На дне терпения оседает золото

      Могло показаться, что Кавех вдруг принял неизбежное. Он всё меньше язвил и огрызался, чаще одаривая аль-Хайтама непринуждённой светской болтовнёй; уже не пытался покуситься на его жизнь – хотя синяки с шеи сходили, конечно, целую вечность; не так остро реагировал на предложения короля провести время где-то в стенах дворца, хоть и неоднократно говорил ему, что хочет наружу. Он как будто бы даже перестал выискивать лазейки, через которые смог бы ускользнуть, вырваться из плена и сбежать навстречу своей старой жизни (или бесславной гибели среди раскалённых песков). Могло показаться, что Кавех смирился с ситуацией, в которую его забросила судьба.       Но всё это было напускным.       Аль-Хайтам был, конечно, умён, но и Кавех не был дураком. И чтобы ослабить бдительность своего венценосного надзирателя, изредка он давал аль-Хайтаму понять, что не намерен оставаться во дворце надолго. Абсолютная покорность могла выглядеть слишком подозрительной, и Кавех опасался, что в таком случае его едва ли не посадят на цепь. Хватало и того, что стражники бесконечно курсировали по коридорам, а когда аль-Хайтаму необходимо было отлучиться, ещё и пристально следили за тем, чтобы взбалмошный королевский наложник, чего доброго, не сбежал. После инцидента с разжалованными охранниками аль-Хайтам какое-то время таскал Кавеха за собой. Но в последние дни ему – в сопровождении личной стражи пустынного правителя – спокойно позволяли проводить время в садах или библиотеке.       Такое положение дел всё равно раздражало – Кавех бы лучше оставался запертым в королевских покоях, и, хоть днём оттуда ему вряд ли удалось бы сбежать, он, по крайней мере, смог бы побыть в одиночестве. Отсутствие личного пространства давило не хуже самого невольничества. Если он задерживался в ванной, аль-Хайтам (не)навязчиво интересовался, всё ли у него в порядке. А кроме купальни, побыть одному Кавеху было и негде. Да ради Семерых Архонтов, он просто хотел хотя бы поваляться на кровати без навязанного соседства, снять осточертевшие шелка (не опасаясь, что его полуголый вид отключит механические королевские мозги и переведёт аль-Хайтама в режим быка-осеменителя), ну или размяться, в конце концов! А в итоге он или слонялся между книжных полок, ловя на себе бдительные взгляды стражи, или находился в постоянной компании короля.       И всё же Кавех действительно стал спокойнее. Как минимум больше не устраивал хаос и разруху и не кидался на аль-Хайтама с ножом.       В этот день аль-Хайтам собирался снова запросить у Совета Старейшин одобрение на постройку школы. Посчитав, что и так уже сделал достаточно, Кавех отказался помогать королю в том, чтобы довести проект до идеала (Неужели у вас толкового архитектора нет? Как-то же вы дворцы свои отгрохали). Но и в том виде, к которому он привёл смету и чертежи, они выглядели достаточно солидно. И хоть профессиональный перфекционизм в агонии орал Кавеху о том, что план сырой и требует ещё миллиарда правок, он всячески старался заглушить эти вопли. То были уже заботы аль-Хайтама. А Кавеха волновало другое.       Роскошные одежды, вкусная еда и праздное времяпрепровождение – всё это, конечно, было хорошо, но с каждым прожитым во дворце днём Кавех всё сильнее хотел домой. Его душило пристальное внимание аль-Хайтама, он понимал, что однажды королю может надоесть играть в невинность и он захочет взять своё. И хоть Кавех порой задерживал заинтересованные взгляды и на привлекательном лице, и на рельефных мышцах, обтянутых дорогими тканями, он понимал – возлечь с аль-Хайтамом он не сможет. Этого ему гордость просто не позволит. Поэтому, пока Его Величество Я-не-проектировщик-я-планировщик отшлифовывал чертежи, Кавех сопоставлял свои заметки и схемы дворца.       