На дне терпения оседает золото

      Его тащили за волосы по полу таверны. Рёбра болели, в груди жгло от невозможности сделать полноценный вдох. Голова кружилась от количества выпитого вина, да и сфокусировать взгляд никак не получалось. Он едва понимал, что происходит, но чётко осознавал, что вляпался во что-то очень, очень поганое.       Кавех распахнул глаза. Он был… да, чёрт, он всё ещё был в королевской опочивальне, даже по сторонам смотреть было не нужно, чтобы это понять – его взгляд сразу упёрся в расписанный фресками потолок. Сердце заполошно билось где-то в горле, от ощущения вакуума в животе хотелось согнуться пополам. Обрывочные воспоминания о том, почему он вообще находится в этой спальне, сделали и без того паршивое пробуждение попросту невыносимым. Повернув голову набок, он увидел лежавшего рядом с ним аль-Хайтама. Тот спал. Серьёзное выражение на его лице сменилось расслабленной умиротворённостью. Обычно хмурые, сведённые к переносице брови сейчас приподнялись, разгладив мимические морщинки на лбу. Пепельные волосы разметались по подушке, и пара непослушных прядок настойчиво лезла в приоткрытый рот. В иной ситуации Кавех бы подумал, что это мило. Он бы даже отметил, что молодой пустынный король красив. Но в положении насильно запертого во дворце, похищенного и проданного за горстку моры наложника Кавех ощутил лишь поднимавшийся в груди гнев.       Ему захотелось, чтобы это красивое лицо исказилось в муках. Некстати вспомнились слова аль-Хайтама о том, что Кавеху будет безопаснее при живом короле, но рациональность никогда не была его сильной чертой, поэтому он, не до конца осознавая свои действия, оседлал бёдра аль-Хайтама и, вложив в это все свои отчаяние и злость, с силой сжал ладонями его шею. Он не задумывался о последствиях. Он даже не планировал, что будет делать дальше, если ему всё же удастся лишить жизни своего мучителя. Решать проблемы по мере их поступления – так ведь говорят?       Аль-Хайтам проснулся не сразу. Сперва он почувствовал приятную тяжесть на своём теле и тёплое прикосновение к коже. И только потом ощутил давление на гортань и понял, что не может сделать вдох. Открыв глаза, он увидел сидевшего на нём Кавеха, остервенело сдавливавшего его шею. Одеревеневшие со сна руки не слушались аль-Хайтама, и он завозился, пытаясь сбросить Кавеха с себя. Получалось откровенно не очень. Кавех, увидев растерянный взгляд короля, лишь с большим рвением принялся душить его, сжимая коленями бока и не давая дёргаться.       Не такое пробуждение представлял себе аль-Хайтам. Совладав наконец с руками, он вцепился в запястья Кавеха, пытаясь оторвать его от своей шеи. Натёртая грубыми верёвками кожа вспыхнула болью под чужими пальцами, но хватку Кавех не ослабил.       – Пре-кх-крати, – прохрипел аль-Хайтам, не оставляя попыток освободиться.       Кавех лишь сильнее напряг пальцы, словно желая сломать пустынному королю шею. Лицо аль-Хайтама покраснело, на висках и на лбу вздулись вены, но он упорно сопротивлялся. В какой-то момент ему всё-таки удалось перевернуться, и он опрокинул Кавеха на спину, прижав его к постели. Застигнутый врасплох, Кавех ослабил давление ладоней, и аль-Хайтам в конце концов смог отодрать его от себя. Не выпуская рук Кавеха из своих, он надсадно закашлялся.       Что ж, этого нельзя было исключать. За первой попыткой лишить его жизни закономерно могла последовать и вторая, и третья, и так далее, далее, далее. Но жгучее разочарование всё равно овладело аль-Хайтамом. Ему начало казаться невозможным убедить Кавеха в том, что его положение не так уж беспросветно. За такой короткий срок он уже дважды порывался убить его, тогда как сам аль-Хайтам не притронулся к нему и пальцем.       