Глава 12.1
22 сентября 2023 г., 18:00
Опостылевшего песочного цвета стены встретили своего хозяина унылой тусклостью. Кавех одним присутствием превращал жёлтый в солнечно-золотой, словно наполнял жизнью прохладные каменные своды, развеивал беспросветную скуку. Без него дворец стал напоминать королю не роскошное жилище, а опустевшую усыпальницу.
Аль-Хайтам вернулся в столицу спустя почти двое суток после того, как отпустил – оторвал от себя – Кавеха. Сопровождавшие его стражники боялись лишний раз потревожить своего повелителя, поэтому поездка прошла почти в полном молчании – король лишь изредка подавал голос, желая устроить привал или приказывая вновь собираться в путь. Он намеренно задерживался в оазисах, не желая так быстро возвращаться домой. С уходом Кавеха аль-Хайтам не потерял смысл жизни – в конце концов, как-то ведь жил он до этого, – но оглушающая тишина, которая должна была встретить его, когда он войдёт в покои, которые снова принадлежат не двоим, а лишь ему одному, пугала. Аль-Хайтаму оставалось только надеяться, что его недалёкая стража не поймёт, почему же он так медлит, и не станет шептаться об этом у него за спиной.
Во дворце он оказался почти ночью, когда большая часть слуг и, самое главное, старейшины уже спали. Вновь спорить с Советом категорически не хотелось, и аль-Хайтам планировал как можно дольше избегать необходимости поговорить со стариками. Но он и так отсутствовал несколько дней, и за это время наверняка скопилось бессчётное количество прошений, бесконечных мелких дел и задач, да и строительство школы нужно было начинать как можно быстрее.
Аль-Хайтам прервал свои невесёлые думы, оказавшись перед дверью в свою спальню. Ему нравилось одиночество, он никогда не страдал от отсутствия компании и всегда знал, чем себя занять – будь то чтение книг, работа или изучение древних артефактов, которые он сам или кто-то другой находил в руинах. С появлением Кавеха привычный уклад дал сбой, и, даже занимаясь своими делами, аль-Хайтам всегда мог поднять взгляд и залюбоваться охваченным вдохновением неуёмным архитектором. Неожиданное соседство, конечно, иногда причиняло неудобства – когда Кавех устраивал хаос, разбрасывая по всей спальне наброски, обрывки бумаги и кисти; когда он закатывал очередную (нередко – беспочвенную) истерику; однажды в отсутствие аль-Хайтама Кавех умудрился подговорить стражу и пробраться в винный погреб – тогда уставшего от бесконечной королевской рутины пустынного правителя встретили три вдрызг пьяных тела, тотальный бедлам в комнате и стойкий запах перегара, который не выветривался добрых два дня. Стражники отправились на тренировочную площадку метать кинжалы в самую мелкую мишень до тех пор, пока каждый из них не попадёт в неё десять раз подряд; Кавех же не без королевской помощи переместился в постель и на следующее утро был вынужден не только страдать похмельем, но и выслушивать нотации от рассерженного аль-Хайтама.
И даже те редкие минусы, которые король смог отыскать в их сожительстве, не перекрывали всё то, что Кавех, пусть и неосознанно, но сумел подарить аль-Хайтаму. Разумеется, он бы соврал, если бы сказал, что не желал с Кавехом близости, но и одного присутствия в жизни этого яркого юноши аль-Хайтаму было достаточно, чтобы хотеть просыпаться по утрам. Однако место Кавеха, увы, оказалось совсем не здесь. И теперь молодому королю предстояло вспомнить, каково ему было до того, как в его жизнь ворвался этот сбивающий с ног светловолосый вихрь.
В спальне было… пусто. Мебель, книги, даже мольберт – всё по-прежнему стояло на своих местах, но за эти несколько дней комната словно превратилась в необитаемую. Аль-Хайтам бездумным взглядом окинул оставленный Кавехом беспорядок: стакан с потёками краски на комоде, на полу у мольберта ворох незаконченных и забракованных набросков, на его кресле недочитанный сборник лиюэйских мифов, под кроватью носок и… туника? Мысленно пообещав себе дать нагоняй слугам за то, что не навели порядок в покоях, аль-Хайтам устало опустился в кресло. Наверное, следовало бы поужинать – в последний раз он ел около шести часов назад, и то ограничился парой брусочков засахаренного аджиленаха, – но сил и желания видеть кого-то у него сейчас не было. Да и кусок бы в горло явно не полез. Проведя пару десятков минут в мрачных размышлениях, аль-Хайтам, как был, не раздеваясь, рухнул в кровать и забылся тяжёлым сном.
