На дне терпения оседает золото

      Ранение аль-Хайтама словно стало катализатором, подтолкнув Кавеха к тому, чтобы смягчиться по отношению к королю, ну и почти смириться со своей участью. Мысли о том, что однажды он сможет покинуть дворец, конечно, его не оставляли, но он решил жить сегодняшним днём и не зацикливаться на некоторых неприятных нюансах. Можно представить, что он просто проводит отпуск на роскошном постоялом дворе, и хоть улицу он по-прежнему видел лишь с балкона или из открытых висячих садов, всё же отвлечься от того, что он вообще-то в плену, почти получалось.       Прошедшая неделя вымотала их обоих, и они, независимо друг от друга, решили о ней не вспоминать. Кавех не стал комментировать то, что аль-Хайтам продолжил заваливать его подарками, а сам король не спрашивал Кавеха о том, почему же он всё-таки пытался сбежать, если у них, как ему казалось, всё было… неплохо. Аль-Хайтаму в принципе было довольно сложно понять и ход мыслей Кавеха, и его неприятие ситуации. Насмотревшись в юности на то, как двое предыдущих правителей пустыни, царствование которых он застал, обращались и со своими поддаными, и с наложниками, молодой король избрал диаметрально противоположную манеру поведения, отказавшись от тирании и жестокости. Он старался открываться Кавеху с лучших своих сторон и не понимал, почему, ближе узнав его и даже показав некоторое неравнодушие, тот по-прежнему отказывался отпустить ситуацию и примириться с тем, какой теперь будет его жизнь. Аль-Хайтам готов был каждый день осыпать его подарками и исполнять любую прихоть, никогда бы не принудил его ни к чему силой, но Кавех оставался непреклонен и сопротивлялся одной мысли о том, чтобы просто попробовать построить своё будущее во дворце. Да, поневоле став фаворитом пустынного короля, он уже не сможет в полной мере вернуться к своей старой жизни, но его никто не собирается запирать в спальне и превращать весь смысл его существования в одно лишь удовлетворение королевской похоти.       И всё-таки их общение начало возвращаться к той точке, на которой они остановились перед побегом. Кавех вновь встал к мольберту в попытках спасти испорченную в тот злополучный вечер картину, аль-Хайтам с головой ушёл в нерешённые государственные дела, таская Кавеха за собой то в кабинет, то в библиотеку, один раз даже взял его на собрание со старейшинами, потому что самостоятельно объяснить Совету нюансы строительства здания под школу он бы не смог. Обескураженные старики на удивление вели себя вполне прилично и не решались выказывать неуважение и пренебрежение при чужаке – мало ли как в итоге сложится жизнь и какие вести о дворцовых делах сможет разнести по Сумеру этот нахальный мальчишка, если вдруг однажды покинет пустыню. Аль-Хайтам насмешливо наблюдал за попытками старейшин вести себя учтиво с его фаворитом, пока этот самый фаворит сумеречной птицей заливался о преимуществах тамариска перед древесиной финиковых пальм.       Кавех, оказавшись в своей стезе, целый час проспорил со старейшинами, убеждая их в своей правоте, а те, памятуя о недавнем срыве короля, не смели даже возражать в излюбленной резкой манере. Пожалев вымотанных напором Кавеха старцев, аль-Хайтам окончил собрание, а потом с улыбкой выслушивал возмущённые комментарии Кавеха, пока они шли обратно в покои. Такой Кавех – яркий, взволнованный, полный энтузиазма – нравился ему сильнее всего. Когда Кавех забывался и запальчиво разглагольствовал о чём-то, аль-Хайтаму невыносимо хотелось прикоснуться к нему, обнять или хотя бы взять за руку, чтобы тоже стать частью этого момента. Но, опасаясь спугнуть едва начавшего оттаивать Кавеха, аль-Хайтам сдерживал свои желания, убеждая себя, что однажды придёт время, когда он сможет не раздумывая его касаться.       