклой в руках (откуда у растений руки, идиот) каких-то других развратных кустов?       Не дождавшись ответа от Кавеха, аль-Хайтам повернулся к нему и с горечью увидел, что его предложение возымело совершенно обратный от ожидаемого эффект. Ему казалось, что слова «другой» будет достаточно, чтобы Кавех понял, что он имел в виду обыкновенный (в условиях пустыни, конечно) сад, но травмированный вчерашними событиями юноша, разумеется, начал представлять всё более пугающие картины. Не вполне осознавая свои действия, аль-Хайтам порывисто обхватил его ладонь своими и постарался успокоить застывшего в панике Кавеха:       – Я не это имел в виду. Ничего такого. Просто обычный сад. Там выращивают персики зайтун и пальмы, какие-то травы, цветы, даже инадзумские сакуры есть. Там нет тех… – он запнулся, – тех растений, которые…       – Не трогай меня! Руки убери! – совершенно не контролируя эмоции, Кавех сорвался на крик и оттолкнул от себя аль-Хайтама.       Из-за угла сразу же показались стражники, уже державшие наготове мечи. Аль-Хайтам жестом велел им опустить оружие и убраться долой. Только вооружённой стражи не хватало и без того объятому ужасом Кавеху.       – Кавех, прошу, послушай меня, – аль-Хайтам не терял надежды успокоить его, – больше этого с тобой не произойдёт. Я прикажу сжечь те растения и лично казню любого, кто осмелится притронуться к тебе. Если тебе сейчас настолько отвратительны сады, мы вернёмся в мои… в наши покои и отобедаем там. Хорошо?       Переживавший первую в своей жизни паническую атаку Кавех лишь сильнее вздрогнул на слове «наши». «В каком смысле “наши”? Почему он ведёт себя так? Да что, чёрт возьми, ему от меня нужно?!» – за беспорядочным калейдоскопом мыслей он не заметил, как аль-Хайтам, пряча от него свой обеспокоенный взгляд, осторожно взял его под локоть и повёл обратно в сторону спальни. И лишь снова оказавшись в кресле у распахнутого окна, Кавех начал постепенно возвращаться в реальность.       Молчаливые слуги накрывали на стол, бросая на него настороженные взгляды, да и сам аль-Хайтам не сводил с него глаз. Неожиданно для себя Кавех обнаружил в своих ладонях чашу с дымившимся, пахнувшим мятой отваром. Он недоверчиво уставился на напиток.       – Это просто успокаивающий чай, – сквозь гул в голове пробился ровный голос аль-Хайтама. – Он поможет тебе справиться с тревогой.       – Тогда сначала сам выпей, – надрывно бросил Кавех, про себя решив больше ничего не есть и не пить, пока это чёртово Величество на себе не докажет, что Кавеху не пытаются подсыпать очередную дурманящую дрянь.       – Хорошо, – аль-Хайтам забрал из рук не ожидавшего его согласия Кавеха чашу и сделал глоток. – Видишь? Обычный чай.       – Я ещё подожду, – пробормотал Кавех, принимая чай обратно, – то пойло вчера тоже не сразу подействовало.       – Тогда чай остынет. Лучше бы выпить его горячим.       Кавех понимал, что его подозрения в некоторой степени были необоснованны. Какой толк королю опаивать его, если он и сам свалится без чувств? Но он всё же не мог ему доверять. Будь аль-Хайтам таким хорошим, каким пытается себя показать, Кавех не попал бы в его дворец… так. Или хотя бы уже был на свободе. Но чай он в итоге выпил. Сказалось ли успокаивающее действие мятного аромата, или он просто поверил-таки словам аль-Хайтама, он не знал. Но чай действительно оказался обычным чаем с мятой, сознание его не покидало, тело не выдавало странных реакций. Король не обманул, но и доверия всё ещё не заслужил – для этого потребуется что-то посерьёзнее чашки мятного чая. Да и заслужит ли он его вообще…       Аль-Хайтам, не слишком успешно скрывая волнение, продолжал всматриваться в лицо Кавеха. Когда его дыхание выровнялось, он решил попробовать заговорить с ним, но тот игнорировал все его вопросы, глубоко погрузившись в свои мысли. Аль-Хайтаму очень хотелось узнать, о чём же он думает, но это знание наверняка принесло бы ему лишь разочарование. Его голову, скорее всего, заполнили мысли о побеге, о вчерашнем дне, о самом аль-Хайтаме, но вовсе не те, каких хотелось бы. И аль-Хайтам не мог винить Кавеха за это. На мгновение он даже подумал о том, что, может, правда отпустить его, позволить ему вернуться домой и забыть всё произошедшее, но зародившиеся в его груди собственнические чувства к этому человеку не позволяли отказаться от пусть и призрачной, но возможности однажды всё-таки завоевать его расположение.       