Подсознание словно в насмешку над своим хозяином всю ночь подсовывало аль-Хайтаму красочные образы. В запомнившихся обрывках ему, разумеется, являлся Кавех: с широкой улыбкой встречавший его у окна; обнажённый и зовущий его в постель; расслабленно дремавший в кресле; жадно и пылко целовавший его под ветвями сакуры. С трудом выпутавшись из объятий сна, аль-Хайтам наутро пробудился совершенно разбитым. Голова машинально повернулась в сторону той половины кровати, которую до этого занимал Кавех, и взгляд натолкнулся на пустоту.
«Пора от этого отвыкать, – подумал аль-Хайтам, рассеянно рассматривая ворох подушек, на которых раньше спал Кавех, – и не сходить с ума».
Кавех, даром что был наложником, оказался до крайности требовательным и капризным, и королевские спальные принадлежности совершенно не пришлись ему по нраву. Поэтому на пятый день своего пребывания во дворце он, кряхтя и охая, разминая «затёкшую» шею, запросил себе гору мягких пузатых подушек, обложился ими со всех сторон и спал в этом импровизированном гнезде с видом страдающего принца, вынужденного сосуществовать с не понимающими его тонкую натуру плебеями. Аль-Хайтам посмеивался над его прихотями, но с готовностью выполнял каждую – почему нет, если бы это помогло Кавеху обжиться во дворце. Правда, ничего из того, что аль-Хайтам сделал для него, в итоге не имело смысла. Кавех всё равно ушёл.
Первый завтрак в одиночестве был сродни пытке – слуги, не получившие новых распоряжений, принесли целый кофейник вместо одной чашки кофе и любимые сладости Кавеха и чуть было не принялись накрывать стол на двоих. Тишина, раньше бывшая уютной, сейчас давила на слух: никто не звенел ложкой по фарфору, не ворчал на погоду и не стенал, растирая онемевшую после сна в неудобной позе руку. Слуги, настороженно переглядываясь, выскочили из спальни, оставив аль-Хайтама одного – даже они понимали, что сейчас повелителя лучше лишний раз не трогать.
Ближе к полудню мальчишка-посыльный принёс аль-Хайтаму записку от Джахана – старейшины требовали срочного собрания. Аль-Хайтам уже успел привести себя в порядок и вернуть лицу отстранённое выражение, лишив молодого слугу возможности донести старикам весть о том, что Его Величество топит себя в отчаянии. Уж кому-кому, а Совету душу король открывать точно не собирался. И всё же он надеялся, что ему удастся подольше избегать старейшин. Даже если аль-Хайтам сместит разговор в сторону дел государственных, его личные проблемы в любом случае будут первыми на повестке дня. Совет никогда не отличался тактом, а когда повелитель совершал что-то, что, по мнению старейшин, выходило за рамки их понятий о должном, они и вовсе забывали, что перед ними стоит совсем не тот желторотый юнец, коим король был раньше. Нотации и нравоучения уже давно не имели никакого воздействия на пустынного правителя.
Срочное собрание больше походило не на официальную встречу советников со своим повелителем, а на ругань базарных баб. Старейшины наперебой принялись отчитывать аль-Хайтама за столь глупый и опрометчивый поступок – никогда прежде короли не отпускали своих наложников, и более того – никогда они не сопровождали их домой лично. Пустыня должна хранить свои секреты, а не открывать всему миру таинства древних обрядов. Старейшина Рушан, хватаясь за сердце, причитал о том, что скоро в столицу нагрянут матры во главе с Сайно, и всё потому, что молодой король оказался слишком сердобольным, а его несостоявшийся фаворит, вернувшись в Сумеру, наверняка тут же побежал докладывать мудрецам о творящихся во дворце делах, и одному Царю Дешрету известно, что же будет теперь и с пустыней, и с придворными, и с самим королём, ведь Академия не потерпит такого, они уже давно ищут повод посадить пустынников на короткий поводок. Аль-Хайтам молча выслушивал все претензии, закатывал глаза на особо нелепые предположения и в принципе пропускал мимо ушей половину того, что ему говорили. Старейшину Парвиза, который осмелился вслух назвать своего короля бестолковым мальчишкой, аль-Хайтам смерил тяжёлым взглядом, и тот, мигом растеряв весь свой запал, скрылся за спинами остальных стариков и до конца встречи не раскрывал рта.
