На дне терпения оседает золото

      Заново добиваться расположения Кавеха оказалось гораздо сложнее, чем в первый раз. Он замкнулся в себе, отказывался от еды – только литрами пил кофе, изредка таская фрукты из вазы, – почти не разговаривал, перестал рисовать. Не дописанная в тот злополучный день картина с инадзумскими цветами оказалась безнадёжно испорченной – опрокидывая в порыве ярости мольберт, Кавех меньше всего думал о её сохранности, и в итоге от удара смазались влажные краски, холст зиял проткнутой чем-то дырой.       Аль-Хайтам, не зная, как восстановить то хрупкое перемирие, что установилось между ним и Кавехом за несколько недель и оказалось разрушенным в один миг, обратился за помощью к жрицам. Обескураженные женщины на путаные вопросы своего короля ответили, что лучшим извинением станут подарки. Служительницы поведали аль-Хайтаму, что их мужья именно так заглаживали перед ними свою вину. Аль-Хайтам серьёзно кивал на каждый совет, а после пообещал всем щедрую прибавку к жалованью в обмен на молчание. Набожные жрицы были едва ли не единственными, кто не разносил по дворцу слухи, но мора всегда была лучшей гарантией того, что тайны короля не станут достоянием общественности.       Кавех напрочь игнорировал резные заколки для волос, кисти и краски, дорогие эфирные масла и новые одежды. Через раз принимая ванну, он облачался в привычные ему тёмные одеяния, не обращая внимания на новые ярко-красные туники, белые рубашки и лазурные накидки, от которых едва ли не начали ломиться шкафы в королевской гардеробной. Слуги каждый день забирали со стола полные деликатесов тарелки, на которые Кавех даже не смотрел, и сами потом наслаждались редкими даже по меркам дворцовой кухни блюдами.       Аль-Хайтам не отчаивался и каждый день оставлял перед Кавехом новый подарок, который тот окидывал равнодушным взглядом. Но привлечь его интерес король смог лишь банальными шоколадными конфетами, целую коробку которых Кавех в итоге опустошил за вечер и пробурчал «ещё», откинув пустую упаковку в сторону. К фруктам и кофе добавился шоколад, и это хотя бы дало понять, что голодной смертью Кавех умирать не планировал.       Наутро после его неудачной попытки побега не выспавшемуся, находившемуся в крайне разбитом состоянии аль-Хайтаму пришлось пережить ещё и до отвращения неприятный разговор со старейшинами. Вездесущие старики узнали об инциденте и добрых полчаса отчитывали короля и за невнимательность, и за доверчивость, и за неподобающее поведение с человеком, который попал во дворец в качестве королевской подстилки, а не супруга, что в итоге и привело к тому, что наглец осмелился сбежать. «Вы понимаете, как выглядите теперь в глазах своих слуг, повелитель? – без умолку твердили они. – Даже кухарки насмехаются над вами». Пребывавший в и без того растрёпанных чувствах аль-Хайтам разразился столь яростной бранью, какой ещё никогда ранее не слышали от обычно сдержанного молодого правителя. Пригрозив сослать Совет Старейшин в Хадж-нисут замаливать грехи перед Алым Королём, аль-Хайтам гневно удалился, оставив своих советников гадать, позволит ли владыка взять в это принудительное паломничество слуг, если всё же приведёт угрозы в исполнение. Не желая ещё больше гневить своего повелителя, старейшины на какое-то время решили оставить его в покое и не мешать разбираться со своим сорвавшимся с цепи наложником.       