На дне терпения оседает золото

      Реальность врывалась в сознание волнами. Сначала назойливые солнечные лучи ударили по закрытым векам, Кавех завозился в постели и отвернулся от окна. Потом обоняния коснулись ароматы мятно-фасолевого супа и чего-то приторно-сладкого. От обилия запахов к горлу начала подкатывать тошнота. И наконец тонкими острыми иглами в мозг начали впиваться слишком громкие звуки с улицы – какой-то главный стражник отчитывал коллег помладше, решив, что ему стоит орать на подчинённых прямо под окнами королевской спальни. Кавех сдавленно застонал и всё же открыл глаза.       Во рту пересохло, голова раскалывалась, а на языке осел тот отвратительный похмельный привкус, от которого до самого вечера не избавиться ни мятными листьями, ни кофе – вообще ничем. С трудом приведя себя в сидячее положение, Кавех осмотрелся. Солнце заливало комнату, подсказывая, что время уже давно перевалило за полдень. Он не помнил, во сколько его вчера сморило, но вряд ли было слишком поздно. От постоянного стресса он так сильно выматывался, что даже после целого бездельно проведённого дня спал часов до девяти утра, а то и дольше. Сегодня же он и вовсе превзошёл сам себя, пробудившись лишь к обеду.       «Какая забота», – Кавех кисло уставился на оставленные аль-Хайтамом воду и пилюли. Самого короля нигде не было видно. Казалось бы, идеальный момент, чтобы попытаться сбежать, но под окном по-прежнему орал начальник караула, а сам Кавех боролся с тошнотой и трясущимися руками удерживал у рта стакан воды. Ему бы внутренности на ковёр не выплюнуть – какой уж тут побег.       – Доброе утро, – раздалось за спиной. Кавех заторможенно обернулся и увидел аль-Хайтама, который, видимо, только что вышел из ванной. – Как самочувствие?       – Просто заткнись, – прикладывая стакан ко лбу, пробурчал Кавех.       – Выпей лекарство – станет легче, – участливо посоветовал король.       Похоже, он пребывал в добром расположении духа. Это одновременно Кавеха и злило, и успокаивало. Значит, он вчера не натворил ничего такого. Не то чтобы он вообще ничего не запомнил, но спросонья память его подводила, поэтому он не мог быть ни в чём уверенным на сто процентов. Однако жизнерадостное лицо аль-Хайтама убеждало в том, что как минимум для Величества вечер прошёл хорошо. «Бесит», – ворчливо подумал Кавех, глядя в довольные бирюзовые глаза. Что ж, план быть с позором выставленным из дворца провалился. Затея была, конечно, так себе, но всё лучше, чем ничего.       Тем не менее, таблетки Кавех принял. Отбросив ставшие привычными подозрения, он запил водой две круглые мятные пилюли – в самом деле, не будет же король его опаивать, когда от него разит потом и перегаром. Да и, если бы хотел, наверняка воспользовался бы Кавехом, пока тот был в пьяной отключке.       Эта мысль вдруг больно кольнула куда-то в затылок. А что, если?.. Кавех бы затряс головой, но опоясывавшая лоб и виски боль не давала. Аль-Хайтам, конечно, выглядел слишком довольным этим утром (и неважно, что уже почти обед – когда Кавех соизволил проснуться, тогда и утро), что могло навести на определённого рода мысли. Но за эти пару недель, что Кавех провёл во дворце, аль-Хайтам действительно не давал даже повода заподозрить себя в том, что он в самом деле мог на это пойти, да и вообще – не похоже было, что короля интересовали плотские утехи с не подающим признаков жизни телом. И всё равно Кавех поёрзал в постели, прислушиваясь к своим ощущениям.       – Я только помог тебе сменить верхнее одеяние. С нижним ты, хоть и не сразу, но справился сам, – аль-Хайтам, как и всегда, угадал ход его мыслей. – Жаль, что ты по-прежнему продолжаешь думать обо мне так.       