С Кавехом было сложно. Аль-Хайтам привык к тому, что любое его слово имеет вес и значение, что его слушают, ему подчиняются и ему не приходится уговаривать человека пойти с ним на контакт. Никто не смел перечить королю или игнорировать его. Кавех же смел, ко всему прочему, буквально окатывать его презрением и ненавистью. Эта новая гремучая смесь ощущений будила в аль-Хайтаме что-то тёмное, что он старался подавить, страшась навсегда лишить себя шанса на сближение. Конечно, он мог принудить его, опоить, взять силой, заставить принять свою участь – быть любовником пустынного короля, его собственной райской птицей в золотой клетке, – но он этого не хотел. Он не хотел становиться в глазах Кавеха тем тираном, упивающимся собственной властью, каким его рисует молва. Он правил ещё слишком мало, чтобы убедить мир в том, что новый король пустыни другой, во всём отличный от своих предшественников. Но он хотел, он очень хотел, чтобы Кавех это понял. Чтобы он перестал видеть в нём деспотичного жестокого правителя высушенной ветрами и солнцем пустыни.       За обедом оба не съели ни кусочка. Слуги, недоумённо переглядываясь, забрали нетронутую еду и подали чай. Кавех всё ещё сжимал в ладонях пустую чашу и бездумно глядел в стену напротив. На привыкшего к тишине аль-Хайтама сейчас молчание давило неподъёмной каменной глыбой. Прочистив горло, он вновь попытался заговорить с Кавехом, однако опять избрал совершенно неподходящую тему для разговора.       – Кавех, – позвал он, привлекая внимание.       Кавех дёрнулся от звуков своего имени, но перевёл взгляд на аль-Хайтама.       – Я должен извиниться. Я подумал, что тебе тесно во дворце…       – Конечно, мать твою, мне тесно во дворце! – Кавех взорвался. – Ты подумал, вот это да, ты подумал, что пленнику может быть тесно в его темнице, невероятное умозаключение, просто потрясающе, ты, случайно, не гений? Меня, – он рывком поднялся из кресла и швырнул об пол забытую в руках чашу, – похитили, Бездна тебя раздери! И держат тут силой! Продали тебе, как какую-то… какую-то… Чтобы я что? Ублажал тебя? Стелился перед тобой? С радостью принимал твой грёбаный член и тешил твоё эго? Что?       – Ничего этого не будет, Кавех. Я не притронусь к тебе, если ты сам этого не захочешь.       – А мне казалось, ты уже трогал! – Кавеха понесло. Пережитые страх и унижение нашли выход в накатившей на него истерике. – Понравилось тебе? Откуда мне знать, что, пока я был в отключке, ты не поимел меня во все места?       – Кавех, послушай…       – Нет, это ты послушай! Я видел, как ты смотрел на меня вчера. Я всё видел. Удивительно, что ты не набросился на меня прямо в этом проклятом саду!       – Я бы не посмел…       – Да плевать я хотел на то, что ты посмел или нет. Ты – чудовище, – голос Кавеха сорвано надломился.       – Всё совсем не так, – аль-Хайтам устало потёр виски.       Он знал, что это будет трудно, но не предполагал, что настолько. Даже успокаивающий чай не смог удержать Кавеха от нервного срыва – настолько велико было его потрясение. Да и аль-Хайтам, если честно, совершенно не умел успокаивать людей. Кавех отпихнул стол, уронив с него посуду, и кинулся на кровать, скрываясь с головой под покрывалом.       Аль-Хайтам, следуя неясному порыву, двинулся следом и осторожно опустился рядом. Кавех, почувствовав, как прогибается под чужим весом постель, скинул с себя покрывало и гневно крикнул:       – Проваливай! Не смей ко мне приближаться!       Аль-Хайтаму ничего не оставалось, кроме как подчиниться и вернуться к столу. И только после этого Кавех вновь укутался и затих.       