Старейшина Самир, до сих пор опасавшийся перечить аль-Хайтаму, осторожно заметил, что срываться в поход до Караван-рибата было безрассудно, ведь могла начаться песчаная буря, да и наёмники кочевых племён не стали бы смотреть, что пред ними король – они вполне могли напасть, ограбить, а то и убить и самого правителя, и его спутников. Аль-Хайтам на это лишь мрачно усмехнулся – в поход он взял лучших воинов и собственный меч держал под рукой, так что отбиться от кучки изгоев им не составило бы труда.
Когда старейшины выплеснули всё своё негодование, аль-Хайтам, до этого расслабленно откинувшийся на своём стуле, встал.
– Вы закончили? – безразлично поинтересовался он. – Я принял решение и не просил ни у кого ни помощи, ни совета. Мне плевать, что скажут люди – людей вообще не должна интересовать моя личная жизнь. Мне плевать и на Академию с матрами – если они придут, я найду способ убедить их в том, что ничего противозаконного во дворце не происходит. И Кавех… – аль-Хайтам запнулся, – Кавех не станет доносить о случившемся. Он слишком дорожит своей репутацией, чтобы рассказать всему свету о том, что с ним произошло. Если на этом всё, я бы предпочёл заняться более насущными делами: к концу недели, если вы вдруг забыли, прибудет делегация учёных для обсуждения учебного плана, и я бы хотел подготовиться к встрече. К тому же мы до сих пор не начали строительство здания, потому что кое-кто из вас оказался не в состоянии отличить тамариск от адхигамы.
Окинув стушевавшихся старцев презрительным взглядом, аль-Хайтам двинулся к выходу из зала для совещаний. Старейшина Рушан вдруг подскочил с места.
– Мой повелитель, ещё кое-что.
– Слушаю, – аль-Хайтам, прикрыв глаза, вздохнул.
– На будущую неделю мы запланировали смотрины, повелитель. Вы обязаны…
Аль-Хайтам гневно прищурился. Смотрины, ну как же. Проклятым старикам неведомы чувства, наложники и наложницы для них подобны предметам интерьера. Король не имеет права наслаждаться одиночеством, он должен держать при себе чёртов гарем.
– Смотрины, значит? – тихо переспросил аль-Хайтам. – И когда я, позвольте спросить, давал на это разрешение?
– Согласно обычаям, повелитель… – начал Рушан, но король взмахом руки велел ему замолчать.
– Я не желаю следовать бессмысленным устаревшим обычаям, – отрезал он. – И если один из вас ещё хоть раз заикнётся о смотринах или наложниках, я отправлю его в Пески аль-Азифа собирать личинки унутов. Спросите у старейшины Самира, понравилось ли его сыну исследовать Долину Дахри. Готов поспорить, что в палатке жить далеко не так комфортно, как при дворце.
На этом аль-Хайтам оставил старейшин упиваться своим негодованием. У него действительно было много работы, и он планировал заняться ею вплотную, так, чтобы времени и сил на прочие мысли не оставалось.