Он смог найти небольшой – в несколько минут – промежуток, когда стража во дворе предполагаемо не могла видеть окна королевской спальни. Не попасться караульным на глаза казалось не такой уж невыполнимой задачей, тяжелее было спуститься вниз со второго этажа и вскарабкаться на крепостную стену, но и здесь Кавех нашёл выход. Пустынная архитектура отличалась изломанностью линий, обилием выступов и любовью к грубо выточенному декору. Шершавые межэтажные карнизы, опоясывавшие дворец, были достаточно широкими, чтобы на них можно было встать и, зацепившись руками, потом спрыгнуть вниз. Такая высота грозила Кавеху в худшем случае подвёрнутой лодыжкой. С крепостной стеной было сложнее, но даже с того расстояния, с которого Кавех мог её рассмотреть, он видел неровности и выступающие каменные блоки. При большом желании по ним вполне реально вскарабкаться наверх, а желания этого у Кавеха было в достатке.       Оставалось самое важное – верно подгадать момент. Обычно они с аль-Хайтамом отходили ко сну вместе, реже Кавех засыпал первым. Днём бежать не имело смысла – повсюду сновали стража, слуги, прачки, кто угодно ещё, да и городские улицы наверняка были полны людей. И устраивать марш-бросок по барханам под палящим солнцем тоже не казалось разумной затеей. Ночи в пустыне были прохладными, да, но Кавех полагал, что лучше замёрзнуть, чем словить перегрев и закончить своё существование обезвоженной кучей в гигантской песочнице.       План Кавеха, конечно, был далёк от идеала – ни карты, ни денег, ни даже фляги он раздобыть не смог, но надеялся разжиться какими-нибудь припасами в городе. Из окон королевских покоев прекрасно просматривался рынок, и именно туда Кавех намеревался отправиться первым делом. Красть не хотелось, но выбора особо не было. Безликий пустынный торгаш не сильно обеднеет, если Кавех позаимствует у него бутыль воды, пару персиков или – если повезёт – несколько монет.       Кавех сидел в кресле, подогнув под себя ноги и прижимая к груди альбом, и покусывал карандаш, пустым взглядом глядя куда-то в стену. Глубоко задумавшийся над побегом, он не заметил, как аль-Хайтам попытался привлечь его внимание. Король уже собирался уходить – близилось время собрания со старейшинами, – о чём и намеревался сообщить Кавеху. Но тот не откликнулся ни в первый раз, ни во второй. Тогда аль-Хайтам подошёл и помахал ладонью у него перед лицом.       – Кавех? – ещё раз позвал он. – Мне пора на собрание. Останешься со стражей.       Кавех испуганно дёрнулся:       – Ты чего подкрадываешься?!       – Я звал тебя, ты не отвечал, – пожал плечами аль-Хайтам. – Я ухожу. Не пытайся снова заставить стражников тебе позировать. Они тебя, конечно, не тронут, но не стоит лишний раз трепать им нервы.       – Откуда я знал, что они у тебя такие неженки? Всего-то попросил их обняться, – фыркнул Кавех.       – Обняться нагими по пояс, Кавех, – аль-Хайтам покачал головой. – Кто угодно воспринял бы это превратно.       Кавеху показалось, что он расслышал плохо скрытую ревность в голосе короля. И не смог подавить в себе желание подтрунить над аль-Хайтамом:       – Удачи на собрании, дорогой, обещаю вести себя хорошо!       Тот едва не споткнулся, услышав ласковое обращение, пусть и произнесённое с сарказмом. Кончики его ушей окрасились розовым, и Кавех захихикал в кулак.       Пробормотав, что вернётся к ужину, аль-Хайтам поспешно вышел из спальни, думая теперь больше об этом насмешливом «дорогой», нежели о предстоящей встрече со старейшинами. Кавех взглянул на своих сегодняшних надзирателей, вошедших сразу после ухода короля, и решил, что в этот раз он действительно побудет послушным пленником, чтобы не привлекать излишне пристального к себе внимания, и, пожалуй, вернётся к незаконченной картине.       Аль-Хайтам быстрым шагом пересекал длинные коридоры своего дворца. Ему хотелось скорее закончить с собранием и вернуться к себе – может, утащить Кавеха в музыкальный зал или в курильню насладиться кальяном. Выслушивать брюзжание стариков, отчитывавших его, как провинившегося юнца, желания не было никакого. Увы, руководить пустыней без Совета он не мог, упразднить его или сменить состав – тоже. Аль-Хайтама с детства готовили к коронации, но он правил немногим больше года и пока не успел разобраться во всех тонкостях и нюансах, ранее скрытых от его глаз, а потому ещё не знал, как найти управу на зарвавшихся деспотичных старейшин. В обход Совета он не мог принять практически никаких важных решений, с боем выбивая право влиять хоть на что-то и подписывая подсунутые ему, вызывавшие отторжение, указы. Чтобы иметь хотя бы какую-то возможность менять положение дел в пустыне, молодому королю приходилось идти на сделку с совестью и потакать старейшинам в их желании держать песчаную часть Сумеру под железным колпаком изживших себя традиций.       