Кроме всего прочего, Кавех категорически отказывался спать в одной постели с королём. Он до последнего старался держать глаза открытыми, словно боялся засыпать рядом с аль-Хайтамом, и не покидал облюбованное кресло у окна. Аль-Хайтам несколько раз пытался уговорить его лечь, но оставил эти попытки после того, как в него полетел прицельно брошенный (к счастью, пустой) кофейник. Стража, присматривавшая за Кавехом в часы, когда аль-Хайтам был занят делами, доложила королю, что тот в его отсутствие всё же забывался неспокойным сном в кровати, но подскакивал и устраивался в кресле за считанные минуты до его возвращения. Такая информация, конечно, не могла унять беспокойство аль-Хайтама, однако на какое-то время ему было достаточно и этого.       Но в очередной раз, когда Кавех, скрючившись в кресле, заснул, аль-Хайтам не сдержался и осторожно, боясь разбудить, перенёс его в постель и укрыл пледом. Затёкшие мышцы, коснувшись мягкой перины, расслабились, и Кавех как будто даже улыбнулся сквозь сон, но всё равно с утра разразился потоком ругани и оскорблений, требуя никогда больше к нему не притрагиваться, если аль-Хайтам не желает лишиться той части своего тела, о которой в приличном обществе не говорят, но которую Кавех крайне экспрессивно обозвал «вонючим хером».       Тем же вечером аль-Хайтам обнаружил на кровати кучу изорванных в лоскуты шелков, ещё с утра бывших новыми одеждами, которые пошили для Кавеха. Оставив без комментариев бесчинства своего непокорного избранника, аль-Хайтам распорядился прибраться и принести к ужину побольше шоколада. Мелькнула мысль задобрить Кавеха вином, но король сразу же её отбросил – памятуя о том, каким тот был в пьяном состоянии до случившегося, он решил не рисковать. И всё же Кавех после этого стал снова проводить ночи в постели, правда, выстроил целую стену из подушек, обозначив «свою» территорию и запретив аль-Хайтаму пересекать эту импровизированную границу.       Кавех, глядя на мучительные попытки аль-Хайтама вновь завоевать его внимание и доверие, злорадно наслаждался тем, что плохо не ему одному. Однако сам он и вовсе был на грани отчаяния. Он вдруг понял, что даже если придумает новый план, то не сможет покинуть дворец, а уж тем более – пересечь пустыню. Наивно было надеяться на успех, но желание выбраться, спастись из этого пока ещё не рабства, но уже плена затмило собой здравый смысл. Однако ещё больнее Кавеху было осознавать, что вряд ли его кто-то искал. И в Академии, и просто среди знакомых было известно, что он в компании Альками отправился в пустыню. Одни Архонты знают, что мог наплести Альками о его исчезновении, но Кавех не сомневался – ему поверят. Потому что этот лживый ублюдок совсем не был похож на того, кто может из зависти подстроить похищение. Пустыня была полна опасностей, отец Кавеха погиб среди песков, и Альками вполне мог сочинить трагичную историю кончины своего сокурсника. Или же вовсе выдумать легенду, что зазнавшийся порывистый Кавех вдруг резко отправился куда-нибудь в Лиюэ, наплевав на судьбу детишек из пустынной деревушки.       И без того пребывая в подавленном состоянии, Кавех этими размышлениями лишь сильнее себя накручивал. И если раньше он много думал о том, как сбежит, вернётся домой и забудет все ужасы, с которыми столкнулся, то теперь он не видел никакого смысла в том, чтобы даже просто просыпаться по утрам. И – снова – в ужасе ждал момента, когда у аль-Хайтама закончится терпение.       Жалкие подачки, которыми тот пытался его подкупить, не вызывали ничего, кроме апатичного раздражения. Устав от навязчивого внимания, Кавех даже подумал, а не ублажить ли ему Его Надоедливое Величество? Может, получив то, чего он так жаждет, аль-Хайтам оставит наконец Кавеха в покое, потеряет к нему интерес и отошлёт из дворца?..       