Совет внял угрозам своего короля и оставил его в покое. По крайней мере, на время. Аль-Хайтам с головой ушёл в дела, организовал пышный приём в тронном зале для прибывших из Академии учёных, несколько дней кряду обсуждал с ними школьную программу, демонстрировал чертежи; вместе с ними отобрал в своей библиотеке учебные пособия, которые могли бы пригодиться для школы. Он отгонял от себя мысли о том, что эти учёные могли быть знакомы с Кавехом – среди них не было кшахреварцев, да и к тому же Академия была слишком большой, чтобы все её сотрудники или студенты были знакомы друг с другом. И тем не менее осознание того, что они пришли оттуда, куда недавно вернулся Кавех, вызывало довольно смешанные чувства. Одна девушка из Спантамада оказалась весьма болтливой и сама вывалила на пустынного короля ворох последних сумерских сплетен. Среди них не было даже намёка на истории о Кавехе, пустыне и матрах. Единственная новость о генерале махаматра была связана с его победой в Турнире по «Священному призыву Семерых». Это, конечно, не могло полностью успокоить аль-Хайтама, но немного облегчило его волнение. Всё же старейшины умудрились заронить в его душу некоторые опасения.
За встречами с учёными аль-Хайтам сам не заметил, как прошло несколько дней. Составив примерные учебные планы, списки необходимых книг и принадлежностей, делегация из Академии отправилась обратно в Сумеру. Аль-Хайтам едва сдержал в себе желание передать через них Кавеху… хоть что-то. Письмо, подарок – что угодно, лишь бы… напомнить о себе? Но Кавех так легко покинул его на границе леса и песков, что вряд ли хотел думать о пустынном короле. «Пора оставить эти нелепые надежды и двигаться дальше», – каждый вечер напоминал себе аль-Хайтам. Но печальные мысли всё равно проскальзывали в голову с завидной регулярностью.
Когда во дворец вернулись стражники, сопровождавшие Кавеха до Сумеру, аль-Хайтаму пришлось приложить усилие, чтобы не выдать им своё разбитое состояние. Спросить их хотелось о многом, но он ограничился лишь сухим «Без происшествий?». Как и было велено, стража довела Кавеха до главных ворот города Сумеру и вернулась в пустыню. Охранник, пересказывавший королю события того дня, под конец доклада замялся и, опустив глаза в пол, промямлил: «Ну, махнул рукой, сказал… сказал… “Привет Величеству” и убежал за ворота». Аль-Хайтам на это усмехнулся – Кавех себе не изменял – и, решив не мучить стражников ещё больше, отпустил их, пообещав дать несколько дней отдыха. Известие о том, что Кавех благополучно добрался до дома, откликнулось в душе молодого пустынного правителя радостью пополам с печалью. Но у него ещё оставались незаконченные дела, и он не мог позволить себе погрузиться в рефлексию.
Неделя без Кавеха прошла довольно быстро, потому что аль-Хайтам усиленно занимал себя работой. Он возвращался в спальню глубокой ночью и моментально засыпал. С утра не давал себе ни минуты на размышления и тут же с головой бросался в новые и новые дела. Распрощавшись с учёными, аль-Хайтам принялся разгребать скопившиеся прошения горожан и закончил с ними в рекордные даже для себя сроки. Слуги обеспокоенно поглядывали на своего повелителя, решившего отринуть концепцию здорового сна и отдыха, и лишь подливали ему кофе, стараясь следить за тем, чтобы он хоть питался нормально.
В один из дней, когда дел уже не осталось и аль-Хайтаму нечем было себя занять, он принялся разбирать оставленные Кавехом вещи. Слугам было строго-настрого запрещено к ним прикасаться, и мольберт с горой исписанных холстов и альбомов так и стоял у окна. Король позволил только унести одежду и украшения, которые он дарил Кавеху.
Скучающий Кавех оказался весьма продуктивным художником. Помимо набросков в альбомах, он успел написать и несколько весьма неплохих картин. Аль-Хайтам расставил холсты вдоль стены и рассматривал нарисованные по памяти пейзажи (кажется, это деревня Цяоин, Кавех говорил, что через неё отправлялся в Фонтейн…); на одном из холстов красовалась изящная ваза с букетом из травы наку, на другом – пламенела гробница царя Дешрета. И даже испорченную в яростном порыве картину с цветами инадзумского сада Кавех всё же умудрился отреставрировать. Рассматривая полотна, аль-Хайтам погрузился в воспоминания, и они тяжёлым грузом давили ему на плечи. Глупо было отрицать, что он тосковал. И не мог постоянно убегать от своих тяжёлых дум.