Кавех решил не отвечать. Головная боль ещё не отступила, и сил на препирательства попросту не было. Кое-как встав с кровати, он, запинаясь, двинулся в сторону стола, на котором – он видел – стоял целый кофейник, наполненный ароматным, горячим, крепким кофе. И Кавех собирался выпить его весь, чтобы уж наверняка наполниться жизненными силами и сомнительной кофеиновой бодростью. Из-за резкой смены положения у него вдруг на мгновение закружилась голова, и его повело в сторону. Стоявший чуть поодаль король отреагировал моментально – словно телепортировавшись, он подхватил Кавеха за поясницу.       – Ты в порядке? – в его голосе явно слышалось беспокойство.       – Нормально всё… просто похмелье, – Кавех скривился, выпутываясь из импровизированных объятий.       Задумавшись, он неожиданно для них обоих буркнул:       – Спасибо.       Первая искренняя благодарность повисла в воздухе неловкостью. Аль-Хайтам, привыкший к язвительности, от удивления смог лишь серьёзно кивнуть; Кавех открыл рот, будто намереваясь сказать что-то ещё, что-то грубое или насмешливое, но не произнёс больше ни звука.       Аль-Хайтам позволил Кавеху пережить своё недомогание, не доставая его расспросами – пока Кавех пил свой кофе, он просматривал заявки, стопку которых забрал из кабинета с утра. Периодически отрываясь от работы, он краем глаза поглядывал на ещё более бледного, чем обычно, юношу. Сам он никогда не напивался так сильно, как Кавех накануне, поэтому слабо представлял, насколько плохо тот себя чувствует, но тёмные синяки под глазами, тремор и приступы головокружения, которые угадывались в том, как Кавех морщился, прикрывая веки и потирая виски, подсказывали, что самочувствие его было далеко от хотя бы сносного. Аль-Хайтам не знал, как ему помочь, поэтому надеялся, что тот сам попросит его об этом.       Осушив целый кофейник и не притронувшись к еде, Кавех уныло поплёлся в ванную. Аль-Хайтам поборол желание предложить ему свою компанию, потому что расценить это можно было в совершенно неправильном ключе. Король лишь переживал, как бы Кавеху не стало плохо там, за дверью, сам же Кавех наверняка отыскал бы в этом скрытый пошлый подтекст. Услышав, как закрылась дверь, он постарался успокоить себя тем, что Кавех – взрослый и вполне здравомыслящий человек, это наверняка далеко не первое в его жизни похмелье, так что он, наверное, знает, как справляться с подобным и не навредить себе. И всё же лёгкое беспокойство в груди аль-Хайтама не отступало до того самого момента, пока Кавех, посвежевший, но всё ещё бледный, не плюхнулся обратно на постель.       – Хайтам, – позвал он, – я хочу на улицу.       На улицу… Не то чтобы аль-Хайтам хотел запереть его в четырёх стенах, но выводить Кавеха за стены дворца казалось… небезопасным. Едва ощутив намёк на свободу, тот мог сорваться с места и попытаться сбежать, и их хрупкий нейтралитет оказался бы разрушенным в тот же миг, потому что его побега аль-Хайтам допустить не мог, а Кавех бы ни за что не смирился с провалом. Тщательно подбирая слова, король постарался предложить альтернативу:       – Не думаю, что в твоём нынешнем состоянии разумно выходить под палящее солнце. Может, я лучше отведу тебя в сад? Там свежо и прохладно, – и поспешил уточнить: – у нас несколько садов, и тот я приказал закрыть.       – Сад, говоришь, – Кавех скептически воззрился на него. – И какие будут гарантии, что там меня не трахнет какая-нибудь бешеная пальма?       – Моё слово – твоя гарантия. Сад для демонстраций у нас один, и в него ты никогда больше не попадёшь. Если это убедит тебя сильнее, то он находится на втором этаже, как и тронный зал – мы проходили мимо недавно. Я предлагаю тебе посетить оранжереи на третьем этаже. Более того, сумерских растений ты там не увидишь. И ничего ползучего и вьющегося тоже.       – Сад для демонстраций, – передразнил Кавех, – звучит омерзительно.       – Согласен, – кивнул аль-Хайтам. – Увы, пока мне не дают возможности упразднить некоторые традиции, так что приходится мириться с тем, что кое-что мне неподвластно.       – Ты же король. Я думал, ты тут главный.       Аль-Хайтам вздохнул:       – Всё далеко не так просто, как тебе кажется, Кавех.       А вот это уже было интересно. По Сумеру разлетались слухи о том, что новый король пустыни не сильно отличался от своих предшественников – тиранил, прибирал всё к рукам и действовал исключительно по своему усмотрению, наплевав на нужды подконтрольных ему территорий. За время, проведённое во дворце, Кавех успел заметить, что сплетни эти были как будто беспочвенными, словно кто-то нарочно распространял их. Даже уделяя больше внимания Кавеху, чем работе, аль-Хайтам не забывал и не забрасывал свои обязанности. Он регулярно проводил встречи, созывал советы, присутствовал на судах, ковырялся в бумажках – в общем, занимался своими обычными королевскими делами, попутно нянчась с Кавехом. В его словах не было и намёка на жестокость нравов. Но отношения правителя со старейшинами вызывали вопросы. Что же не так было с этой пустынной аристократией?       – Так что ты решил? – аль-Хайтам привлёк внимание Кавеха.       Тот задумался. У него не развилась какая-то фобия или что-то вроде того, но растительность он сейчас предпочитал видеть только в приготовленном виде у себя на тарелке. Однако в словах аль-Хайтама был смысл – на солнце ему сейчас точно станет ещё хуже.       – Сад так сад, – ответил он, поднимаясь с кровати. – Но учти: я натравлю эти грёбаные лианы на тебя, если ты вдруг решил меня обмануть.       Кавех потянулся, разминая плечи и шею. Чёрный шёлк его рубашки задрался, открывая аль-Хайтаму вид на плоский живот с маленькой родинкой под пупком. В тот далёкий и единственный раз, когда он видел Кавеха обнажённым, он или находился слишком далеко, чтобы тщательно рассмотреть его тело, или был занят более важными вещами – скрыть от чужих глаз, привести в порядок, отмыть от пыли, спермы и соков лиан. И каждый новый открывавшийся ему сантиметр бледной, нетронутой загаром кожи, аль-Хайтам старался обласкать взглядом, чтобы потом составить в своей голове полноценный образ желанного, но недоступного архитектора, ярким бликом солнца осветившего его жизнь.       – Ну, чего застыл? Идём? – Кавех подошёл к мольберту и выудил с подставки рядом с ним свой альбом.       Аль-Хайтам встряхнул головой, сбрасывая наваждение, подхватил со стола бумаги и первым вышел из комнаты, показывая Кавеху дорогу.       Король не обманул – в инадзумском саду, куда они пришли, действительно не было привычных Кавеху кустов харра или пальм кармафалы. Он узнал клёны и сакуру, но больше его поразили невиданные до этого момента светящиеся цветы и сиреневые кустарники с ярким цветочным запахом. Стайка кристальных бабочек, круживших над ними, была необычного для Сумеру фиолетового цвета. Меж их тонких крылышек словно проскальзывали крошечные всполохи молний. Видимо, при дворце был владелец Электро Глаза Бога, – без подпитки родным элементом эти хрупкие создания просто не могли выжить в регионе Дендро Архонта.       В отличие от сада для демонстраций, этот был закрытым – стеклянные панели ограждали его по сторонам, сверху переходя в затемнённую, но всё ещё прозрачную крышу. Может, того требовали особые условия для чужестранных растений, а может, просто чтобы бабочки не улетали – поймать их было и без того сложной задачей, не говоря уже о том, чтобы куда-то перевозить.       