В ожидании решения Совета Старейшин прошло несколько дней. Особо важных дел на повестке пока не было, и аль-Хайтам позволил себе небольшой отдых, праздно проводя время в компании Кавеха. Тот, к удовольствию короля, в какой-то момент перестал игнорировать подарки, то и дело или щеголяя новой заколкой для волос (Они, наверное, удобнее карандашей, Кавех, хотя бы просто попробуй), или благоухая маслом экзотичной лиюэйской шелковицы, которое аль-Хайтам купил за какие-то преступно баснословные деньги.       Однажды утром Кавех вдруг решил, что привычные чёрные шелка ему надоели и нагоняют тоску, и обратил своё внимание на стопки новых одежд, которые ему упорно таскал аль-Хайтам, стараясь развеять его апатию. На глаза тут же попалась она – ярко-красная, расшитая золотыми нитями рубашка с глубокими вырезами на груди и спине. Прослывший среди друзей заядлым модником, Кавех просто не смог пройти мимо неё. Вырезы, конечно, вызывали вопросы – с какой целью аль-Хайтам выбрал для него именно такую рубашку, – но Кавех отмахнулся от ненужных мыслей и с удовлетворением принялся крутиться перед зеркалом. Давненько он не уделял внимания собственной внешности.       Вернувшись из ванной, Кавех столкнулся с ошарашенным взглядом аль-Хайтама. Тот, когда впервые увидел эту рубашку, подумал, что она должна неплохо смотреться на Кавехе, но никак не ожидал того, насколько красивым он будет, если наденет её. Красный шёлк подчёркивал его карминовые глаза и бледную кожу, светлые волосы, небрежно перекинутые на одно плечо, сияли золотистым светом. Просматривавшиеся в разрезе ключицы приковывали к себе взгляд. Кавех чуть смутился от оказанного его скромной персоне внимания и плюхнулся в кресло.       – Тебе очень идёт, Кавех, – сглотнув, хрипло проговорил аль-Хайтам.       – А, э… спасибо? – тот неловко усмехнулся и принялся наливать себе кофе.       Ткань на груди провисла, когда Кавех наклонился к столу, и перед аль-Хайтамом открылся потрясающий вид на ключицы и подтянутые грудные мышцы. Чувствуя, как собственный член начинает твердеть от этой приковывавшей взгляд картины, аль-Хайтам в попытках скрыть это от Кавеха закинул ногу на ногу и для надёжности опустил на бедро книгу, которую до этого читал. Тот наконец наполнил свою чашку и откинулся в кресле.       – С чего вдруг такие перемены? – надеясь отвлечь себя разговором, спросил аль-Хайтам.       – Не знаю, скучно стало, – Кавех легкомысленно пожал плечами, не замечая потемневшего взгляда короля.       «Ему скучно стало, а мне теперь что делать?» – обречённо подумал аль-Хайтам, всеми силами сдерживая растущее возбуждение. Кавех, не осознавая, совсем ему в этом не помогал. Отставив свой кофе на стол, он сладко потянулся, разминая спину. Рубашка задралась, демонстрируя несчастному Величеству уже знакомую родинку и впадинку пупка. А блаженный стон, который Кавех издал, зажмурившись и помотав головой, и вовсе заставил уже окрепшую королевскую плоть дёрнуться под тканью, к счастью, широких штанов.       Понадеявшись на то, что просторные одежды смогут скрыть от Кавеха его распалённость, аль-Хайтам рывком встал с кресла. Кавех открыл один глаз.       – Ты чего?       – Старейшины должны сегодня дать ответ, – аль-Хайтам торопливо отвернулся к стеллажу, убирая книгу на полку. – Я уже давно закончил с завтраком, пожалуй, не буду заставлять их ждать.       Кавех хмыкнул в чашку с кофе, потеряв интерес к королю. Тот, возблагодарив всех Архонтов сразу за то, что в Тейвате существуют шаровары, поспешил удалиться, пока не набросился на Кавеха как оголодавший спинокрок.       