Отложив в сторону пару картин, которые он захотел повесить в кабинете и спальне, аль-Хайтам принялся за альбомы. Часть из них Кавех всё же увёз – порой на того накатывало вдохновение такой силы, что он не спал до утра, зарисовывая схемы и проводя расчёты. Какие-то чертежи он даже показывал аль-Хайтаму, запальчиво тараторя о том, как можно было бы улучшить какие-нибудь там помосты на набережной Порт-Ормоса. Возвращение в Сумеру открыло ему возможности претворить в жизнь все эти задумки.
В одном альбоме все страницы были заполнены хаотичными расчётами, столбцами цифр и разрозненными пометками – видимо, его Кавех использовал как некий черновик; в другом были одни этюды. Наспех пролистав их, аль-Хайтам взял в руки чуть более потрёпанный, чем остальные, альбом. На первой же странице он увидел схематичный план собственного дворца. Переворачивая лист за листом, аль-Хайтам ознакомился с подробным планом побега, который Кавех продумывал со всей возможной для такого порывистого человека тщательностью. Изучая его записи, аль-Хайтам понял, что тот действительно учёл всё. Всё, кроме человеческого фактора – некоторые караульные ночью давали слабину и, прячась за парапетом крепостной стены, спали или играли в карты вместо того, чтобы патрулировать периметр. Именно это и помешало Кавеху сбежать. Свои замыслы Кавех записывал, сидя напротив аль-Хайтама, и тот даже не предполагал, что он строит настолько грандиозные планы. Ослеплённый новыми для себя чувствами, молодой король не замечал того, как настороженно Кавех прятал от него свои записи, и не допускал даже мысли о том, чтобы вторгнуться в его личное пространство и проверить, что же он там так увлечённо пишет.
В задумчивости аль-Хайтам не заметил, как расслабил руку и чуть наклонил альбом вниз. Из него выпал листок. Кавех очень трепетно относился к своим художественным принадлежностям и даже испорченные наброски и чертежи не вырывал, а лишь перечёркивал. Подняв листок, король опешил. С вырванной и запрятанной страницы на него смотрел он сам. Точнее, не смотрел – взгляд на портрете был опущен. Аль-Хайтам видел многое из того, что рисовал Кавех, однако на всех его картинах и набросках были здания, пейзажи и натюрморты, и лишь однажды он нарисовал пустынную лисицу. Но людей при нём Кавех не рисовал никогда.
Карандашный король почти ничем не отличался от оригинала: те же сведённые к переносице брови, спадающая на глаза чёлка и сжатые губы. Оттенками серого Кавех умудрился передать даже глубину взгляда необычных глаз аль-Хайтама. Единственным отличием копии от настоящего короля была кристальная бабочка, расслабленно устроившаяся на его макушке.
Аль-Хайтам не мог найти в себе силы оторваться от собственного портрета. Он вспомнил тот день: страдавший похмельем Кавех, его неловкие ужимки, треск вырываемой страницы и после – случайные соприкосновения коленями и плечами, насмешливые комментарии и лёгкие искренние улыбки. С того дня, проведённого в инадзумском саду, Кавех стал как будто привыкать к жизни во дворце, и аль-Хайтам тогда позволил себе наивно надеяться на лучшее. А потом случился побег, потянулись наполненные чёрной тоской дни и попытки вернуть радостный блеск в карминовые глаза.
Портрет сказал аль-Хайтаму многое, но оставил и много вопросов.
Мотнув головой, король постарался избавиться от безответных «зачем» и «почему» – не было смысла искать причины, пытаться понять мотивы и прочее. Кавех ушёл, ни разу не обернувшись, и вряд ли сожалел о своём решении. То, что стало для аль-Хайтама влюблённостью, для Кавеха, видимо, было минутным увлечением от безысходности. Маловероятно, конечно, что он уже забыл обо всём, но наверняка старается не думать об этом – ему незачем. И аль-Хайтаму тоже следовало бы перестать жить воспоминаниями.
Альбомы аль-Хайтам унёс в кабинет. Несколько картин распорядился вставить в рамы, остальные отправил в кладовую. Туда же отправился и мольберт вместе с палитрами, кистями и красками. Свой портрет он также убрал под стекло, чтобы тонкие графитовые линии не смазались от случайных прикосновений, и оставил в ящике своего рабочего стола – подальше от чужих глаз. Его покои вновь приняли свой обычный аскетичный вид, и только мондштадтские мельницы на фоне ярко-голубого неба, изображённые на висевшей теперь на стене картине, напоминали о том, что недавно в этой комнате жил кто-то ещё.