Пока аль-Хайтам устраивался за чайным столиком, загромождая его кипами своих унылых бумаг, с которыми ему предстояло разобраться, Кавех бродил по саду. От журчавшего по центру фонтана исходила приятная свежесть, лёгкий аромат вишнёвых цветов унимал волнение и отголоски головной боли. В целом, оранжерея была лучшим выбором, нежели иссушённый солнцем и засыпанный песком дворцовый двор. По крайней мере, сегодня.       Король с улыбкой взглянул на устроившегося у фонтана Кавеха, который, пока без особого энтузиазма, уже набрасывал что-то в своём альбоме. Возможно, пару часов ему удастся спокойно поработать, пока неуёмный архитектор занят рисованием.       Неуёмный архитектор, жалея, что не потащил сюда мольберт и краски, принялся за черновые чёрно-белые эскизы диковинной инадзумской флоры, не забывая подписывать, какие цветы и листья каким цветом следует потом закрасить. Состояние сегодня у него было совсем неподходящее ни для побега, ни для продумывания его плана, так что он решил по возвращении в покои постараться изобразить увиденное на холсте. Сам виноват – не нужно было так напиваться вчера, не пришлось бы впустую тратить целый день. Но прохладные брызги от фонтана так приятно остужали кожу, а цветы в Инадзуме росли настолько необычные, что он почти перестал жалеть об этой утраченной возможности провести время с настоящей пользой.       Аль-Хайтам молчал, не отрываясь от работы. Кавех разговаривать тоже не стремился. Повисшую в саду тишину нарушали лишь тихие всплески воды, шорох бумаг и шелест листьев. Это было почти… уютно? Кавех вздохнул про себя – непрошенные мысли всё чаще появлялись в его голове, и хоть он каждый раз обещал себе разобраться с этим, так и не давал им ни оформиться во что-то конкретное, ни исчезнуть. Закончив зарисовывать цветы, приглянувшиеся ему больше всего, Кавех перевёл взгляд на аль-Хайтама. Тот нахмурился, читая очередную (наверняка бредовую) заявку, закатил глаза и что-то на ней написал, откладывая в сторону. Видимо, отказ. Ещё вчера Кавех заметил, что одобренные прошения он подписывает, слегка кивая головой самому себе.       Наверное, виной всему было путавшее мысли похмелье, но Кавех залюбовался красивым лицом молодого короля. На людях тот всегда держался холодно и отстранённо, однако, когда думал, что никто его не видит, позволял себе ненадолго снять маску безразличия, освобождая скрытые под ней эмоции. А ещё он не прятал свои чувства от Кавеха, и это… смущало? Казалось странным, что аль-Хайтам так доверялся пришлому чужаку, стирая навязанный людскими пересудами образ жестокого властителя.       И всё же было что-то в его спокойном ровном голосе и равнодушном – если направлен не на Кавеха – взгляде. Совсем не хотелось этого признавать, но аль-Хайтам умудрялся пробудить в Кавехе чувства комфорта и безопасности, которые тот упрямо игнорировал, силясь подпитать начавшие вдруг угасать неприязнь и злость и к королю, и ко всей ситуации в целом. Получалось паршиво. Но мириться с тем, что он почему-то начал менять своё отношение к аль-Хайтаму, Кавех не желал.       