В очередной раз оставшись со стражей, Кавех раздумывал, чем занять себя в отсутствие аль-Хайтама. Дразнить охранников не хотелось – с тех пор, как король припугнул их разжалованием в сопровождающих торговых караванов, они всячески старались не реагировать на провокации несносного наложника, и Кавеху было попросту скучно пытаться как-то их расшевелить.       После той ночи, проведённой за рисованием гробницы Алого Короля, у Кавеха вошло в привычку подолгу сидеть на подоконнике и рассматривать бурливший жизнью город. Точнее, ту его часть, что проглядывалась поверх крепостной стены. Он скучал по возможности прогуляться по рынку, поглазеть на товары, выставленные в лавках; скучал по поздним ужинам в таверне, периодически заканчивавшимся в постели с симпатичным собутыльником; скучал по рассветам и закатам, которые раньше встречал по ту сторону окна. Да и в целом было обидно, что, оказавшись в пустынной столице, он даже не может её осмотреть. Во дворце было всего два места, помимо скучных служебных помещений, которые он избегал, – тот самый сад и тронный зал. Всё остальное Кавех уже успел исследовать вдоль и поперёк как по собственной инициативе, так и уступая настойчивым попыткам аль-Хайтама произвести на него впечатление. А шатание туда-сюда по галерее с трофеями предыдущих королей виделось ему настолько тоскливым, что одна мысль об этом заставляла передёрнуть плечами. Кавеху хотелось гулять, но Его Нервное Величество вряд ли допустил бы небольшой променад по городу.       Вздохнув, Кавех бесцельно следил глазами за маленькими разноцветными точками, снующими по рыночной площади. Как же. Было. Скучно. Его невольные надзиратели о чём-то тихо перешёптывались, но Кавеху было неинтересно, какие новые сплетни они там обсуждают. Последним, что он подслушал пару дней назад, была абсурдная байка о том, что один из старейшин оказывает знаки внимания дворцовой поварихе. Видимо, даже не обременённым невольничеством слугам и страже во дворце было настолько уныло, что они развлекали себя, придумывая бредовые небылицы.       Наблюдать за городской суетой тоже было скучно, но отчего-то сегодня у Кавеха совсем не было желания рисовать, а от книжек уже рябило в глазах. «Может, “Священный призыв” у Хайтама выпросить? – безрадостно подумал Кавех. – Хоть со стражей поиграть, пока он притворяется королём».       Аль-Хайтам тем временем успел закончить неожиданно короткое собрание с Советом. Впечатлённые профессионализмом Кавеха, с которым тот объяснял все нюансы и этапы строительства, сегодня старейшины даже обошлись без своих нелестных комментариев, да и в целом вели себя гораздо более учтиво, чем обычно. Но сильнее аль-Хайтама поразило решение, которое они наконец вынесли по поводу школы. Воодушевлённый король, уже забывший об утреннем казусе, спешил в свои покои, чтобы скорее поделиться с Кавехом в кои-то веки хорошими новостями.       Конечно, сомнения в том, что Кавех разделит его радость, у аль-Хайтама были, но он всё равно надеялся, что эта весть хоть немного поднимет Кавеху настроение.       Приблизившись к спальне, аль-Хайтам сбавил шаг. Ему повезло не встретить никого в лабиринтах дворцовых коридоров, но в комнате вместе с Кавехом находилась стража, и демонстрировать им своё нетерпение он не хотел. Перед подчинёнными он должен сохранять бесстрастность. Нацепив на лицо привычную равнодушную маску, он спокойно вошёл в дверь. Кавех безмятежно восседал на подоконнике и, казалось, был глубоко в своих мыслях, поэтому не заметил возвращения короля. Аль-Хайтам кивнул страже, отпуская их с поста, и, оставшись с Кавехом наедине, наконец позволил себе лёгкую улыбку.       – Кавех? – окликнул он.       – А? – Кавех встрепенулся, возвращаясь в реальность, и развернулся к нему. – Уже пришёл? Быстро ты. Я думал, тебя до вечера не будет.       – У меня хорошие новости, – воодушевлённо начал аль-Хайтам.       – Фонтейн придумал, как поделиться водой с пустыней, и теперь вы сможете выращивать редис?       Аль-Хайтам усмехнулся, отмечая про себя, что Кавех уже давно не намекал на собственное освобождение. А ведь момент был подходящим для того, чтобы снова поднять эту тему. Надежда на лучшее начала пускать новые ростки в его душе, и пустынный король, окончательно сбрасывая тоскливый образ безэмоционального чурбана, улыбнулся ещё шире.       – Если однажды Гидро Архонт решит помочь пустыне с водоснабжением, думаю, все будут только счастливы. Но, боюсь, мне ещё далеко до ведения переговоров с божествами. Нет, Кавех, новость менее впечатляющая, однако своё значение она тоже имеет.       – Ну и что же это? – Кавех хмыкнул. – Может, ваши учёные придумали, как не потеть больше пятнадцати минут?       – Старейшины дали согласие на строительство школы, – торжественно сообщил аль-Хайтам.       Кавех ошарашенно спрыгнул с подоконника.       – Да ладно? Нет, серьёзно?       – Тебе удалось произвести на них впечатление, – кивнул король. – Они даже не выставили никаких условий и приняли окончательный вариант чертежей. Со следующей недели начнём закупку материалов.       Едва ли не одержимый архитектурой Кавех забывал обо всём на свете, когда заказчики одобряли его проекты. Профессиональной гордости было плевать на нюансы и условности. Именно поэтому сейчас его охватила эйфория, и он не задумываясь подскочил к аль-Хайтаму и сжал его в объятиях. Растерявшийся король, никак не ожидавший такого всплеска эмоций, даже не успел отреагировать и глупо хлопал глазами. Кавех посмотрел на него и осознал, что так близко друг к другу они с аль-Хайтамом ещё не были – Целомудренное Величество умудрялся держаться от него на почтительном расстоянии даже во сне. «Бездна… Как же очаровательно он смущается», – пронеслось у Кавеха в голове, когда он заметил едва порозовевшие щёки и распахнутые в удивлении бирюзовые глаза. Без долгих размышлений Кавех потянулся ближе к аль-Хайтаму и прижался к его губам.       Невинное прикосновение выбило у пустынного короля воздух из лёгких. Он много раз представлял, как это будет, но никогда не рассматривал тот вариант, в котором инициативу проявляет Кавех. Аль-Хайтам приоткрыл рот, чтобы вдохнуть, и напористый архитектор тут же этим воспользовался, чтобы скользнуть языком между его губ. Аль-Хайтам, не веря своему счастью, устроил свои ладони у Кавеха на талии, подался навстречу и наконец закрыл глаза.       Кавех был порывист во всём, и поцелуи не стали исключением. Почувствовав, как расслабился аль-Хайтам, он углубил поцелуй, переплетая их языки. Тёплые королевские пальцы так правильно сжимали его бока, чужой рот был потрясающе горячим и влажным, и, чёрт возьми, этот последний девственник пустыни внезапно восхитительно целовался. А он-то думал, что про секс король знал только из научной статьи про брачный сезон грибосвинов.       Позволяя Кавеху самоуверенно хозяйничать у себя во рту, аль-Хайтам сбросил до этого сковывавшие его опасения, провёл ладонью выше и коснулся пальцами оголённых в вырезе рубашки лопаток, буквально вжимая Кавеха в себя. Аль-Хайтама вело. Он ухватился за Кавеха, как за последнюю точку опоры в этом мире, и растворился в прикосновениях его мягких, с привкусом шоколада, губ. Наслаждаясь долгожданной близостью, молодой король едва сдерживался, чтобы не подтолкнуть Кавеха в сторону кровати, – мозг на удивление был ещё способен соображать, и аль-Хайтам подумал, что излишняя поспешность может спугнуть внезапно сделавшего шаг навстречу Кавеха. Но он всё же не смог сдержать своего жадного желания, того голода, который будил в нём Кавех, и, прикусив его губу, аль-Хайтам позволил себе лишь намекнуть, что тоже может перехватить инициативу; в ответ на это Кавех провёл ногтями по его загривку, сжимая волосы на затылке короля в кулак.       