Этот день словно откатил аль-Хайтама назад, вновь погрузив его в тягостные размышления. Загруженный работой, он игнорировал мысли о том, что невыносимо скучает, и чувство тоски ему не понравилось. В попытках забыться аль-Хайтам отправился на тренировочную площадку, однако долго пробыть там он не смог – рана на плече хоть и затянулась, но рука всё ещё не восстановилась окончательно, и он рисковал вновь повредить её. Тем не менее фехтование помогло на время освободить разум от гнетущих размышлений.
Последующие дни аль-Хайтам проводил на стройке. Он вполне мог отправить туда кого-то из подчинённых, но решил самостоятельно контролировать процесс. Рабочим не слишком нравилось пристальное внимание короля, но они не смели перечить ему ни когда он лез под руку, ни когда задавал вопросы. Аль-Хайтам мало что смыслил в архитектуре и строительстве, категорически не любил пыль и грязь, но находиться в опустевшем без Кавеха дворце было выше его сил, и, пока не прибавилось новых дел, он старался проводить больше времени где угодно, лишь бы не в своей резиденции.
Жизнь стала похожа на зациклившийся морок. То, что так усиленно аль-Хайтам отгонял от себя днём, одним большим комом наваливалось на него по ночам. Привычное когда-то одиночество теперь давило, вынуждая короля искать себе компанию среди подданных, старейшин, стражи – кого угодно. Аль-Хайтам думал, что справится с этим легче, но, представляя перед сном светящиеся алые глаза и широкую счастливую улыбку, с горечью понимал, что так просто не сможет забыть единственного человека, который завладел его вниманием.
Аль-Хайтам не винил предков, когда-то давших начало традициям, укоренившимся среди пустынников; не винил он и старейшин, продолжавших этим традициям следовать; себя за бездействие он тоже не винил. Но всё то, что в итоге произошло с Кавехом (точнее, с ними), сподвигло его к тому, чтобы углубиться в историю, найти истоки диких обычаев и постараться если не отменить их, то переписать. Совет Старейшин пришёл в ужас, когда аль-Хайтам выразил свои намерения – изменение сложившихся устоев могло пошатнуть их положение, а молодой король уже не раз показывал им, что не будет покорно принимать всё то, что старейшины считали благом. Ужесточение порядков в пустыне грозило обернуться чередой арестов, и потому давно пригревшиеся на своих местах старики притихли, не смея перечить своему повелителю, и судорожно старались придумать, как бы им избежать последствий. Аль-Хайтам обладал иммунитетом к умасливанию и лести, а твёрдости королевского характера мог позавидовать любой из его прогнувшихся под Совет предшественников. В пустынном царстве всё было не так однозначно, как казалось на первый взгляд, и молодой правитель решительно вознамерился избавиться от пережитков прошлого.
День за днём аль-Хайтам проводил то на стройке, то в кабинете, то в библиотеке. Между подготовкой новых указов и закупкой недостающих материалов он успевал изучать записи о жизни и правлении предыдущих правителей пустыни, сопоставлять разрозненные факты и находить нестыковки. Разумеется, он знал, что старейшины во все времена направляли монархов и извлекали из своего положения максимальную выгоду, фактически самолично руководя пустыней, он и сам был заперт в ловушке интриг, которые Совет плёл уже не одну сотню лет. Жадные до денег и власти старейшины следили за воспитанием будущих королей, прививая им свои взгляды, и хоть находились те, кто пытался бунтовать, в основном всё шло по проверенным сценариям.
Аль-Хайтам не желал больше следовать древним заветам. Он хотел привести пустыню к процветанию, а не топтаться на месте.
Глядя на то, как его главная идея фикс приближается к своему воплощению, аль-Хайтам с лёгкой грустью отмечал, что жалеет о том, что Кавех не может увидеть свой проект претворённым в жизнь. «Наверное, – размышлял он, – Кавех был бы доволен тем, что получается».