В зале для совещаний его уже ждали. Аль-Хайтам не позволил себе закатить глаза и учтиво поздоровался с Советом, занимая своё место во главе стола. Фальшивое почтение, с которым старейшины поприветствовали его в ответ, ощущалось почти физически.       – На сегодняшнем собрании я бы хотел обсудить предложение, которое вы отклоняли уже несколько раз, – начал король, раскладывая перед собой листы с чертежами. – Я принял к сведению ваши замечания, однако всё ещё считаю, что столице необходима школа. Кроме того, что дети никак не повышают уровень своей образованности, они также бесцельно слоняются по улицам и занимаются хулиганством, что доставляет значительные неудобства и горожанам, и страже. В одном из недавних прошений торговцы жаловались на то, что группа детей ворует на рынке фрукты. Если занять их хотя бы на полдня, времени на то, чтобы чинить беспредел, у них будет меньше. Ко всему прочему они смогут узнать и о других способах проводить свой досуг.       – Позвольте, повелитель, – перебил его старейшина Фархад, – но разве не должны родители заниматься воспитанием детей? Зачем эту обязанность перекладывать на наши плечи?       – Чему могут научить своих детей такие же малообразованные родители, старейшина Фархад? – аль-Хайтам приподнял бровь. – И речь идёт больше не о воспитании – хотя и о нём тоже, – а об образовании. Пустыне нужны свежие умы, которые впоследствии смогут грамотно вести торговлю с другими регионами, налаживать инфраструктуру, изучать древние руины, в конце концов. К тому же дворцу нет нужды возлагать эти обязанности на себя – генерал махаматра говорил, что в Академии есть заинтересованные в обучении пустынных детей учёные.       – Генерал махаматра – цепной пёс Мудрецов, променявший пустыню на кошель с морой! – резко возразил старейшина Джахан. – И допускать в наши владения учёных из Академии недопустимо, мой повелитель. Они тут же приберут к рукам то, что ещё не успели.       – Я не собираюсь допускать Академию в мои владения, – аль-Хайтам прищурился, – я всего лишь хочу пригласить нескольких учёных для помощи в организации учебного процесса. После того, как они обучат кого-то себе на замену, они покинут пустыню. Но если пожелают остаться и продолжить заниматься школой, препятствовать им я не буду.       Среди старейшин послышались несогласные шепотки, но король пресёк их взмахом руки.       – Я хотел бы показать вам переработанный проект самой школы, – продолжил аль-Хайтам. – Прошу вас взглянуть на чертежи и смету. Теперь строительство здания обойдётся для казны дешевле и займёт меньше времени.       Старейшины по очереди принялись нехотя изучать бумаги. Обновлённый проект действительно выглядел более обстоятельным, и подкопаться к нему стало сложнее. До этого свой отказ Совет аргументировал сыростью предложенных планов, но аль-Хайтам учитывал все претензии и добавлял исправления. Когда Кавех вдруг взялся за переработку проекта, он устранил все недочёты, на которые обращали своё внимание старейшины.       – Повелитель, – подал голос старейшина Рушан, – чертежи выглядят иначе в сравнении с теми, которые вы демонстрировали в прошлый раз.       – Да, – аль-Хайтам на мгновение замялся. – Кавех помог мне улучшить их.       Старейшины недовольно переглянулись.       – Вы позволяете наложнику вмешиваться в государственные вопросы, мой повелитель? – осторожно спросил старейшина Рушан.       – Он не вмешивается в государственные вопросы, – отрезал король. – Он увидел, как я работаю над чертежами, и предложил свою помощь. Оказалось, что он был архитектором до того, как попал сюда.       – Насчёт ваших отношений с наложником, повелитель… – вдруг заговорил старейшина Парвиз.       – Как это связано с обсуждаемым сейчас вопросом и каким образом вообще касается вас?       – Нам кажется, повелитель, что он оказывает на вас дурное влияние, – старейшина Джахан поднялся со своего места. – Вы уделяете ему слишком много времени, обращаетесь с ним как с дорогим гостем и позволяете ему слишком многое.       