Лежавший под ним Кавех загнанно дышал и отчего-то даже не пытался вырваться из его хватки. В предрассветных сумерках его обычно яркие, золотые волосы окрасились в тусклый серый цвет, но это совершенно не портило его красоту. Фарфоровая кожа будто сияла впитанным за день светом, подчёркивая проступивший на щеках лихорадочный румянец. Алые глаза ярко горели на бледном лице. Кавех неосознанно облизал губы, и они влажно заблестели, приковывая к себе внимание аль-Хайтама. Если забыть, навсегда вырезать из памяти этот некрасивый эпизод, можно было представить, что в этот самый момент они предаются страсти… Аль-Хайтам едва не потянулся к приоткрытым, манившим его губам, но вовремя осёкся.       Всё совсем не так.       Во взгляде Кавеха не было ни любви, ни желания.       Он ошеломлённо смотрел на него, будто сам не понимая, что сейчас произошло. На лице калейдоскопом сменялись эмоции: недоумение, страх, отчаяние. Но ярости больше не было. Тяжело сглотнув, Кавех прикрыл глаза.       – Отпусти, – растерянно прошептал он.       Аль-Хайтам разжал пальцы на его запястьях и слез с него, укладываясь рядом. Кровь стучала в ушах, в горле першило, хотелось залпом осушить кувшин воды, а затем со всей силы швырнуть его в стену. Пустынному королю были до горечи противны обычаи и нравы собственного народа. Дикие традиции попортили жизнь бессчётному количеству людей, но аль-Хайтам ещё не обладал той властью, которая могла бы отменить порочившие пустынников обряды, и собственное бессилие выводило его из себя.       Кавех молчал.       Повернув голову в его сторону, аль-Хайтам увидел, что тот закрыл руками лицо. Поверх ярких следов от верёвок расцветали оставленные его пальцами синяки. Он вдруг понял, какую боль причинил ему, пытаясь ослабить хватку на своей шее, и от этого осознания на душе стало ещё тяжелее. И почему-то было абсолютно плевать на то, что Кавех пытался ему навредить. Его аль-Хайтам не винил, но отчаянно корил самого себя за то, чем в итоге обернулись попытки защититься.       С трудом поднявшись с кровати, аль-Хайтам скрылся за ширмой. Королю надлежало быть развитым в разных областях, поэтому кроме политических, экономических и прочих наук он изучал ещё и владение мечом. Долгие тренировки приводили к пузырившимся на ладонях мозолям, после уроков фехтования часто оставались порезы и синяки, так что аль-Хайтам счёл необходимым держать в своих покоях запас целебных отваров и снадобий. К чему бесконечно тревожить лекарей, если о таких пустяках он мог позаботиться и сам?       Вернувшись с баночкой заживляющей мази, он увидел, что Кавех даже не сменил позы – всё так же лежал на спине, пряча лицо, и тяжело дышал. Вновь опустившись на постель, аль-Хайтам протянул руку и отнял одну из ладоней от его лица. Кавех вяло дёрнулся.       – Что ты делаешь? – он пустым взглядом проследил за движениями аль-Хайтама.       – Это целебная мазь. Поможет унять боль и быстрее заживит твои раны, – тихим шёпотом ответил ему король и принялся осторожно наносить лекарство на повреждённую кожу.       Кавех не сопротивлялся. Понять, о чём он думает, аль-Хайтам не мог. Он бережно оглаживал покрытыми мазью пальцами ссадины и синяки, боясь причинить ещё больше боли и без того хлебнувшему её сполна Кавеху.       Закончив обрабатывать его руки, аль-Хайтам прошептал: «Подожди, пока впитается», – и Кавех послушно застыл. Покорность, с которой он в этот момент принимал заботу, почему-то пугала короля. Обычно вспыльчивый, дерзкий и упрямый, сейчас Кавех смиренно делал то, что ему говорят, не огрызался, не хамил – лишь безразлично смотрел в потолок.       Попытавшись заговорить с ним и не добившись ответа, аль-Хайтам вызвал слуг. Солнце поднималось всё выше, и уже не имело смысла пытаться снова заснуть.       Вошедшие в покои слуги в ужасе замерли и уставились на короля. Аль-Хайтам поднял брови и недовольно спросил:       – В чём дело?       