Но всерьёз раздумывать над этим Кавех не стал. Эта крамольная мысль возникла скорее от безысходности и никак не тянула на реальный план действий, да и пустынный король, вероятно, наоборот, сошёл бы с ума от счастья, если бы Кавех проявил к нему внимание. В какой-то момент Кавех в принципе отказался от фантазий о своём чудесном спасении, потому что вдруг понял: он всё это заслужил. Как будто Судьба наконец нашла идеальный способ наказать его за все те беды, которые он принёс своим близким. Кавех давно убедил себя в том, что он не достоин счастья, подпитывая захлестнувшее его ещё в детстве чувство вины за смерть отца и страдания матери. Он был глубоко убеждён в том, что каждая его неудача являлась карой за однажды неправильно сделанный выбор. Придя к этому выводу, Кавех решил, что ему не остаётся ничего, кроме как смириться с тем, во что превратилась его жизнь.       Он даже старался искать какие-то плюсы в своём положении: есть крыша над головой, ради еды не приходится работать и иметь дело с раздражающими дотошными заказчиками, жизни его ничто не угрожает, а в лице аль-Хайтама даже можно найти вполне сносную компанию, чтобы провести вечер. Могло быть и хуже. Его могли убить, над ним могли издеваться каждый день, да и сам король вполне мог принудить его к близости – ведь Кавеха сюда привели именно за этим. А заключение… что ж, это ведь не слишком большая цена за безопасное и лишённое обыденных житейских проблем существование, верно? И к остальному, наверное, можно привыкнуть.       Проснувшись однажды утром, Кавех осознал, что устал взращивать в себе обиду на весь мир. И раз ему придётся провести остаток жизни (или, по крайней мере, какую-то её часть) в качестве любимой певчей птички пустынного короля, пожалуй, стоит всё же извлечь из своего положения как можно больше выгоды. Растолкав призванные сберечь его честь подушки, он вылез из кровати и, всё ещё пребывая в полусонном состоянии, поплёлся за неизменной утренней порцией кофеина.       – Доброе утро, Кавех, – уже привычно не ожидая ответа, поздоровался аль-Хайтам, отрываясь от какого-то очередного безумно важного послания.       – Утро, – буркнул Кавех.       Аль-Хайтам вскинул брови. Он надеялся, что однажды лёд в душе Кавеха начнёт таять, но никак не мог предугадать, когда это случится. И случится ли вообще. После той злополучной ночи Кавех произнёс едва ли десяток фраз, и все они были или угрозами, или оскорблениями.       Тем утром Кавех больше ничего не сказал, уткнувшись в чашку кофе, и аль-Хайтам, вновь оставив его со стражей, удалился на тренировку. Уроки фехтования помогали выплеснуть накопившееся напряжение, и было что-то ироничное в том, что с появлением наложника молодой король вдруг стал куда усерднее оттачивать своё мастерство владения мечом.       Кавех, забросивший рисование, решил вернуться к не дочитанной когда-то книжке, и, погрузившись в историю принцессы павшего народа (одним Архонтам известно, как попавшую в пустынную библиотеку), не заметил, как пролетело время. От чтения его отвлекла хлопнувшая дверь. Кавех поднял глаза и увидел растрёпанного, взмокшего короля, зажимавшего куском ткани очевидно глубокий порез, если судить по тому, насколько сильно кровь струилась по его руке. Ещё одна, небольшая, царапина ярко-красной линией пересекала его щёку.       – Что… – откладывая книгу, начал Кавех.       – Ерунда, – аль-Хайтам отмахнулся, скрываясь за ширмой. – Пропустил пару выпадов. Не впервой.       Не вполне осознавая, что делает, Кавех проследовал за королём. Тот отправился в ванную, намереваясь промыть и забинтовать рану. От самой двери в покои за ним тянулась дорожка из ярко-красных капель. Когда Кавех вошёл в купальню, аль-Хайтам уже стоял у таза с водой и неуклюже промакивал порез левой рукой.       – Дай сюда, – Кавех выхватил у него из рук бинт и принялся сам осторожно обтирать кровь вокруг раны.       