Король запретил страже врываться в его покои, если они заслышат из них какой-либо шум – он полагал, что в силах сам справиться с Кавехом. Но столь бурная эмоциональность обескураживала. Он уже убедился с утра, что сможет при необходимости не дать Кавеху навредить ему, но совершенно не подумал о том, что делать с… этим. Никогда до сих пор ему не приходилось сталкиваться с чужими истериками, и, хоть отчасти он и был им причиной, как помочь Кавеху справиться с этими вспышками гнева, аль-Хайтам не знал.       Он вызвал слуг, чтобы те убрали последствия срыва Кавеха, и устроился в кресле. Завёрнутая в ткань фигура на постели не шевелилась. Поняв, что разговорами он сделает только хуже, аль-Хайтам не стал больше тревожить его, давая время успокоиться.       День едва ли близился к вечеру. У него были ещё дела, которыми можно было заняться, но он решительно не хотел оставлять Кавеха в одиночестве, пусть тот наверняка этого и желал. Аль-Хайтам хотел было отвлечь себя чтением, как вдруг в дверь его покоев постучали.       На пороге он увидел одного из старейшин. Аль-Хайтаму удалось сдержать желание брезгливо поморщиться, но взгляд его был полон нескрываемого раздражения.       – Повелитель, – старейшина учтиво поклонился и жестом предложил королю выйти в коридор.       – Старейшина Рушан, – аль-Хайтам остался на месте, – он отдыхает, говорите тише.       – Чтобы не тревожить его покой, мы могли бы пройтись, повелитель, – Рушан недовольно поджал губы.       – Я бы предпочёл не покидать свои покои надолго. В чём дело?       – Дело в том, повелитель, – Рушан стушевался, – наверное, вы не в курсе, у вас ведь до сей поры не было наложников…       – Говорите как есть, – аль-Хайтам хмуро смотрел на старейшину.       – Недопустимо, чтобы наложники постоянно пребывали в покоях короля, повелитель. Для него ещё вчера приготовили отдельную комнату.       – Почему недопустимо?       – Могут пойти слухи…       – Какие слухи? – аль-Хайтаму начинал надоедать этот разговор. – Вы требовали от меня, чтобы я наконец избрал себе наложника, и я это сделал. Старейшина Рушан, вы чего-то недоговариваете?       – Сожительство с наложником может пагубно сказаться на вашей репутации, повелитель. Люди могут счесть, что вы больше обеспокоены низменными желаниями, нежели чаяниями своего народа.       – И каким образом, позвольте спросить, люди узнают, как я провожу своё время?       – Я уже говорил: могут пойти слухи, мой повелитель. Сколько ни запугивай слуг, у них всё равно языки без костей.       – Что ж, если пойдут слухи, я докажу, что для меня нет ничего важнее благополучия моего народа, и наличие фаворита никак не повлияет на то, насколько качественно я исполняю свои обязанности. Это всё? – аль-Хайтам смерил старейшину мрачным взглядом.       – Да, повелитель. Прошу прощения за беспокойство, – старейшина поклонился, и аль-Хайтам, не дожидаясь, пока тот уйдёт, захлопнул дверь перед его лицом.       Кавех слышал каждое слово.       Признаться честно, он поначалу испугался, что его действительно отселят в отдельные покои. Да, он не мог доверять аль-Хайтаму, но тот действительно даже не пытался покуситься на его честь, а вот чего ожидать от других обитателей дворца, он не знал. Вряд ли, конечно, кто-то посмел бы тронуть королевского любовника, но кто знает этих пустынников – если они таким варварским способом подбирают своим правителям спутников, может, и прочие нормы морали им чужды.       И всё же пустынный король опять удивил Кавеха и как будто открылся ему с очередной новой стороны. В его голосе при разговоре со старейшиной отчётливо слышались неприязнь и раздражение, исчезли обыкновенные для него безэмоциональность и отстранённость. И то, как он говорил о нуждах своего народа… Твёрдость в его голосе заставила Кавеха задуматься: а всё ли правда, что судачат о новом короле?       Но этот краткий разговор аль-Хайтама со старейшиной не мог заставить Кавеха резко поменять мнение и о своём положении, и о самом аль-Хайтаме, и обо всём народе пустыни. Даже если молодой король и впрямь лучше, чем о нём говорят, он всё равно следует варварским обычаям, раз позволяет и дальше существовать на его землях унизительному невольничеству и прочим бесчинствам. О жестокости жителей песков говорили далеко за пределами Сумеру, и Кавех сомневался, что король не смог бы пресечь эти слухи.       