Аль-Хайтам закатил глаза. Разумеется, он узнал, что Джахан осмелился подсматривать за ними, когда он привёл Кавеха в сад – длинные языки прислуги доносили вести не только Совету. Его чертовски злили и утомляли эти пересуды. С того момента, как Кавех появился во дворце, старейшины не отставали от него со своими претензиями и советами о том, как ему лучше вести себя со своим наложником. И на каждом собрании повторялось одно и то же.       – Я уже не раз говорил, что не намерен обсуждать с вами эту тему, – аль-Хайтам тоже встал и смерил сердитым взглядом старейшину Джахана. Тот опустился обратно на свой стул. – Вы требовали от меня избрать фаворита, и я сделал это. Остальное вас не касается.       – Может быть, владыке стоит обзавестись ещё одним? – вдруг предложил старейшина Рушан. – Раз уж этого повелитель избрал для души, второй будет…       – Довольно! – аль-Хайтам хлопнул ладонью по столу. – Впредь я больше не желаю слышать никаких разговоров ни обо мне, ни о Кавехе, ни о чём-либо выходящем за рамки государственных вопросов. Или мне пригласить вас в спальню, чтобы вы посмотрели, чем именно я занимаюсь со своим наложником?       Старейшины стушевались. Молодой король редко выходил из себя, обычно оставаясь предельно спокойным и отстранённым. Столь бурная эмоциональность была для него нетипичной, и собрание грозило обернуться едва ли не публичной казнью склочных стариков, если бы они продолжили напирать на владыку со своим мнением.       Старейшина Самир, всё ещё пребывавший в опале после своих нелестных комментариев, осторожно заговорил:       – Мой повелитель, я предлагаю закончить обсуждение на сегодня. Совет мог бы подробнее изучить чертежи и высказать своё мнение по поводу вашей идеи в следующий раз.       – Хорошо, – кивнул аль-Хайтам. – Я подготовил копии.       Он слишком хорошо знал своих старейшин, чтобы оставлять им оригинальные чертежи. Те могли попросту их уничтожить и сказать, что они затерялись где-то среди документов. И он не мог позволить пропасть работе, к которой приложил руку Кавех. Поэтому он самостоятельно скопировал их и принёс на собрание. Собрав бумаги в аккуратную стопку, аль-Хайтам окинул старейшин недовольным взглядом и вышел из зала для совещаний.       После каждого собрания он чувствовал себя так, будто его окунули головой в компост. Эти разговоры выматывали, насмешливые взгляды раздражали, а собственное бессилие во многих аспектах управления злило. Перемены в сложившихся за долгие годы устоях происходили, но полностью изменить систему за несколько месяцев было невозможно.       Однако если раньше аль-Хайтам возвращался к себе в пустые покои или шёл в такой же пустой кабинет, то теперь он мог вернуться к Кавеху. И пусть тот порой встречал его в разрушенной комнате или попросту гневно игнорировал, его присутствие всё равно помогало скорее отвлечься от столь неприятного общения со старейшинами.       Вернувшись к себе, он увидел, что Кавех увлечённо водит кистью по холсту, а приставленная к нему охрана со скучающим видом стоит у дверей.       – Свободны, – аль-Хайтам отпустил стражников и захлопнул за ними дверь.       Кавех обернулся на громкий звук. На щеке у него темнело пятно зелёной краски, волосы были собраны в пучок и закреплены карандашом; рукава рубашки закатаны по локоть, верхние пуговицы расстёгнуты, открывая вид на ключицы. Заметив аль-Хайтама, он вдруг резко подскочил к нему и схватил за руку.       – Молчи, не шевелись, тихо, – протараторил Кавех, рассматривая рукав королевской туники. – Вот оно!       Держа аль-Хайтама за запястье, Кавех потащил того к мольберту. Аль-Хайтам недоумённо уставился на сжимавшие его пальцы.       – Кавех, чт…       – Сказал же: тихо! – раздражённо цыкнул Кавех и поднёс ближе к глазам предплечье короля.       Смирившись со своей участью, аль-Хайтам молча застыл. Кавех, покрутив его руку, начал смешивать краски на палитре.       – Идеально, – выдохнул Кавех, когда у него получилось смешать точно такой же, как вышивка на тунике короля, изумрудно-зелёный цвет.       Тут же потеряв интерес к растерянному аль-Хайтаму, Кавех принялся заполнять краской листья на изображённых на холсте цветах.       