Аль-Хайтам, никак не ожидавший от Кавеха такого, растерялся и позволил усадить себя на табурет. Прикосновения Кавеха к горевшей, пульсировавшей руке дарили прохладу, а его спонтанная забота, напротив, наполняла сердце теплом. Сперва он был раздосадован тем, как глупо пропустил удар от своего оппонента, но сейчас был этому даже рад. Губы пустынного короля растянулись в слабой улыбке, но хлопотавший над ним Кавех этого не заметил.       – Тебе бы к лекарю. Кровь не останавливается, – озабоченно протянул он, перетягивая пострадавшую руку бинтами.       – Не думаю, что там что-то серьёзное.       – Ты, видимо, вообще не думаешь, – Кавех привычно огрызнулся и выкрикнул: – стража!       – Кавех, не нужно, зачем беспокоить целителей… – попытался отговориться аль-Хайтам.       – Затем, идиот, что ты сейчас истечёшь кровью, а меня потом на ужин тиграм-ришболандам отправят, потому что подумают, что я тебя и порезал, спасибо, такого счастья мне не надо, – на одном дыхании раздражённо протараторил Кавех. – У тебя уже бинты промокли насквозь, а я только что их наложил.       Влетевшие в ванную стражники, держа наготове мечи, замерли в дверях и ошарашенно уставились на своего короля.       – Мой повелитель, что… – начал было один из них, но Кавех резко его перебил:       – Целителя позовите. И для протокола: это не я его так, Хайтам, скажи им, а то они меня сейчас на рагу покромсают. Да убери ты от меня свою штуку! В приятеля своего потыкай!       Остановив их препирательства, аль-Хайтам со вздохом объяснил своей охране ситуацию и продублировал просьбу (приказ) Кавеха привести лекаря. Беспокойство Кавеха как будто уменьшало боль в повреждённой руке, а ещё дарило надежду на то, что, может, для них двоих ещё не всё потеряно, раз его противоречивый избранник столь бурно реагирует на такой пустяк.       Поспешно появившийся в королевских покоях целитель, едва завидев расползшееся по бинтам кровавое пятно, начал строго отчитывать аль-Хайтама за столь бездумное пренебрежение собственным здоровьем. Пустынный король закатывал глаза и шипел сквозь зубы, пока ему повторно обрабатывали и зашивали глубокий порез, вызванные слуги суетливо оттирали кровь с пола, а Кавех эту самую кровь отчаянно пытался отмыть с собственных ладоней. Подскочивший адреналин не позволил ему удариться в панику, но сейчас его начала бить нервная дрожь. Свою неоднозначную реакцию он списал на то, что не так уж часто видел истекавших кровью людей, и в упор не обращал внимания на облегчение, которое испытал, услышав слова целителя о том, что жизни пустынного правителя ничего не угрожает.       Хотя лекарь наказал аль-Хайтаму пару дней соблюдать постельный режим, едва покои опустели, тот выбрался из кровати и расположился в кресле. Сидевший напротив Кавех делал вид, что его случившееся никак не волновало, и он вообще читает, и нет ему никакого дела до каких-то там раненых королей.       – Кавех, всё в порядке? – взглянув на него, с усмешкой спросил аль-Хайтам.       – В полном. Не видишь, я занят? – буркнул Кавех, не отрываясь от книги.       – Кавех, ты держишь её вверх ногами.       Разоблачённый Кавех захлопнул предательски перевёрнутую книжку. Стадия отрицания была в самом своём разгаре, и он не позволял себе даже допустить мысли о том, что мог действительно волноваться об этом непутёвом Величестве. «Много чести, ага, – лихорадочно думал он, – у него целый дворец подхалимов, пусть сами за него и переживают. Мне-то что?».       Несмотря на ощутимую слабость, аль-Хайтам упорно поддерживал себя в вертикальном положении. Он не видел Кавеха в добром расположении духа с того самого – рокового – вечера и хотел сполна урвать каждую крупицу его внимания. Уличённый в притворном равнодушии Кавех отчаянно пытался скрыть от пустынного короля своё смущение, но заалевшие кончики его ушей от аль-Хайтама не укрылись. Тот факт, что Кавеху было не всё равно, вызывал у него лёгкое чувство эйфории.       