От этой грубоватой ласки аль-Хайтам вдруг издал тихий стон, сильнее стискивая Кавеха ладонями. Несдержанный звук внезапно привёл Кавеха в себя и он рывком оторвался от чужих губ.       Секунду или две они ошарашенно смотрели друг на друга, как вдруг Кавех с тихим «твою мать…» выпутался из объятий аль-Хайтама и стремительно скрылся в ванной комнате.       Аль-Хайтам тяжело дышал. С трудом унятое с утра возбуждение вернулось с новой силой, и тесно прижатый к нему Кавех никак не мог этого не заметить. Как и сам король не мог не почувствовать упиравшийся в его бедро твёрдый член. Но… Но почему-то, сам набросившись на него с поцелуями, Кавех резко сбежал, оставив распалённого аль-Хайтама недоумевать в одиночестве.       Запершись в ванной, Кавех вцепился пальцами в свои волосы и едва не принялся биться головой об стену. Что он, чёрт возьми, делает? Зачем? Да что, Бездна его раздери, с ним такое? «Это всего лишь грёбаная школа в грёбаной пустыне! – мысленно взвыл он. – Какого хрена я… Чёрт!».       Собственная эрекция никак не помогала разобраться в себе. То, что у Величества встал, неудивительно – он с самого начала на Кавеха слюни пускает, – но сам-то он... Кавех с отчаянным стоном осел на пол.       – Идиот, Архонты, какой же ты идиот! – он звонко ударил себя ладонью по лбу.       – Кавех? – раздался взволнованный голос аль-Хайтама. – Давай поговорим. Может, ты выйдешь?       – Мне… Я… Мне надо побыть одному! – почти истерично выкрикнул Кавех, оглядываясь на дверь.       Он приложился затылком о бортик ванны и судорожно выдохнул. Пожалуй, сегодня он не отказался бы от вина.       Аль-Хайтам предпринял ещё одну провальную попытку выманить Кавеха из ванной и оставил его в покое. Пока тот сам не захочет, в спальню не вернётся. А у него самого и без того была проблема, с которой неплохо было бы разобраться. Аль-Хайтам, конечно, предпочёл бы решить её при участии Кавеха, но когда эту королеву драмы волновали заботы пустынного короля?       Кавех едва ли не до вечера занимался самобичеванием, то вспоминая податливость губ аль-Хайтама, то ненавидя себя за то, насколько ему понравилось его целовать. Да он и не собирался этого делать! Оно просто… само. Сквозь невесёлые размышления Кавех услышал тихое позвякивание, постукивание и прочие суетливые звуки – видимо, аль-Хайтам уже распорядился подать обед. Или ужин. Или завтрак. Сколько там времени Кавех просидел в своём убежище?       Дождавшись, пока в спальне станет тихо, Кавех настороженно просочился за дверь ванной и выглянул из-за ширмы. Аль-Хайтам безмятежно читал, словно сегодня вообще ничего особенного не произошло. На столе Кавех заметил свой любимый чечевичный суп, фаттех и кувшин вина. Король, глядя в книгу, неловко ковырялся в тарелке с пилавом.       Кавех медленно приблизился, словно готовый тут же опять сбежать в ванную. Аль-Хайтам поднял на него взгляд и тепло улыбнулся.       – Я подумал, что тебе захочется выпить.       – Прошу, давай без комментариев, ладно? – Кавех закрыл лицо руками.       – Как пожелаешь, – аль-Хайтам был к этому готов, поэтому просто наполнил бокал для Кавеха и не стал напирать.       – А ты суп не будешь? – Кавех уставился на порцию, явно рассчитанную на одного.       – За супом читать неудобно, – пожал плечами король, не отрываясь от книги.       