Юноши переглянулись, без слов споря, кто из них заговорит, и наконец один с дрожью в голосе произнёс:       – Мой повелитель, ваша шея…       Ах, это.       Аль-Хайтам не смотрелся в зеркало с тех пор, как встал с постели, – ему было не до того. Видимо, на его шее проступили синяки, оставленные сильными пальцами Кавеха. Под суровым взглядом своего короля слуги опустили глаза в пол. Их это не касалось. Но, как и говорил вчера старейшина Рушан, языки у них без костей, так что аль-Хайтам не сомневался, что уже к обеду по дворцу расползутся слухи о том, что наложник ему достался с характером и, видимо, совладать с ним король не в состоянии. Было бессмысленно приказывать им молчать – кто-то всё равно проговорится.       Не удостоив их ответом, он приказал нагреть воды для утреннего омовения и подать завтрак. Обернувшись на Кавеха, он хотел было спросить, нет ли у него каких-нибудь пожеланий, но понял, что тот сейчас вряд ли скажет ему хоть слово. Вспомнив вчерашнее утро, он также велел приготовить к завтраку кофе в наивной надежде на то, что Кавех оценит проявленное к нему внимание.       Когда ванна была готова, аль-Хайтам вновь попытался заговорить с Кавехом.       – Кавех, – как можно ласковее позвал он. Тот перевёл на него взгляд. – Ты можешь принять ванну, пока вода ещё не остыла.       – Брезгуешь прикасаться к потному и грязному мне? – без особого энтузиазма буркнул Кавех.       Что ж, этого следовало ожидать.       – Вовсе нет, Кавех, – терпеливо ответил аль-Хайтам, – и я не собирался… – он осёкся и объяснил, – утреннее омовение – это базовое правило гигиены, и не стоит пренебрегать им, особенно в пустыне. Даже во дворец через окна наметает много песка. Я всего лишь предлагаю тебе освежиться перед завтраком.       – А Ваше Величество, часом, не желает совместного омовения? – язвительность начала прорезаться в голосе Кавеха.       Вообще-то аль-Хайтам желал. Но Кавеху знать об этом было не обязательно. Не сейчас.       И всё же, сам от себя того не ожидая, он не удержался от ответной шпильки:       – Если ты продолжишь медлить, нам придётся принять ванну вместе. Вода остывает быстро даже в пустыне.       Кавех в смятении уставился на него. Это была шутка? Угроза? Что? Решив не испытывать судьбу, он всё же встал с постели, но в нерешительности замер.       – А где… – оглядывая комнату, начал он.       – Дверь в ванную находится за ширмой. Я удивлён, что ты вчера не заметил её, – поняв чужое замешательство, пояснил аль-Хайтам. – Для тебя оставили полотенца и сменную одежду. Обычную, – он сделал акцент на этом слове, – одежду.       Кавех с сомнением воззрился на короля, но всё же юркнул за ширму. Королевская купальня, конечно, поражала воображение. Огромная комната, сейчас заполненная густым ароматным паром, исходившим от горячей воды, в которую, видимо, щедро добавили масел (Кавех чётко улавливал запахи падисар и – внезапно – сесилий); по стенам расползались золотые с алым орнаменты, переплетавшиеся с рисунком на выложенном плиткой полу; с потолка опускалась тяжёлая люстра, свечи в которой заменяли сосуды со светлячками; у одной из стен стоял массивный стеллаж со свёрнутыми в рулоны полотенцами и стопкой одежд; и, наконец, она – сама ванна, словно полностью отлитая из золота.       Подобная вычурность как-то не вязалась с тем образом аль-Хайтама, который сформировался у Кавеха в голове. Ну да, король целой пустыни, но он не выглядел кем-то, кому по нраву показные роскошь и богатство. Его покои в противовес ванной комнате были обставлены довольно скромно, хоть все предметы интерьера явно были дорогими, сделанными из качественных материалов. Чего стоила одна только кровать из сияющей древесины и постельное бельё, вытканное, судя по всему, из шелковицы. Даже в Лиюэ шелковица считалась редкостью, что уж говорить про сумерскую пустыню. Откуда они тут вообще брали все эти диковины из других регионов?       