В конце концов Кавех не смог сдержать нервно брошенного на аль-Хайтама взгляда. Тот был бледнее обычного, чуть заторможенный от лекарств, которыми его напичкал целитель. Кавех невольно задумался о том, как мог закончиться этот вечер, если бы он не развёл такую панику.       – Эй, – неловко позвал он, – ты как вообще?       – Нормально, – с нарочитой уверенностью откликнулся аль-Хайтам. – Бывали ранения и серьёзней. Но спасибо за заботу, Кавех.       Кавех отвёл взгляд и что-то пробормотал себе под нос. Аль-Хайтам слабо ухмыльнулся – даже сейчас гордый архитектор пытался всем своим видом показать полнейшую незаинтересованность, хотя его переживания явно просматривались в брошенных украдкой взглядах и особенно – в как будто между делом заданном вопросе.       – Целитель велел тебе лежать в постели, – проворчал Кавех, всё ещё тщетно пытаясь скрыть за раздражением своё беспокойство.       – Сидеть здесь с тобой приятнее, чем лежать там одному, – аль-Хайтам улыбнулся. – Может, составишь мне компанию?       – А сказку на ночь тебе не почитать? – Кавех кинул в него шоколадной конфетой. Король ловко поймал её здоровой рукой. – Придурок.       Аль-Хайтаму подумалось, что этот их разговор чем-то похож на те беседы, которые были в самом начале, когда Кавех только начинал привыкать к жизни во дворце. То же ехидство, за которым пряталось любопытство, те же попытки скрыть свои истинные чувства за грубостью и заносчивостью. Только теперь Кавех смотрел на него как-то иначе – без страха и отвращения.       Подтрунивать над Кавехом было весело, но потеря крови и целебные снадобья делали своё дело, и пустынный король чувствовал, как с каждой минутой ему всё сильнее хочется спать. Ещё и тренировка в этот раз вымотала его куда больше, чем бывало раньше – в попытках избавиться от гнетущих мыслей аль-Хайтам доводил себя практически до изнеможения, кромсая тренировочные манекены, отбивая удары сразу трёх противников и оттачивая одни и те же выпады снова и снова. Посидев ещё какое-то время, аль-Хайтам всё-таки решил прилечь. Тяжело поднявшись, он медленно двинулся в сторону кровати.       – Тебе помочь? – с показным безразличием поинтересовался Кавех.       – Спасибо, не нужно, – игнорируя неприятную слабость, аль-Хайтам отказался от помощи. Он не смертельно болен, в конце концов. Конечно, ему хотелось ощутить прикосновения Кавеха, но гордость не позволила поддаться искушению.       Кавех пристально следил за королём, почти смирившись с нахлынувшей тревогой за него. Несмотря на собственные попытки покушения (после которых, казалось, прошло уже так много времени), он понял, что сейчас совсем не желает Его Придурковатому Величеству смерти. Он по-настоящему испугался сегодня, когда понял, что сам кровотечение остановить не сможет. Но признаваться в своём неравнодушии Кавех не хотел, пусть и выдавал себя с головой всеми своими действиями.       Аль-Хайтам без приключений добрался до кровати и, стараясь не тревожить пострадавшую руку, неловко завозился, укладываясь удобнее. Кавех удержал себя от того, чтобы подскочить и помочь ему накинуть на себя покрывало – хватит с покалеченного Величества и того, что Кавех уже сказал и сделал сегодня. Хорошего понемногу.       – Кавех? – наконец устроившись, окликнул Кавеха аль-Хайтам. – Могу я попросить тебя подать мне книгу?       – Мог бы и сам по пути захватить, – фыркнул Кавех, но всё же встал и подошёл к стеллажу. – Какую?       – «Актуальные проблемы социально-экономического развития Лиюэ», на третьей снизу полке.       – Отличный выбор для чтения перед сном, ага, – Кавех отыскал нужный том и протянул аль-Хайтаму.       – Спасибо, Кавех, – тот благодарно улыбнулся.       Забирая книгу, аль-Хайтам поймал Кавеха за руку, не давая ему сразу сбежать на другой конец комнаты. Кавех застыл и беспомощно уставился на сжавшие его запястье пальцы, отстранённо отмечая про себя, насколько холодными они были.       – Не останешься со мной? – спросил аль-Хайтам.       Возможно, он форсировал события и ему следовало бы сбавить обороты и дать Кавеху возможность самому устанавливать границы, но внимание, которым тот его сегодня одарил, словно отключило в голове аль-Хайтама способность мыслить рационально, передав бразды правления той его части, которой не были чужды чувства и эмоции.       – И будем мы как одна из тех старых женатых парочек, что лежат на кровати и читают каждый свою книжку, периодически отвлекаясь на обнимашки? – Кавех выгнул бровь.       Аль-Хайтам разочарованно вздохнул. Кавех, воспользовавшись его замешательством, освободился из хватки и вернулся в своё кресло, убеждая себя, что это не трусливый побег, а стратегическое отступление. Может, ему и не следовало так откровенно язвить, но собственные переживания для него сейчас были важнее прихотей внепланово захворавшего короля. Кавех даже на мгновение задумался, не подставился ли аль-Хайтам под удар специально, чтобы вывести его на какие-то эмоции, но отмёл эту мысль. Даже он сам не мог предугадать свою реакцию – что уж говорить об аль-Хайтаме.       Аль-Хайтам же, ещё ощущая фантомное тепло мягкой – уже без рубцов от верёвок – кожи Кавеха, решил, что потрясений для них обоих на сегодня достаточно, и уткнулся в книгу. Анализировать произошедшее за этот день не было сил, а дальнейшие попытки разговорить Кавеха грозили обернуться очередной громкой сценой – тот явно был уже на пределе собственной выдержки. Затуманенное лекарством сознание отказывалось обрабатывать информацию, и, прочитав едва ли пару страниц, аль-Хайтам провалился в сон.       Кавех, точно так же пытавшийся забыться за чтением, взглянул на короля и увидел, что тот заснул, всё ещё сжимая книгу в здоровой руке.       – Вот болван, – он беззлобно покачал головой и встал, чтобы выудить дурацкое «Социально-экономическое развитие» из его пальцев.       За суматохой и словесными перепалками Кавех не заметил, как на пустыню опустился поздний вечер. Ему тоже стоило бы отойти ко сну, и он нехотя лёг в постель. Глядя на бледного аль-Хайтама, он вдруг решил, что сегодня вполне может обойтись и без своего подушечного заграждения, оберегавшего его сон в предыдущие ночи. Устроившись на спине, Кавех уставился в расписной потолок. Опостылевшие фрески, которые он при желании уже мог нарисовать по памяти, не помогали отвлечься от мыслей, как, собственно, не помогала забыться и нелепая инадзумская сказка.       Не нужно было быть гениальным художником, чтобы увидеть, как чертовски хорош собой пустынный король. Если бы он был старым, уродливым и безмозглым, Кавех легко испытывал бы к нему отвращение. Но аль-Хайтам оказался грёбаным произведением искусства, да ещё и с мозгами, и, остыв после первых потрясений, Кавех просто не мог не реагировать на красивое лицо, мускулистые руки и чёртовы кубики пресса. Если бы они познакомились в других обстоятельствах, Кавех бы сам попытался затащить его в постель. Глубокий спокойный голос аль-Хайтама практически гипнотизировал, заставляя улавливать каждое произнесённое слово; пытливый ум давал простор для интересных бесед, и Кавех соврал бы, если бы сказал, что не получал удовольствия от тех споров, которые порой разгорались между ним и назойливым Величеством. А