Остаток дня прошёл в молчании. Кавех не рвался заводить пустые беседы, а аль-Хайтам, наученный горьким опытом, его не доставал. Поев, Кавех с вином устроился на подоконнике и просидел там до первой смены караула. Аль-Хайтам озабоченно поглядывал на своего вновь захандрившего избранника. Он успокаивал себя тем, что Кавех был склонен к самокопанию и, скорее всего, наутро придёт в норму.       Но он ошибся.       Ни на следующее утро, ни через день, ни через ещё несколько Кавех к своему привычному дерзкому поведению не вернулся. На вопросы отвечал невпопад, часами просиживал на окне, на третьи сутки и вовсе потребовал вина сразу после обеда. Аль-Хайтам потакал его желаниям, надеясь, что это поможет вывести Кавеха из состояния глубокой апатии, но никаких изменений не происходило.       Сам Кавех совершенно не мог разобраться в себе. Он давно уже не пытался отрицать, что его тянуло к аль-Хайтаму, но по-прежнему не мог с этим смириться. Порой, забывшись, он касался своих губ кончиками пальцев, проигрывая в памяти их первый (единственный, идиот, повторов не будет) поцелуй и то проклинал себя за это, то жаждал снова смять губы дурацкого горячего Величества и впиться в его рот.       Они вновь вернулись к началу, и Кавех с горькой усмешкой размышлял о том, что встретил наконец хорошего парня, который готов на руках носить и от которого срывает крышу, но случилось это всё так по-дурацки, так неправильно. Очень в его духе. Даже здесь Судьба умудрилась напомнить, что счастья в этой жизни ему не видать.       И ведь они могли познакомиться иначе. Глядя на то, какими глазами смотрел на него аль-Хайтам, Кавех не сомневался – даже в других обстоятельствах король всё равно обратил бы на него своё внимание. Кавех был известным архитектором, которому не чуждо стремление помогать людям, и он вполне мог приехать в столицу пустыни с той же целью, с какой намеревался отправиться в деревню Аару. И если бы он запросил аудиенцию у пустынного правителя, они с аль-Хайтамом могли бы начать всё по-другому. Но получилось как получилось. Кавеха – грязного, избитого – притащили во дворец, как вещь, и продали за какую-то смешную сумму. Наверное, ему всё-таки повезло. Он не знал, как обращались с теми беднягами, кому не «посчастливилось» стать любимой игрушкой короля, но сомневался, что их просто отпускали восвояси. Не после того, что с ними делали на смотринах.       За тяжёлыми мыслями он вдруг вспомнил, как проводил время в Фонтейне. У них там тоже были довольно странные порядки – чего стоили одни судебные заседания, которые местные с трепетом называли «представлениями». Но сомнительная фонтейнская справедливость всё равно не казалась такой дикой на фоне ужасающих нравов жителей песков. И почему он уехал оттуда? Кавех вздохнул. Его душа рвалась домой, но дома он пробыл от силы несколько месяцев, впутавшись в сомнительную авантюру, которая привела его в спальню пустынного короля. И нет, это место домом он назвать никак не мог.       Аль-Хайтам беспомощно наблюдал за тем, как Кавех топит себя в меланхолии. Он категорически не знал, что мог сделать, чтобы облегчить его терзания. И не к кому было даже обратиться за советом. Одно дело – расспрашивать жриц о том, как оказать знаки внимания, и совсем другое – задавать вопросы о таком.       Лишь раз нарядившись в яркие ткани, Кавех вновь вернулся к чёрным туникам, словно подчёркивая своё разбитое эмоциональное состояние. В отличие от предыдущего приступа отчаяния, он не закрылся окончательно, но всё равно стал похож на бледную тень самого себя, и аль-Хайтаму было больно видеть его таким. Он силился понять, почему же простой поцелуй вдруг так повлиял на Кавеха, но не мог уловить полутона его эмоций и сложить из них полноценную картину.       