Аль-Хайтаму вдруг нестерпимо захотелось сгрести в охапку и прижать к себе одухотворённого, довольного Кавеха. И чтобы тот не отшатнулся, а счастливо рассмеялся, развернулся в его объятиях и одарил улыбкой. Он ценил то, что Кавех больше не смотрел на него волком, не плевался ядом на каждое сказанное ему слово и не дёргался, стоило лишь к нему подойти. Но этого всё равно было мало. И дерзкие намёки старейшин на то, что в спальне от короля, видимо, нет никакого толку, лишний раз напоминали – несмотря на кажущуюся близость Кавеха, аль-Хайтаму по-прежнему приходилось справляться с то и дело накатывавшими плотскими желаниями в гордом одиночестве. А ведь дело было не только в этом – ему были недоступны даже простые касания, лишь изредка он позволял себе провести по волосам крепко спящего Кавеха. Никогда ранее король не замечал за собой такой тяги к тактильному контакту, но появившийся в его жизни сумасбродный архитектор попросту перевернул с ног на голову всё его мироустройство.       Забывшись, аль-Хайтам протянул руку и заправил выбившуюся из причёски прядь Кавеху за ухо. Кавех замер на мгновение, но тут же продолжил водить кистью по холсту. В ярком свете Первозданных искр хорошо просматривался проступивший на щеках румянец. Аль-Хайтам решил оставить это без комментариев и опустился в кресло, наблюдая за смутившимся, но всячески старавшимся не показывать это Кавехом.       «Во имя Семерых, да что со мной не так…» – подавленно подумал Кавех. Он собирался свалить отсюда сегодня, а едва не растёкся лужей от нелепой ласки. Какого чёрта он вообще так реагирует? Унылое Величество ему, может, и не враг – враг ему тут скорее Альками и его подельники, – но со своими дурацкими симпатиями к королю пора заканчивать. Всё это уже отдаёт каким-то дешёвым лёгким романом – втрескаться в своего пленителя и жить с ним долго и счастливо.       «Так, стоп, я не втрескался, – одёрнул себя Кавех. – Это… Это всё стресс, да и поговорить-то тут не с кем, а он трётся рядом всё время. Ещё и руки себе вон какие накачал, и рожа его дурацкая…». Кавех взглянул на развалившегося в кресле короля. Тот прижал ладонь ко лбу и смотрел на Кавеха сквозь пальцы. Видок у него, конечно, оставлял желать лучшего. Кавех не заметил этого, когда аль-Хайтам пришёл, но сейчас ясно увидел, что тот был расстроен и раздражён. Видимо, собрание прошло совсем не так, как он рассчитывал.       Аль-Хайтам, заметив на себе чужой взгляд, спросил:       – Кавех, как смотришь на то, чтобы за ужином выпить вина?       – Вина? – недоумённо переспросил Кавех. Зачастил что-то Величество с вином.       – Боюсь, это сейчас единственный доступный мне способ расслабиться, – пояснил аль-Хайтам.       – Массаж тебе сделать? – не удержался от насмешки Кавех.       Король удручённо покачал головой:       – Прошу, не начинай. Я рад, что ты в добром расположении духа, но терпеть твои остроты сегодня не имею ни малейшего желания.       Кавех задумался. Если ему удастся напоить аль-Хайтама, тот может уснуть раньше, да и спать будет крепче, и тогда выскользнуть в окно будет гораздо проще. Главное, не напиться самому.       – Вино так вино, но я хочу картофельные лодочки и рыбу в сливках, – не изменяя себе, потребовал он, решив напоследок насладиться работой королевских поваров.       – Как пожелаешь, – кивнул аль-Хайтам и вызвал слуг.       К моменту, когда принесли ужин, Кавех почти закончил со своей картиной. Аль-Хайтам не лез к нему с разговорами, увлёкшись книжкой («Эволюция древней письменности»… Отличный выбор для лёгкого чтения, ну да). Вид у него всё ещё был подавленный, и Кавех даже задумался, а не перенести ли побег на другой день, но тут же сам себя осадил: ему не должно быть никакого дела до эмоционального состояния дурацкого короля. Погрустит недельку, а там ему очередную партию пленников притащат, и он легко найдёт Кавеху замену.       За ужином Кавех всё-таки решил узнать, что же случилось на собрании, раз аль-Хайтам вернулся с него в таком дурном настроении. Король удивлённо взглянул на него – раньше Кавех о его делах не справлялся.       – Думаю, они снова откажут, – предположил он, закончив пересказывать обсуждение о постройке школы. – Им очень претит вмешательство Академии в дела пустыни. Но если я смогу привлечь учёных и поставить старейшин перед фактом, что учебные планы уже разрабатываются и Академия в курсе, думаю, им придётся смириться. К тому же благодаря тебе бюджет на строительство получилось сократить, и нехватку денег в казне старейшины за аргумент выдать не смогут. И мне показалось, что старейшина Самир постарается уговорить их пойти мне навстречу.       – Почему он? – едва пригубив вино, спросил Кавех.       – Допустим, потому что его необдуманные речи привели к тому, что его сына отправили из дворца в Долину Дахри, – уклончиво ответил аль-Хайтам.       – Жестоко, – хмыкнул Кавех.       Аль-Хайтам сделал глоток вина. Сегодня он выбрал гранатовое, лёгкое на вкус, но достаточно крепкое, чтобы смыть его тревоги.       – Тебе не нравится вино? – он заметил, что Кавех, не так давно в одного выпивший почти целый кувшин, сегодня почти не притрагивается к своему бокалу.       – Почему, нравится. Просто не хочу завтра опять страдать похмельем. В городе оно, знаешь ли, как-то легче переносится, чем в пустыне. А что старейшины сказали про сами чертежи? – Кавех решил вернуться к разговору о собрании, отвлекая внимание от себя.       – Сказали, что недопустимо позволять наложникам влезать в государственные дела, – помрачнел аль-Хайтам.       Кавех поморщился на слове «наложникам», но ошарашенно спросил:       – Ты сказал им, что это я начертил?       Слегка захмелевший аль-Хайтам, наполняя себе очередной бокал, задумался, стоит ли перечислить Кавеху все претензии старейшин. И, решив умолчать о предложении завести себе ещё одного невольника, всё же рассказал об их недовольстве.       – Мне плевать на их мнение. Я буду вести себя с тобой так, как считаю нужным сам, а не как мне велят иссохшие старцы, забывшие, что такое реальная жизнь, – ровным голосом произнёс он.       Кавех уставился на аль-Хайтама. Вообще-то всё это звучало жутко. И кто знает, не сдастся ли король под напором обнаглевших старейшин и не решит ли прекратить надоевшие пересуды о его личной жизни… радикальным способом? Не сдержавшись, он нервно потянулся к бокалу вина и сделал большой глоток. Его волнение от аль-Хайтама не укрылось.       – Кавех, я дал тебе слово, что не притронусь к тебе, если ты сам того не захочешь, – сказал он. – И я не буду менять своего решения ради одобрения Совета Старейшин.       «Потому что твоё одобрение мне оказалось важнее», – закончил он про себя.       – Ладно. Хорошо. Я понял, – Кавех поскрёб шею ногтями. – Если они такие мудаки, почему ты их не распустишь? Так сложно набрать новых старейшин?       Аль-Хайтам устало потёр пальцами глаза.       – Давай лучше поговорим о чём-нибудь другом? Расскажешь мне, что ты рисовал сегодня?       Кавех зацепился за предложенную тему и принялся подробно рассказывать, как пытался подобрать нужный оттенок зелёного, но никак не мог найти образец такого же цвета в комнате. Он чуть было не собрался попросить стражу отвести его в инадзумский сад и, может, сорвать листок с того растения, которое тщетно пытался закрасить на своей картине, чтобы у него наконец получилось правильно смешать краски.       За окном давно стемнело, слуги унесли пустые тарелки, оставив на столе лишь бокалы и кувшин с вином. Кавех больше для вида подлил себе ещё, удовлетворённо отмечая, как сильно разморило аль-Хайтама. Однако отходить ко сну тот, похоже, ещё не собирался. Кавех выдавил из себя зевок и потянулся, надеясь, что король уловит намёк.       Аль-Хайтам и сам уже клевал носом, но упорно продолжал наседать на Кавеха с разговорами. И лишь когда вино в кувшине наконец закончилось, предложил отправиться спать. Обычно Кавех засыпал первым, но сегодня он был на взводе из-за появившейся возможности сбежать. Едва дыхание аль-Хайтама выровнялось, он осторожно привстал и посмотрел на него. Хмурое выражение стёрлось с лица короля, поджатые ранее в недовольстве губы расслабленно приоткрылись. «Прямо спящая красавица – бери и целуй», – рассеянно подумал Кавех и тут же мотнул головой.       