Кавех разглядывал ванную со смешанным чувством горечи и восхищения. Как мастер своего дела, он был в восторге от того, что ему довелось своими глазами узреть секреты пустынной архитектуры. Как пленник, он был в ужасе от того, каким именно образом ему представилась такая возможность.       Тряхнув головой, Кавех решил отбросить всякие мысли и просто как следует освежиться. Он мечтал о ванне с того самого момента, как его увели из Караван-рибата. И да, Его Похотливое Величество омыл его, пока он был без сознания, но это не считается. С блаженством опускаясь в горячую воду, Кавех не сдержал довольного стона. Как же это было прекрасно после неловких плясок с тазами и ковшиками в захудалых пустынных деревнях. Даже в Караван-рибате ему приходилось мыться в деревянной бочке, что было не в пример удобнее, чем обтирать себя влажной губкой и поливать голову из ковша, но с полноценной ванной сравниться не могло.       Кавех неспешно прошёлся мочалкой по своему телу, осторожно промокнул повреждённые запястья, на мгновение зацепившись взглядом за синяки поверх глубоких ссадин; с наслаждением помассировал кожу головы, втирая, а после – смывая мыльную пену с волос; на стоявшем рядом столике нашёл пемзу и, мстительно улыбаясь, поскрёб ею загрубевшие пятки. Когда он уже собирался вылезти из воды, в дверь деликатно постучали.       – Кавех? – раздался приглушённый голос. – Подали завтрак.       Разомлевший в горячей воде Кавех зашуганно дёрнулся в поисках чего угодно, чем он мог бы прикрыться. Он был уверен, что король-извращенец сейчас ворвётся в ванную комнату, и одним Архонтам известно, к чему это могло привести, но дверь оставалась плотно закрытой. Осознав, что, если аль-Хайтам не дождётся его реакции, он точно вломится внутрь, Кавех всё же выдавил из себя ответное «угу».       Дрожавшими руками он обтёр себя полотенцем, ещё одним просушил волосы и нехотя натянул на влажное тело новые одежды, снова тёмные и шёлковые, но всё ещё закрытые и совершенно не вульгарные, как он опасался.       Выходить из ванной не хотелось. Здесь он испытал нелепое чувство безопасности: он наконец остался один, никто не трогал его, не смотрел, не пытался с ним заговорить. За дверью его ждала ужасная реальность, от которой он на несколько коротких минут сбежал, представив, что просто расслабляется на каком-нибудь роскошном постоялом дворе. Но голод, сводивший живот, не оставлял ему выбора – вот уже который день подряд ему не удавалось нормально поесть, – и он отворил дверь.       Аль-Хайтам на удивление не караулил у входа (хотя с него бы сталось подглядывать), а сидел за накрытым столом и вчитывался в какой-то свиток. Выражение его лица было хмурым, словно написанное ему не нравилось.       Едва Кавех вышел из ванной, туда тут же юркнул вчерашний юнец с кофе – видимо, он должен был подготовить её для короля. Кавех неохотно двинулся к облюбованному вчера креслу, игнорируя слабость в ногах.       Аль-Хайтам будто не заметил его появления, продолжая напряжённо читать послание. И лишь почувствовав стойкий аромат падисар, исходивший от Кавеха, он поднял взгляд и в изумлении распахнул глаза.       Распаренный, с влажными волосами, сейчас чуть закручивавшимися на концах, с порозовевшей кожей щёк и выглядывавших в вырезе новой рубахи ключиц, Кавех в который раз взволновал его сознание. Сорвавшаяся с пряди волос капля скатилась по шее и исчезла под тканью, и аль-Хайтаму нестерпимо захотелось проследить её путь своими губами. Утренняя потасовка отошла даже не на второй – на третий, десятый, тысячный план. Он совершенно не мог держать на Кавеха зла, поддаваясь собственным заглушавшим разум чувствам. Свиток в его руках хрустнул, но аль-Хайтам продолжал заворожённо рассматривать Кавеха. В себя его привёл лишь робкий голос слуги.       – Мой повелитель, ванна готова, – он вежливо поклонился.       – Да, спасибо, – пробормотал аль-Хайтам, отрывая взгляд от Кавеха.       Кавех усиленно делал вид, что не заметил, какое впечатление произвёл на короля одним своим появлением, с преувеличенным интересом разглядывая блюда на столе. И с облегчением выдохнул, когда аль-Хайтам наконец встал и удалился в ванную комнату. Но от Кавеха не укрылось то, с каким нежеланием король покинул его.       Он по-настоящему опасался, что за эту дерзкую выходку аль-Хайтам закуёт его в цепи, подвергнет наказанию или вовсе отправит на казнь, а может, просто отдаст на растерзание своим подданным или той похотливой лозе. Но пустынный король наказывал его только излишними заботой и вниманием. Даже руки обработал какой-то мазью. Те самые руки, что отчаянно пытались отнять его жизнь. И Кавех не мог понять, как к этому относиться, что думать. Есть ли предел у королевского терпения, или ему так и будет всё сходить с рук?       Слуги, что удивило Кавеха, остались. Всё это время он видел их лишь мельком – они приходили и уходили, не задерживаясь дольше необходимого. Видимо, Его Параноидальное Величество побоялся оставлять его без присмотра. И не зря. Будь Кавех один, он бы тут же попытался выскользнуть из дворца через окно. Ему ничего не оставалось, кроме как тяжело вздохнуть, смиряясь с этим досадным обстоятельством, и приняться за еду.       Аль-Хайтам ошибся, когда предположил, что сумерская кухня ему непривычна. Дома мама часто готовила щедро сдобренные пряностями родные блюда, и Кавех с удовольствием наслаждался её ароматным бирьяни, цыплёнком в масле или шаурмой. Так что хоть какой-то плюс у его заключения всё же был: он хотя бы мог спокойно есть то, что готовили в пустынном дворце. Сегодня к завтраку снова подали нарезанную брусочками пахлаву (налегаем на сладости, Ваше Величество?), падисаровый пудинг, рис с овощами и засахаренные закатники. Не зная, с чего начать, Кавех переводил взгляд с тарелки на тарелку, пока не заметил дымившийся кофейник.       «Он запомнил?» – изумился Кавех, наливая себе кофе.       Нет. Нет-нет-нет. То, что чёртов пустынный король вспомнил о кофе для Кавеха, совершенно ничего не значило. А может, он и вовсе просил его для себя – откуда Кавеху было знать? Но уставший бояться и подозревать разум всё равно зацепился за этот крошечный жест, и губы Кавеха тронула едва заметная улыбка.       Аль-Хайтам вернулся в комнату. Вместо туники в этот раз он надел безрукавку с высоким горлом, прикрыв синяки на шее, и Кавех как будто на мгновение пожалел о своих необдуманных действиях, но тут же отмёл эти мысли – нечего тут раскаиваться, он заслужил.       Выражение лица аль-Хайтама сразу потеплело, когда он увидел спокойно завтракавшего Кавеха, с удовольствием потягивавшего кофе.       – Приятного аппетита, – осторожно произнёс он, готовый к привычным перепалкам.       – Мгм, – хмыкнул поверх кофейной чашки Кавех.       Кажется, язвить и пререкаться он пока не был настроен. Если повезёт, они приятно проведут время за трапезой.       Или нет.       Аль-Хайтам вспомнил о свитке, что доставили ему от информаторов, пока Кавех принимал ванну, и благодушный настрой тут же сменился суровой серьёзностью. В послании говорилось о группе пустынных наёмников, изгнанных из племени Танит. Вероятнее всего, именно они похитили Кавеха и после перепродали его работорговцам, которые и привели его к старейшинам. Вчерашним вечером, пока Кавех спал, аль-Хайтам успел отдать распоряжение нескольким стражникам с указанием выяснить всё возможное о том, как Кавех попал во дворец. Если верить информации, добытой его осведомителями, наёмники разбили лагерь неподалёку от столицы. И, пока они не ушли, следовало бы нанести им визит.       