Аль-Хайтам не пытался поговорить с Кавехом об их отношениях, он ждал, что тот сам решит это прояснить, но Кавех молчал. Он мог рассеянно рассказать о своём новом наброске (пытался вспомнить, как выглядит оперный театр «Эпиклез», это вообще не театр, а суд, мы с мамой туда ходили на представление), мог поделиться пожеланиями к обеду или попросить выйти куда-нибудь прогуляться. Он слушал, когда аль-Хайтам ему что-то рассказывал, рисуя, бормотал себе под нос, когда не получалось прочертить очередной сложный орнамент. Но о важном не говорил. И если бы не те его неловкие прикосновения к собственным губам, которые аль-Хайтам несколько раз замечал, могло показаться, что Кавех и вовсе забыл о том, что между ними произошло.       Пустынный король старался не показывать того, что и ему нелегко давалась очередная апатия Кавеха. Получив желаемое, он отчаянно хотел ещё, хотел большего, хотел всего, что только мог взять и отдать. Теперь, зная, какими были на вкус его губы, аль-Хайтам хотел овладеть Кавехом полностью, но… но только при полном его согласии.       Отзеркалив состояние Кавеха, он и сам стал предаваться мучительным размышлениям. В голову не приходила ни одна здравая мысль. Аль-Хайтам совершенно не разбирался в человеческих эмоциях и не умел правильно на них реагировать. Король перепробовал всё, что только смог придумать – дарил подарки, заводил праздные разговоры, даже позволял Кавеху побыть в одиночестве, – и пришёл к единственному варианту, который действительно мог вернуть Кавеху радость жизни.       Аль-Хайтам уже не в первый раз размышлял об этом, но не предполагал, что однажды на полном серьёзе будет рассматривать возможность такого развития событий. С тяжёлым сердцем он принял решение, но собирался сперва всё подготовить и лишь затем сообщить об этом Кавеху. Сложнее всего ему дался разговор со старейшинами. Те наперебой кричали, что так не принято, что это нарушает все их нормы и устои и что одному лишь Алому Королю известно, к каким последствиям это может привести, но аль-Хайтам был непреклонен. Ему не требовалось разрешение Совета, он лишь поставил их перед фактом, и всё равно то экстренное собрание, которое он созвал, вымотало ему последние нервы.       Кавех с безразличием отметил, что его Величество в последнее время тоже ходит мрачнее тучи, но не придал этому особого значения. «Печалится, наверное, что поцелуи со светочем Кшахревара оказались разовой акцией», – пробурчал он себе под нос, рисуя блики на окнах беседки в Пардис Дхяй. То, что аль-Хайтам вдруг стал каким-то нервным, от него не укрылось, но он не хотел спрашивать, что случилось, – ему и своих переживаний хватало.       Аль-Хайтам оттягивал разговор с Кавехом до последнего. Он никак не мог подобрать слова, да и просто смириться с тем, что другого выхода у них не было. Ещё и старейшины накаляли и без того напряжённую обстановку, каждый день призывая своего повелителя одуматься и не осквернять наследие предков. Аль-Хайтам устало отмахивался от них, не желая тратить и без того иссякшие силы на пустые споры.       В какой-то момент аль-Хайтам понял, что будет находить сотни причин, чтобы не делать того, что задумал, и, собравшись с духом, наконец решился заговорить об этом с Кавехом.       Кавех, как и в тот день, сидел на подоконнике и рассматривал ни капли не изменившийся пейзаж. Коварное пустынное солнце успело оставить на его щеках едва заметный загар, который лишь оттенял поблёкшие алые глаза.       – Нам надо поговорить, – начал аль-Хайтам.       – Я не хочу обсуждать… – запротестовал Кавех, но король его перебил:       – Не об этом.       – А о чём тогда? Слушай, я не в настроении…       – Ты можешь вернуться домой, – не давая себе возможности передумать, дрогнувшим голосом проговорил аль-Хайтам.       Кавех с недоумением уставился на короля.       – Что ты сказал?