Немного подождав, чтобы убедиться, что король заснул крепко, Кавех аккуратно вылез из постели. Если он всё правильно рассчитал, у него должно быть достаточно времени, чтобы переодеться и свериться со своими записями. Аль-Хайтам не просыпался. Одеваться и передвигаться по комнате в полумраке, конечно, было не очень удобно, но Кавех уже успел запомнить, где в темноте коварно притаилась тумбочка, о которую можно было удариться, поэтому без проблем сменил ночные одежды на те, что носил сегодня днём, и, взяв альбом, лежавший около мольберта, подошёл к окну. Ему хватало света луны, чтобы разглядеть свои хаотичные заметки. Кавех облегчённо выдохнул – до момента, когда стража удалится от окон королевских покоев, ещё было время. Накинув поверх своей рубашки тунику аль-Хайтама – на случай, если замёрзнет ночью в пустыне, – он принялся ждать, периодически поглядывая на спавшего короля. Тот лежал так неподвижно, что казался выточенным из камня, и лишь слегка трепетавшие ресницы выдавали то, что он всё-таки был живым человеком из плоти и крови.       Дождавшись нужного момента, когда стражники скрылись за углом, Кавех влез на окно и свесил ноги вниз. Держась пальцами за подоконник, он потянулся к межэтажному карнизу. На поверку выступ оказался чуть уже, чем Кавех думал, разглядывая его днём, но всё же устойчиво встать на него удалось. Теперь главное было не упасть, отползая от окна. Кое-как извернувшись, Кавех всё же смог повиснуть, цепляясь пальцами за шершавый карниз, и, мысленно попросив помощи у Дендро Архонта, спрыгнул вниз.       – Чёрт… – шёпотом ругнулся он, приземляясь на твёрдые плиты, которыми был вымощен двор.       Беглец ошалело огляделся по сторонам. Получилось? Стражи нигде не было видно, и оставалось только влезть на стену и спрыгнуть с неё с другой стороны. Стараясь держаться в тени, Кавех приблизился к крепостному сооружению. Оно действительно было неровным, с выступающими кирпичами – не настолько, чтобы карабкаться с комфортом, но достаточно, чтобы это не становилось невыполнимой задачей.       Обернувшись на окно королевской спальни, Кавех глубоко вдохнул и пробормотал: «Ну, пока, Величество». Надетая поверх его одежды туника источала лёгкий аромат жасмина и кедрового дерева. Запах аль-Хайтама отзывался в груди чем-то, похожим на сожаление, но Кавех снова замотал головой, отбрасывая ненужные сейчас мысли. Вот доберётся до Сумеру, тогда и будет думать.       Лезть на стену было неудобно. Ноги то и дело соскальзывали со слишком узких выступов, цепляться за них пальцами было больно, но Кавех упорно лез вверх, всем своим существом стремясь скорее оказаться на свободе. Кое-как взобравшись, он прислонился спиной к парапету, переводя дыхание. Ещё совсем чуть-чуть – только спрыгнуть вниз и перебежками добраться до рынка. А там уже не будет дворцовой стражи, пустынного короля и его развращённых старейшин. Если получится разжиться припасами, он легко (по крайней мере, он на это надеялся) пересечёт пустыню, а добравшись до леса, уж точно найдёт путь в город, да и по тропикам ему перемещаться было куда легче и комфортнее, чем по пескам.       Отдышавшись, Кавех поднялся на ноги и подошёл к противоположной части стены. Уже занеся ногу над парапетом, он услышал негромкое покашливание за спиной.       – Да чтоб тебя… – развернувшись, Кавех увидел двух караульных, направивших свои копья в его сторону.       – Наложники по ночам должны ублажать Его Величество, а не лазить по стенам, – грубо заговорил один из них. – Только дёрнись – проткну ногу. Лучше будет, если ты вернёшься к повелителю самостоятельно.       Кавех с упавшим сердцем позволил стражникам взять себя под локти и повести обратно во дворец. От отчаяния хотелось орать – ведь почти получилось же! Чего он не учёл? Может, ленивая стража всю ночь сидела на полу и их просто было не видно за парапетом, поэтому Кавех решил, что путь на волю свободен? Или поменяли расписание караула? Что?       Да, план был неидеален, но так нелепо упустить возможность сбежать… Кавех сморгнул злые слёзы. Нет уж, рыдать, как трепетная дева, на радость проклятым охранникам он не будет.       Оказавшись перед дверью опротивевших королевских покоев, Кавех вдруг подумал, как сильно разочаруется аль-Хайтам через несколько мгновений. Наивному Величеству казалось, что отношения у них налаживаются, а Кавех вдруг так внезапно попытался сбежать. В Бездну. Не хватало ещё думать о его уязвлённых чувствах.       