За тяжёлыми мыслями Кавех не заметил, как провалился в сон. Нервное напряжение сбивало с ног сильнее снотворных снадобий. В какой-то момент, заворочавшись, он откинул с лица покрывало, даря аль-Хайтаму возможность полюбоваться им.       После разговора со старейшиной аль-Хайтам вернулся в кресло и вновь, как и утром, занял руки книгой. Пустым взглядом глядя на страницы, он напряжённо думал о том, что ему делать дальше. Конечно, нельзя было считать показательным всего один день, но реакции Кавеха причиняли ему боль. Он прекрасно понимал, почему тот вёл себя именно так, и был готов ждать столько, сколько понадобится, но невозможность хотя бы просто коснуться его, спокойно поговорить, убивала. Аль-Хайтам никогда раньше не чувствовал такой тяги к другому человеку и не знал, как справиться с тем, что его отталкивали, совершенно не давали приблизиться.       Раздавшийся со стороны постели шорох привёл его в чувство. Он вскинул взгляд в надежде на то, что Кавех, может, решил поговорить с ним, но увидел, что тот крепко спал. Даже сон не стёр с его лица тревожную хмурость, морщинкой залёгшую меж бровей. Сердце аль-Хайтама наполнила горечь от понимания, что именно он, хоть и косвенно, был причиной его тревог.       Не решаясь приблизиться, чтобы не потревожить его сон, аль-Хайтам продолжал вглядываться в лицо Кавеха, изучая и запоминая каждую его черту. С расстояния не удавалось рассмотреть его полностью, но он был рад даже такой возможности полюбоваться объектом своей симпатии.       Аль-Хайтам никогда не интересовался человеческой красотой, но, глядя на Кавеха, мог со всей уверенностью заявить, что тот был красив. Настолько, что перехватывало дыхание. О себе самом он не мог сказать ничего конкретного, но порой до него долетали шепотки о том, что молодой король весьма недурен собой. Наверное, он мог бы счесть это за комплимент. Наверное, раз говорят люди, он тоже мог бы считать себя красивым. Но всё равно он не ставил себя ни в какое сравнение с прекрасным чужеземцем, ворвавшимся в его размеренную жизнь.       Почувствовав накатившую за целый день усталость, аль-Хайтам после недолгих раздумий всё же решил вызвать слуг и велел принести ему вина. Он не был поклонником дурманящих свойств хмельных напитков, но ощущал острую необходимость в той лёгкой расслабленности, которую мог принести алкоголь.       Перекатывая во рту терпкую сладость вина из далёкого Мондштадта, он вспоминал и анализировал все события сегодняшнего дня, чтобы впредь не допустить тех же ошибок. Но как же сложно было размышлять о Кавехе в привычном рациональном ключе! Тот был олицетворением хаоса, не поддавался логике, как будто следовал инстинктам. Спокойный и практически покорный сейчас, через минуту он срывался ураганом и сносил всё на своём пути. Он будоражил в аль-Хайтаме спавшие до этого чувства, теперь тёмной волной окатывавшие его с ног до головы.       Совладать с ними неискушённому аль-Хайтаму было непросто, и он держался на плаву одним лишь усилием воли, почти панически боясь оттолкнуть Кавеха ещё сильнее, опротиветь ему окончательно. А ведь хотелось совсем противоположного. Хотелось стереть презрительную усмешку на его губах и превратить её в счастливую улыбку. Хотелось узнать, как звучит его радостный смех. Хотелось убрать с его лица выражение страха и отвращения. И только потом хотелось увидеть, как удовольствие преображает его лицо; услышать, как из его груди вырываются сладкие стоны; почувствовать, как его ногти скребут по коже спины и как содрогается он в высшей точке своего наслаждения, расслабляясь в его руках.       Заблудившись в собственных фантазиях, аль-Хайтам вдруг осознал, что не на шутку распалился. Вчера он все силы отдал на то, чтобы привести Кавеха в порядок, напрочь проигнорировав своё возбуждение, которое в итоге схлынуло, оставив лёгкий осадок неудовлетворённости. На мгновение ему стало стыдно за собственные распутные мысли о спящем и ни о чём не подозревавшем Кавехе, но крепкое одуванчиковое вино тут же вымыло вину из его головы. Ничего ведь не было постыдного в том, чтобы взрослый мужчина удовлетворил свои потребности? К тому же он не собирался пользоваться бессознательностью Кавеха. Тот запретил ему приближаться, но ничего не сказал о том, что аль-Хайтаму нельзя на него смотреть.       