Наблюдая за королем, нельзя было не заметить, что он был действительно слишком молод – едва ли старше Кавеха, а то и вовсе на пару лет младше. Кавех не знал, почему тот так рано занял трон, но ему казалось, будто произойти это должно было позже. Как бы аль-Хайтам ни силился показывать себя самым умным, в каких-то вещах ему не хватало опыта. И не только в политических вопросах. Он словно был оторван от большей части простых житейских забот: общение с людьми, хобби, да и в целом – он больше походил на перепрограммированного стража руин, чем на живого человека. Разговаривал сухо, особо не приветствуя пустую болтовню, хотя и демонстрировал иногда сбивающий с ног по сравнению с обычной отстранённостью шквал эмоций. По самую макушку закопался в книжках и будто бы не видел ничего поверх их страниц. Конечно, если рядом не оказывалось Кавеха, но сам Кавех появился тут не так давно. Следившие за каждым его шагом старейшины были больше похожи не на помощников, готовых дать совет своему молодому правителю, а на цепных псов, которые не позволяли ему сделать неверный, по их мнению, шаг. И это было странно. И его становилось почти жаль. «Опять… Идиот, соберись, кого тут жалеть нужно, а? – Кавех дал себе мысленную затрещину. – Правит себе и правит, какое тебе дело, как и почему? Лучше о важном подумай».       О важном не думалось совсем. Думалось только о том, как забавно приподнимает брови пустынный король, уставший читать очередное «Мою плантацию пожрали скарабеи! Ваше Величество, помогите!».       Аль-Хайтам, погружённый в свои дурацкие бумажки, не замечал ни метаний Кавеха, ни чего-либо ещё вокруг. Поэтому закономерно не обратил внимания на то, как невесомая кристальная бабочка, покружив рядом, легко опустилась прямо ему на макушку. Зато это увидел Кавех. И вид серьёзного сосредоточенного правителя пустыни с ярко-фиолетовой бабочкой в волосах настолько его очаровал, что руки сами потянулись к отложенным на пол альбому и карандашам.       Кавех не думал – старался не думать, – пока вдохновенно переносил на бумагу чуть нахмурившиеся брови, прикрытые густой чёлкой, всё ещё спрятанную под воротником шею (Кто ж знал, что у него настолько нежная кожа?) и силуэт широких плеч. Он отказывался признавать, что думает, пока небрежными штрихами заполнял цветом (Выходит почти таким же, как у него…) слегка растрёпанные пряди. И он всё же совсем немного задумался, добавляя густоты в нарисованные ресницы. Кристальная бабочка, чёрно-белая, но такая же эфемерная, как в жизни, увенчала голову на портрете, и только после этого Кавех сокрушённо прошептал: «Вот Бездна…».       Он уставился на рисунок. Карандашный аль-Хайтам не глядел на него в ответ – его взгляд был опущен. Аль-Хайтам реальный так смотрел на бумаги, лежавшие перед ним. Первым порывом Кавеха было изорвать портрет на мелкие кусочки, чтобы никто – ни он сам, ни Грёбаное Величество, – вообще никто никогда его не увидел. Вместо этого Кавех лишь вырвал лист из альбома и убрал его поближе к концу, где было ещё много пустых страниц.       Заслышав резкий треск бумаги, аль-Хайтам поднял голову:       – Кавех? Всё в порядке?       От его неосторожного движения бабочка взмахнула крыльями и улетела обратно к цветам, так и оставшись незамеченной королём.       – Да… Да, всё хорошо, – Кавех нервно вскочил с места, прижимая к груди альбом. – С чего ты взял, что что-то не так?       Съязвить не получилось – голос сорвался на высокую ноту, и заданный вопрос прозвучал скорее наигранно, чем ехидно. Чтобы не дать аль-Хайтаму обратить на это внимание, Кавех порывисто приблизился к нему и плюхнулся рядом на обитую тканью скамью.       – Что тут у тебя?       Неожиданно для Кавеха аль-Хайтам смутился. Пока архитектор предавался (или не предавался) разного рода мыслям, король успел закончить с рассмотрением прошений и взялся за свой собственный проект, на который уже несколько месяцев пытался получить одобрение от Совета Старейшин. На столе Кавех увидел крайне неумелые чертежи какого-то здания, листы с пометками, планами и сметой.       – Что это за курятник? – бесцеремонно спросил Кавех, радуясь, что может отвлечься от собственных тяжёлых дум.       – Это… – аль-Хайтам прочистил горло. – Это не курятник. Это школа.       «Он что, покраснел? Очаровательно…» – подумал Кавех, глядя на залившиеся едва заметным румянцем щёки сконфуженного короля. И тут же снова отвесил себе мысленную оплеуху. Вслух же произнёс:       – Школа? Это? Архонты, это не школа, это кошмарный сон проектировщика.       – Я больше по части планирования, а не проектирования, знаешь ли, – уязвлённо огрызнулся аль-Хайтам. – Архитектуре меня не обучали.       «Ого, он и так может?» – Кавех пришёл в восторг. Идеальное Величество чего-то не умеет – потрясающе! Ещё и хамит, ну и ну! Пустынный король своей неоднозначностью удивлял его всё больше и больше.       – Линейка есть? Нет? Ну и ладно. Подвинься, – не вполне понимая, что и зачем он делает, Кавех нашарил на столе чистый лист и пихнул аль-Хайтама локтем в бок, вынуждая освободить место.       На свои чертежи аль-Хайтам потратил несколько дней, постоянно сверяясь со схемами зданий, увиденными в каких-то старых книжках, подсчитывая стоимость материалов и пытаясь понять, сколько пространства понадобится стайке неугомонных детей. Кавех же за полчаса, периодически задавая уточняющие вопросы, набросал ему идеальный план потенциальной школы с двумя классами, небольшой библиотекой и игровой площадкой снаружи. Уточнив бюджет, рядом составил смету, нашёл, на чём можно сэкономить, а что, напротив, лучше взять подороже. Аль-Хайтам едва не открыл в изумлении рот – от столь неэтичного жеста его удержали только вышколенные манеры. Он и не мечтал увидеть Кавеха за работой, но то, с каким энтузиазмом тот изображал на бумаге его проект, восхитило. Рассказывая вчера о своих злоключениях, он назвал себя «одним из лучших выпускников Кшахревара», и сейчас аль-Хайтам убедился, что это было чистейшей правдой.       Кавех же, едва закончив, словно опомнился и шлёпнул себя ладонью по лбу. Что он творит? Сначала портреты рисует, а теперь помогает Королю Пустынных Засранцев школы проектировать? Ему захотелось встать и пойти топиться в фонтане. А дальше что будет? Вальяжно раскинется на постели и позовёт короля насладиться своим трофеем?       Аль-Хайтам молча наблюдал за очередной сменой эмоций у запутавшегося в себе Кавеха. Он совсем не ожидал, что тот так рьяно и внезапно предложит свою помощь – точнее, просто возьмёт и сделает половину работы за него. И всё же, хоть его поступок и был необъяснимым и неожиданным, аль-Хайтам был Кавеху благодарен. С таким проектом старейшинам будет сложнее отказать, когда он в следующий раз вынесет этот вопрос на обсуждение.       Поборов желание уничтожить чертежи, Кавех вдруг смиренно вздохнул. Он действительно был чертовски хорошим архитектором и по-настоящему горел своим делом. Не потраченный на работу над проектами день он считал бесцельно прожитым, а за время, проведённое во дворце, таких дней скопилось немало. И сейчас, вновь окунувшись в свою стихию, он даже почувствовал воодушевление. Но стоило лишь закончить, провести последнюю линию на чертеже, как оно испарилось, сменившись горечью. И что дальше? Теперь аль-Хайтам заставит его перестроить всю пустыню? Кавех уже пожалел, что вообще сунул нос в королевские дела. Ну и соорудили бы для мелких оборванцев курятник, ему-то какое дело? Он вообще собирается свалить отсюда при первой же возможности.        