Один из стражников отпустил его локоть и постучал в дверь спальни.       – Мой повелитель! Прошу простить за поздний визит, – начал он. – Но ситуация безотлагательна!       В комнате послышался шорох и недоумённое восклицание. «Что, испугался?» – мстительно подумал Кавех. Дверь распахнулась, и на пороге показался растерянный аль-Хайтам. Увидев Кавеха в сопровождении караульных, он тяжело вздохнул и прикрыл глаза ладонью.       – Кавех?       – Мой повелитель, он пытался сбежать, – отчитался стражник. – Мы поймали его, когда он собирался перелезть через крепостную стену.       – Я понял. Вы свободны, – проговорил аль-Хайтам бесцветным голосом.       Караульные подтолкнули Кавеха в спину, вынуждая пройти в спальню, и, поклонившись, удалились. Аль-Хайтам закрыл дверь и разочарованно посмотрел на Кавеха.       – Кавех, почему…       – Почему? – Кавех вспыхнул. – Почему?! Я скажу тебе, почему! Думаешь, мне здесь понравилось? Решил остаток жизни посвятить перерисовыванию травы в твоих садах? Я, Бездна тебя дери, человек, а не собака! Меня нельзя взять и посадить на цепь! Я! Хочу! На! Свободу! Я хочу домой! Я, мать твою, не вещь, чтобы просто присвоить меня себе!       – Кавех, пожалуйста, давай поговорим, – в голосе аль-Хайтама слышалась горечь.       – Мне не о чем с тобой разговаривать. Если ты думал, что отличаешься от тех дикарей, которыми правишь, то ты ошибся. Ты точно такой же. Меня тошнит от тебя и твоих лживых попыток казаться нормальным!       Аль-Хайтам не знал, что ему ответить. Любые слова сейчас могли лишь разозлить Кавеха сильнее и уж точно никак бы его не успокоили. И ведь во многом Кавех был прав, но пустыня жила по своим законам, и пусть самого аль-Хайтама они не устраивали, пока ему приходилось следовать им, понемногу стараясь изменить эту варварскую систему. Но как можно было донести это до человека, который вырос в совершенно другой среде?       – Послушай, – всё же попытался заговорить аль-Хайтам. – Я понимаю…       – Да ни хрена ты не понимаешь! Что ты можешь понимать? Тебя вырастили безмозглые, жадные до власти животные, и ты сам стал точно таким же! – Кавех в ярости опрокинул мольберт вместе с незаконченной картиной. – Для всех вас человеческая жизнь ничего не стоит. И я, и те бедолаги, которых привели вместе со мной, для вас просто грёбаный расходный материал. А я, чёрт возьми, известный уважаемый архитектор, а не игрушка для капризного царька, который думает, что может получить всё что угодно только потому, что нацепил на свою тупую голову корону!       Кавех с силой ударил кулаком в стену, и резкая боль немного привела его в себя. Пожалуй, не стоило опускаться до оскорблений – мало ли, как на них отреагирует аль-Хайтам, – но держать в себе своё отчаяние он тоже больше не мог. Он порывисто развернулся и упал в кресло. Постигшая его неудача и этот срыв высосали все силы. На дворе была глубокая ночь, и от целого калейдоскопа испытанных за коротких промежуток эмоций невыносимо захотелось спать, но снова ложиться в одну постель с королём он до отвращения не хотел.       Аль-Хайтам же стоял на месте и удручённо смотрел на него. Он ведь действительно думал, что в их отношениях что-то начало меняться. В смешанных чувствах аль-Хайтам уставился на свою тунику, надетую на Кавеха. Та была чуть великовата ему в плечах, и из-за этого Кавех казался до невозможности хрупким. Бледный, утончённый, подавленный – его хотелось утешить, успокоить, защитить, но только ему самому не нужна была жалость пустынного короля.       – Кавех, – сам не зная, что хочет сказать, позвал аль-Хайтам.       – Отвали. Просто оставь меня в покое, – безжизненно отмахнулся Кавех.       Огонь поспешно зажжённой при пробуждении свечи подрагивал от сквозняка, подсвечивая влажно блестевшие карминовые глаза. Аль-Хайтам сел на постель и, согнув одну ногу в колене, облокотился на неё, подпирая голову кулаком. Глядя на начавшего отключаться Кавеха, король понял, что сна у него самого не осталось ни в одном глазу, и в тяжёлых мыслях он, не меняя позы, просидел до самого утра.