Однако аль-Хайтаму было невдомёк, что Кавех, будь это его личная инициатива, ни за что бы не допустил даже начала строительства, не внеся ещё тысячу и одну правку в чертежи, а после – дневал бы и ночевал на объекте, самостоятельно замешивая растворы и руководя процессом. Результат его, может, и устраивал бы, но не в полной мере.
Мысли аль-Хайтама о (его) темпераментном архитекторе не отошли на второй план, но с каждым днём на удивление причиняли королю всё меньше страданий. И если первое время без Кавеха было наполнено непроходимой тоской, то теперь аль-Хайтам вспоминал о нём с налётом лёгкой грусти. В долетавших из города Сумеру до пустыни вестях про Кавеха не было ни слова. Может, он приходил в себя после пережитого, а может, вновь уехал в Фонтейн. Или куда-то ещё. Куда-то подальше от раскалённых песков и палящего солнца. Думать об этом не хотелось, но аль-Хайтам был бы рад и просто узнать, что Кавех в порядке, хоть и где-то бесконечно далеко, живёт своей жизнью, строит какой-нибудь роскошный особняк или реставрирует очередной древний арочный мост.
На исходе третьей недели аль-Хайтам вдруг отметил, что почти привык вновь просыпаться в одиночестве. Всё будто возвращалось на круги своя. Особо тоскливыми вечерами он всё ещё порывался отправить Кавеху письмо (и плевать, что он не знал, где его искать; плевать, что гонцу пришлось бы оббежать весь Сумеру в поисках одного-единственного человека), а то и лично поехать в сердце тропиков. И он даже несколько раз начинал писать, но спотыкался на первой же строчке. Что именно ему сказать? Извиниться? Попросить вернуться? Всё вместе?
От поездки же аль-Хайтама удерживали обязательства. Он не мог оставить строительство школы на старейшин, его основные дела тоже никто не отменял; к тому же близился сезон песчаных бурь, а к нему, как и всегда, требовалось основательно подготовиться – запастись продовольствием, водой и лекарствами, провести проверку зданий, напомнить подданным о правилах безопасности. И если на пути в тропики аль-Хайтаму ещё могло повезти, то возвращение обратно в пустыню, скорее всего, пришлось бы отложить до момента, пока не стихнут бури. Бесславная смерть под кучей песка в планы молодого короля совершенно не входила.
Поэтому аль-Хайтам просто… жил как и прежде. Усиленно тренировался, продумывал новые указы, разгребал заявки и прошения, по вечерам наслаждался очередной (Кавех бы наверняка сказал – унылой) книгой. Лишь ближе к ночи, когда от усталости грань между сном и реальностью истончалась, аль-Хайтам позволял себе проявить слабость. Никогда прежде не делавший такого, он предавался мечтаниям о том, что было бы, останься Кавех во дворце. О чём бы они говорили, чем занимались; смог бы он пробиться сквозь стену отчуждённости и недоверия, убедить в искренности своих чувств, или их отношения так и остались бы на стадии неловкого флирта?
Старейшины ещё раз или два осторожно интересовались, не хочет ли Его Величество всё же избрать себе нового фаворита, предлагали даже обойтись без привычных церемоний, но аль-Хайтам решительно отказывался даже от мысли о том, чтобы заменить Кавеха кем-то. Старейшины не понимали, что их повелителю не нужен спутник – ему нужен один конкретный человек. Настаивать они всё же не стали, но Фархад предложил подыскать светловолосого юношу и нанять его во дворец в надежде, что король заинтересуется похожим на нахального наложника слугой или стражником. «Может, тогда, – рассуждал он, – повелитель сместит своё внимание с дел государственных и перестанет вставлять нам палки в колёса».
Аль-Хайтам был не в курсе этих замыслов. Занятый бессчётным количеством дел, он вряд ли заметил бы нового человека среди прислуги, будь тот хоть сто раз похожим на Кавеха, но откуда старейшинам было об этом знать? Для них Кавех был одним из многих, очередной потухшей на небосклоне звездой, которой легко найти замену. Для аль-Хайтама же он оказался тем самым Солнцем, что растопило лёд в его насквозь промёрзшей душе.