Кавех почувствовал повисшее в воздухе напряжение и взглянул на аль-Хайтама. Тот выглядел… непривычно. С лица стёрлось выражение абсолютного ничего, сменившись грозной решимостью. В голове сразу забилась мысль, что вот оно – настоящее лицо пустынного короля, ему надоело возиться с Кавехом, теперь он просто возьмёт, и… Но аль-Хайтам вдруг вздрогнул, будто сбрасывая с себя наваждение, и мягко посмотрел на Кавеха.       – Всё в порядке? – участливо поинтересовался он, заметив, как тот напрягся.       Вообще-то в порядке не было ничего, начиная с того, что Кавех торчал в этом клятом дворце, и заканчивая тем, что он банально боялся за свою сохранность. Но осознав, что не он причина тяжёлых дум короля, лишь кивнул и постарался выровнять сбившееся дыхание.       – Кавех, – аль-Хайтам, кажется, не собирался оставлять его в покое.       – Чего?       – Мы можем поговорить?       – Зачем?       Аль-Хайтам задумался. Действительно, зачем? Чтобы заполнить тишину? Чтобы отвлечься от мыслей о том, как он лично выносит приговор подонкам, причинившим Кавеху столько страданий? Чтобы сделать вид, что они наслаждаются обществом друг друга?       – Я бы хотел узнать о тебе больше.       – Зачем? – повторил Кавех.       – Ты мне… – аль-Хайтам замялся, – ты мне интересен, Кавех. Я хочу знать, чем ты занимался раньше, какую еду ты любишь, чем увлекаешься и как проводишь свой досуг. Я хочу узнать о тебе больше, чтобы дать тебе всё, что ты захочешь, исполнить любое твоё желание.       – Любое, кроме свободы, да? – Кавех горько усмехнулся.       – Мне жаль.       – Да ни хрена тебе не жаль, похотливый ублюдок, – несмотря на обидные слова, голос Кавеха оставался спокойным. – Думаешь, если притащишь мне мольберт и краски, пару кувшинов вина и, не знаю, стопку лёгких романов издательства Яэ, я сразу кинусь в твои объятия и дам клятву вечной любви и верности?       – Мольберт и краски? – аль-Хайтам проигнорировал сорвавшиеся с губ Кавеха оскорбления. – Ты художник?       – Я архитектор, – по старой привычке поправил его Кавех и тут же прикусил язык.       В его планы совершенно не входило раскрывать хоть что-то о себе.       – Так вот почему тебя так заинтересовало убранство дворца?       Аль-Хайтам зацепился за потенциальную тему для разговора и понадеялся развить её, чтобы узнать ещё хоть что-нибудь о Кавехе. Информацию о нём он собирал по крупицам, выуживал из редких неоскорбительных реплик и взглядов, направленных на что-то его заинтересовавшее, и бережно хранил в памяти, складывая из крошечных кусочков цельную картину. То, с какой гордостью Кавех произнёс слово «архитектор», дало понять, что он, вероятнее всего, был хорош в своём деле, горел им. В ответ на последний вопрос Кавех вдруг усмехнулся и выпалил:       – Таких безвкусных интерьеров я, признаться, ещё никогда не встречал.       Аль-Хайтам сделал мысленную пометку в кратчайшие сроки раздобыть для Кавеха мольберт, краски, кисти и всё, что ещё могло бы ему потребоваться, а вслух недоумённо произнёс:       – Почему безвкусных?       Выросший среди песков, аль-Хайтам привык к пустынной архитектуре, которая, несмотря на суровые условия и однообразие материалов, отличалась роскошью и богатством. Да, в ней преобладали золото и песок, но великолепие пустынных гробниц и дворцов нельзя было отрицать, а древние фрески и вовсе поражали буйством красок и замысловатостью сюжетов.       Кавех насмешливо прищурился и вместо ответа отправил в рот кусочек пахлавы.       – Расскажешь мне ещё что-нибудь о себе? – попробовал продолжить разговор аль-Хайтам.       – Что было в свитке, который ты читал? – Кавех ответил вопросом на вопрос.       