И всё же чертёж вышел отличным – ну, разумеется, каким ещё он мог быть, если его сотворил Кавех? И было бы жалко, если бы такой проект так и остался карандашным рисунком на бумаге. «В самом деле, это же для детей. Может, так они вырастут лучшими людьми, чем их взрослые?» – подумал он, окидывая взглядом испещрённые линиями и буквами листы. Кавех снова вздохнул. Навязанная Академией неприязнь к пустынникам не то чтобы была необоснованной, но никто не заслуживал жалкого прозябания в необразованности и безграмотности. Быть может, и правда, если дети получат хотя бы начальное образование, они начнут стремиться к другой жизни, не наполненной грабежами и драками? В это хотелось верить, особенно видя перед глазами благовоспитанного и начитанного пустынного короля. Вдруг такой пример и впрямь положительно скажется на его подданных?       Оставив несколько пометок на полях, он повернулся к аль-Хайтаму и столкнулся с его восхищённым взглядом. Эмоции в бирюзовых глазах выдавали лишь расширившиеся янтарные зрачки, но Кавех почти безошибочно научился угадывать королевское настроение. Неловко улыбнувшись, он выпалил: «Я закончил!», – и, не давая аль-Хайтаму заговорить, схватил со стола стопку заявок, тут же отвлекая внимание от своих чертежей.       – Что за писанина? – он принялся небрежно перелистывать листы с отклонёнными, как успел заметить, прошениями.       – Не думаю, что тебе это будет интересно, – аль-Хайтам попытался забрать бумаги у него из рук, но Кавех увернулся. – И я на них уже ответил.       – Да ладно тебе! – Кавех вытащил одну заявку, – Ты что, отказал кузнецу в просьбе изловить хорьков-барахольщиков? Они же воруют у него руду!       Препираясь, они не заметили, как дверь, ведущая в сад, приоткрылась и в неё проскользнул один из старейшин в сопровождении мальчишки-прислужника. Он устроился за пышными кустами инадзумской сирени и с недовольством воззрился на развернувшуюся перед ним картину.       – Так дело не пойдёт… – покачал головой старейшина. Достав из кармана листок бумаги и карандаш, он быстро что-то записал, сложил и передал слуге. – Отнеси это Совету. Сейчас же.       Мальчишка спрятал послание в складках одежды и так же незаметно, как они вошли, исчез за дверью.       – С повелителем потребуется вновь провести беседу, – задумчиво пробормотал старейшина, глядя на то, как нахальный наложник копается в бумагах и отпускает комментарии на каждое прошение, а король со счастливым блеском в глазах ему это позволяет. Все предыдущие правители обращались с невольниками соответственно их статусу, юный владыка же определённо забывался в своём излишне трепетном отношении к этому наглецу.       – Не желаешь ли поужинать здесь, Кавех? – когда стопка в руках архитектора закончилась, поинтересовался аль-Хайтам. – Ты пропустил и завтрак, и обед, наверняка уже проголодался.       – Только если к ужину подадут вина, – отбросив скромность, потребовал Кавех. – Не смотри на меня так! Сегодня только бокал. Ну, может, два.       Прежде чем король подозвал стоявшего в дальнем конце оранжереи слугу, старейшина поспешил улизнуть. Увиденное ему совершенно не понравилось, и он намеревался в красках рассказать Совету о том, чему стал свидетелем.       Ошалевший от столь внезапного пристального внимания Кавеха, обычно наблюдательный аль-Хайтам не замечал ничего вокруг, кроме лукаво прищуренных алых глаз напротив. Их обладатель решил отпустить свои тревоги на остаток этого дня и попытаться провести его, не задумываясь ни о своём статусе, ни о своих планах. Ко всему этому он вернётся завтра, а сейчас – почему бы не поддразнить Его Непутёвое Величество ехидными комментариями по поводу спроектированного им сарая?       Приоткрывшаяся дверь вновь осталась незамеченной, и даже лёгкий щелчок, с которым она закрылась, не долетел до слуха увлёкшихся друг другом молодых людей.