взгляды аль-Хайтама на текущую ситуацию и во всём Сумеру в целом, и в подконтрольных ему территориях в частности, давали понять, что правитель пустыни не был главным злодеем в этой истории. Хоть аль-Хайтам не говорил ему этого напрямую, но Кавех и сам догадывался, что почти всем здесь заправлял жадный до власти и моры Совет Старейшин, и почему-то эти старикашки обладали сильным влиянием на своего короля. Политические интриги Кавеха никогда особо не волновали, но эта ситуация вынуждала задуматься о порядках, царивших в пустынном дворце.       За чередой разрозненных размышлений Кавех вдруг пришёл к мысли, что даже так – будучи пленённым королевским наложником – с аль-Хайтамом ему было… комфортно. Ни с одним из своих бывших партнёров Кавех не ощущал ничего подобного. Аль-Хайтам прислушивался к нему и его желаниям (когда дело, конечно, не касалось требований Кавеха отпустить его), разговаривал с ним на равных и ни к чему его не принуждал. Всё портила только эта проклятая пустынная традиция…       Проворочавшись несколько часов, Кавех так и не смог заснуть. Стараясь не разбудить аль-Хайтама, он встал и подошёл к окну. В пустыне луна и звёзды словно сияли ярче, чем в тропиках. Кавех несколько минут понаблюдал за лениво патрулировавшими внутренний двор стражниками. Те, заметив движение в окне королевских покоев, замерли и предупреждающе подняли копья. Кавех насмешливо помахал им рукой и показал язык.       Следуя неясному порыву, Кавех вдруг кинулся к мольберту. Он не рисовал уже почти неделю, и сейчас ему вдруг нестерпимо захотелось взять в руки карандаши или кисти. Нашарив в полумраке всё необходимое, он вернулся к окну и устроился на подоконнике. Караульные, не желая тревожить сон своего повелителя, молча наблюдали за действиями своевольного наложника. Не было похоже, что Кавех вновь собирается бежать, но, тихо обсудив ситуацию, стражники пришли к выводу, что лучше будет понаблюдать за ним.       Кавех проигнорировал замерших под окном караульных и раскрыл альбом. Несмотря на общее уныние пустыни, некоторые её пейзажи всё же могли пробудить вдохновение. Где-то на горизонте просматривались полыхавшие ярким оранжевым светом зыбучие пески гробницы царя Дешрета, подсвечивая тёмное небо. Стараясь не сильно греметь карандашами, Кавех принялся увлечённо переносить на бумагу последнее пристанище Алого Короля. Стражники недоумённо переглядывались, глядя на сумасбродного избранника своего повелителя. О его взбалмошности, конечно, по дворцу уже ходили легенды, но он умудрялся удивлять каждой своей новой выходкой. Не зная, что им делать в такой ситуации, растерянные охранники просто продолжили наблюдать – Кавех не делал ничего, что могло угрожать ему самому или Его Величеству, и, если он просто хочет рисовать, пусть рисует. Получить выговор от короля или очередную истерику от его психованного фаворита совершенно не хотелось.       Кавех воодушевлённо штриховал разноцветное небо, стараясь передать всё буйство красок, окружавшее древнюю пирамиду. Света луны не хватало, чтобы в деталях рассмотреть получавшийся рисунок, но он надеялся днём исправить все недочёты своей полуночной работы и не обращал внимания на мелкие огрехи, которые сейчас допускал. Надоедливая стража начала в полголоса переговариваться, и Кавех, заметив, что аль-Хайтам завозился в постели, раздражённо на них шикнул. Те ошарашенно застыли, возмущённые такой наглостью, но Кавех лишь мотнул головой в сторону спальни, намекая на спавшего короля. Отойдя на несколько шагов и понизив голос, стражники продолжили шептаться.       – Странный он какой-то, – пробормотал один из них.       – Пока вниз не прыгает, пусть сидит, – пожал плечами второй. – Повелитель в недобром здравии, лучше бы нам его не тревожить.       – А что с ним?       – Говорят, он сегодня на тренировке пропустил удар от Мардана, так этот лекаря потребовал, суеты навёл. В общем, рана серьёзная оказалась.       – И всё равно странный. То придушить повелителя пытается, то сбежать. А то вот…       – Ты слухов-то не распускай, а то сошлют куда-нибудь. Слыхал, что с сыном одного из старейшин случилось? А где мы, и где старейшины.       Караульные замолкли, продолжая пристально следить за Кавехом. Тот уже заканчивал картину, добавляя чуть больше цвета в самые яркие места. Вытесненные внезапным порывом вдохновения тревожные мысли отступили, выпустив сознание Кавеха из своей хватки, и он сам не заметил, как начал зевать. Глубокая ночь перетекла в раннее-раннее утро, подкрашивая небо на горизонте розовым. Буквально на пару секунд остановившись, чтобы взглянуть на гробницу ещё раз, Кавех устало откинул голову на откос. Мелькнула мысль о том, что ему бы стоило перебраться в кровать и отдать себя во власть сну, но Кавех от неё отмахнулся, решив, что посидит ещё минуту, чтобы передохнуть. Однако усталость одолела его раньше, чем он успел это понять, и Кавех так и задремал, сидя на окне и придерживая рукой лежавший на коленях альбом.       Стражники заметили, что Кавех вдруг замер, и тут же поняли, что он крепко спит.       – И что теперь делать? – они обеспокоенно переглянулись.       – Что делать… Ну, ловить, если свалится.       – Думаешь, повелитель разгневается, если мы его разбудим по такому поводу?       – Думаю, что мы тут вдвоём и отправить к королю нам некого – в одиночку никто из нас этого придурка не поймает, если он вдруг решит грохнуться вниз. Не орать же нам, в конце концов.       Кавех засопел и мотнул головой, вновь привлекая к себе внимание споривших стражников. Те, кивнув друг другу, подошли ближе к окну. На их счастье, падать Кавех не собирался и до самого утра проспал, не меняя позы.       Привыкший просыпаться с первыми лучами солнца аль-Хайтам открыл глаза. Не обнаружив Кавеха в постели, он тут же встрепенулся, осматриваясь по сторонам, и заметил его расслабленную фигуру на подоконнике. Осознав, что тот спал, аль-Хайтам выбрался из кровати и стремительно подошёл к окну.       – Мой повелитель! – воскликнули утомлённые бдением охранники.       – Что здесь происходит? – забирая у Кавеха альбом и карандаши и откладывая их на кресло, осведомился аль-Хайтам.       – Сидел рисовал, потом уснул, повелитель.       – Почему меня не разбудили?       Под строгим взглядом короля караульные стушевались.       – Так это… – промямлил один. – Нам сказали, что вам сегодня нужен покой…       – И наложник ваш на нас шикал, – поддакнул его напарник.       – Вот мы и присматривали, чтоб поймать, если упадёт.       Аль-Хайтам прикрыл глаза ладонью. Иногда его собственная стража отличалась редкостным скудоумием.       – Если такое ещё повторится, немедленно докладывайте, даже если я буду спать, – распорядился он.       – Да, повелитель!       Осознав свою оплошность, дозорные поклонились и вернулись к патрулированию. До смены караула оставалось не так много времени.       Аль-Хайтам покачал головой и с нежностью посмотрел на умиротворённого Кавеха. И как тот только умудрился заснуть в таком неудобном и небезопасном положении? Игнорируя боль в повреждённом плече, пустынный король взял Кавеха на руки и перенёс в постель. Тот, вымотанный переживаниями, собственными мыслями и проведённой за рисованием ночью, заворчал что-то сквозь сон, но не проснулся. Укрыв Кавеха пледом, аль-Хайтам позволил своей ладони скользнуть по его щеке. Кавех фыркнул, потёрся об неё и с безмятежной улыбкой перевернулся на бок.