Проведя рукой по скрытому под тканью члену, аль-Хайтам невольно вызвал в памяти картины, свидетелем которых он стал накануне. Смотрины наложников всегда вызывали в нём отвращение, но он соврал бы, если бы сказал, что не любовался расхристанным Кавехом, прекрасным в своей порочной, пусть и навеянной снадобьем, похоти.       Прокручивая в голове образы вчерашних смотрин, представляя себя на месте бездушных лоз, аль-Хайтам поглаживал свою плоть через ткань, всё ещё не решаясь полностью отдаться нахлынувшему желанию. Но когда Кавех заворочался во сне и издал едва слышимый стон, аль-Хайтам всё же не сдержался, скользнул правой рукой за пояс штанов и сжал пульсировавший, затвердевший член. Прикосновение кожей к коже обожгло, и нестерпимо захотелось сразу взять жёсткий и быстрый темп. Однако вместо этого аль-Хайтам сперва медленно потёр головку большим пальцем, практически невесомо огладил себя по всей длине и лишь затем обхватил член ладонью и принялся не торопясь двигать рукой.       Страх быть застуканным будоражил. Вряд ли аль-Хайтам смог бы оправдаться перед Кавехом за свою несдержанность, но подавляемое возбуждение рвалось наружу, и аль-Хайтам больше боялся, что если он не выпустит его сейчас, то в скором времени может невольно причинить вред Кавеху. Поэтому, как бы ему ни хотелось растянуть удовольствие, он всё же ускорился, сильнее стискивая пальцы на члене. Он вглядывался в лицо Кавеха, одновременно опасаясь пропустить момент его пробуждения и наслаждаясь красотой крепко спавшего юноши. От шальной мысли о том, что вместо его руки член могли бы сжимать пальцы Кавеха, аль-Хайтам едва сдержал стон, прикусив костяшки на левой руке. Комната наполнилась шумом его учащённого дыхания и влажными звуками, и, хоть он старался вести себя как можно тише, ему казалось, что даже за дверью слышно, чем он сейчас занимается. Предчувствуя скорую разрядку, аль-Хайтам сбился с ритма. Ткань штанов мешала двигать рукой так, как ему сейчас хотелось – быстро и размашисто. Поэтому он помассировал ладонью головку члена, собирая в избытке выделявшуюся смазку, и ещё несколько раз жёстко провёл рукой по члену.       Оргазм накрыл его внезапно, и аль-Хайтам едва успел зажать себе рот, чтобы не застонать. Он задрожал всем телом, обильно кончая в собственные штаны и всё ещё неотрывно глядя на Кавеха. К счастью, тот не проснулся. Аль-Хайтам судорожно выдохнул, вытащил испачканную спермой руку из штанов и потянулся к лежавшим на столе салфеткам. Ему повезло, что на чёрной ткани расползавшееся мокрое пятно было почти незаметным, поэтому он мог не опасаться, что слуги, которых он вызвал, чтобы подготовить ванну, что-то заподозрят.       Остывавшее семя неприятно липло и холодило кожу, влажная ткань шаровар облепляла бёдра и пах, и аль-Хайтам желал как можно скорее скинуть с себя одежды и смыть следы собственной несдержанности. На мгновение он почувствовал лёгкий укол стыда за то, что сорвался и, хоть и в мыслях, но надругался над Кавехом. Мотнув головой, он решил отложить самобичевание до утра. Сейчас он был слишком уставшим.       Горячая ванна лишь сильнее разморила его. Запоздало он подумал о том, что Кавех вряд ли обрадуется, если утром увидит его в постели рядом с собой. Но других спальных мест в покоях не было, и он надеялся проснуться до того, как Кавех что-либо заметит.       – Глупости, я же здесь король, и это мои покои, с чего мне бояться… – утомлённо пробормотал он, выбираясь из ванной.       Кавех спал, даже не сменив позы. Аль-Хайтам осторожно опустился на постель и лёг на бок, чтобы успеть ещё раз перед сном взглянуть на милое сердцу лицо, и, сам того не заметив, нежно огладил пальцами его щёку.       – Добрых снов, я альби, – прошептал он и провалился в сон.