Аль-Хайтам замялся. Может быть, Кавеху было бы интересно узнать, что он, вероятно, нашёл его похитителей. Но у них намечался первый обыкновенный разговор, почти не омрачённый упрёками и оскорблениями, и портить его напоминанием о пережитых ужасах аль-Хайтам не хотел. Однако Кавех пристально смотрел на него, ожидая ответа.       – Информация об одном важном расследовании, – аль-Хайтам решил открыть ему хотя бы часть правды. – Пока нет уверенности в том, что сведения достоверны, но, как только что-то конкретное подтвердится, я непременно тебе расскажу.       Он рассудил, что на неожиданную откровенность Кавеха стоит хотя бы в какой-то мере ответить тем же.       – Будешь делиться подковёрными интригами с жалкой подстилкой, Величество? – Кавех скабрёзно усмехнулся.       – Не называй себя так, – резко вскинулся аль-Хайтам. – Я не считаю тебя… таким.       – А кем ты меня считаешь?       Действительно, а кем? Аль-Хайтам не отрицал собственные чувства к Кавеху, но пока не знал, какое название им дать. Было ли это любовью, желанием, интересом? Но чувства эти не помогали понять, кем был для него Кавех. И кем он мог бы стать для него в будущем.       Аль-Хайтам замешкался с ответом, перебирая в голове слова, которые наиболее точно выразили бы его мысли. Выражение лица Кавеха вдруг изменилось с дерзкого на серьёзное. «Неужели, – подумал он, – всё куда глубже, чем просто… Да нет, бред какой-то».       Молчание затягивалось. В мудрую голову аль-Хайтама всё никак не приходил подходящий ответ, а Кавех не спешил мешать напряжённой работе его мыслей. В открытое окно с улицы доносился типичный городской шум, заполнивший повисшую между ними тишину.       Кавех вдруг обнаружил себя разглядывающим крепко задумавшегося аль-Хайтама. Ещё с утра, перед тем… происшествием он поймал себя на мысли о том, что находит его весьма привлекательным молодым мужчиной. Что ж, он в принципе вполне в его вкусе, если быть уж совсем откровенным. Его аквамариновые с янтарным зрачком глаза приковывали к себе взгляд. Таких глаз Кавех ещё не встречал. Короткие пепельные волосы с удлинёнными прядками у лица так и хотелось взъерошить, растрепать раздражающе-идеальную причёску, чтобы на этом отстранённом лице проявились хоть какие-то эмоции. В других обстоятельствах Кавех наверняка поддался бы холодному очарованию аль-Хайтама, но… На правах похищенной и насильно удерживаемой жертвы он не желал испытывать к нему ничего, кроме презрения и отвращения. Пустынный король, неукоснительно соблюдавший варварские порядки своего народа, попросту не заслуживал симпатии.       Мотнув головой, Кавех постарался отвлечься от собственных безрадостных раздумий. К ним он мог вернуться в любой момент, а сейчас хотелось хоть на мгновение забыть о своём безвыходном положении.       Он хотел уже выпалить очередную дерзость, чтобы нарушить это неловкое молчание, но аль-Хайтам вдруг подал голос:       – Своим, – он тепло посмотрел на него. – Я считаю тебя своим.       Кавех застыл. Это снова произошло. Всякий раз, когда он пытался изменить своё мнение об этом человеке, тот тут же возвращал его с небес на землю и показывал своё истинное лицо. «Своим, значит? – обречённо подумал Кавех, – Разумеется, конечно, как иначе… Я же теперь его собственность, каким ещё он может меня считать». Ласковая улыбка, вдруг тронувшая вечно сжатые губы сдержанного аль-Хайтама, ускользнула от него. Стараясь не выдать своих эмоций, Кавех спрятал лицо за кофейной чашкой. Огрызаться, скандалить, негодовать просто не было сил. Да и толку-то? Он ведь… «его».       Аль-Хайтам не заметил перемен в настроении собеседника и продолжил с нежностью смотреть на него. Что ж, разговор, пожалуй, удался. После завтрака ему нужно будет отправить слуг на поиски художественных принадлежностей для Кавеха, а потом – если старейшины дадут ему ещё день отдыха – можно будет продолжить показывать Кавеху дворец. И в этот раз не упоминать никакие сады.