На дне терпения оседает золото

      Наполненные заботами дни пролетали незаметно. Строительство школы шло полным ходом, дел в стенах кабинета тоже не отбавлялось, и аль-Хайтам, загруженный работой, потерял счёт времени. Сезон песчаных бурь прошёл как-то мимо его внимания, и он осознал, что минуло уже около двух месяцев с того дня, когда он видел Кавеха в последний раз, лишь после того как ему подали конфитюр из пузырина к обеду. Капризные фрукты поспевали к началу лета, и свежие цитрусовые десерты до этих пор было попросту не достать.       Аль-Хайтам мог из окна своей спальни наблюдать, как растёт новое здание, которое совсем скоро превратится в школу. Обзор был, конечно, так себе, но он решил пореже захаживать на объект – рабочие начинали слишком уж нервничать в присутствии короля. Да и возможности бесконечно торчать на стройке у него уже почти не было – он все силы бросил на создание новых указов и на то, чтобы убедить старейшин в необходимости их принимать. Часть его идей одобрили сразу же – всё то, что касалось безопасности пустыни, сопровождения торговых караванов, ужесточения наказаний за мародёрство и грабежи в целом не требовало обсуждений. Но когда аль-Хайтам заговорил об отмене старых декретов и обычаев, Совет категорически отказался выслушивать любые доводы своего правителя. Аль-Хайтам не унывал и был полон решимости, а потому по вечерам штудировал древние тексты, своды законов, искал несоответствия и аргументы и на каждом собрании упорно настаивал на своём.       Аль-Хайтам научился игнорировать свои (наивные) мечты о том, что Кавех вдруг появится во дворце или хотя бы отошлёт ему весточку, поэтому от сегодняшнего дня не ждал ничего, кроме очередного выговора от старейшин, грозившего обернуться настоящим скандалом. В начале недели он приказал уничтожить те самые лианы, и они, изрубленные на мелкие куски и выжженные огнём, безжизненным пеплом отправились на дно компостных ям. Старейшины не соглашались отменить наложничество – они лишь позволили своему молодому королю, что называется, поставить традицию «на паузу» и рассчитывали однажды возобновить её. Аль-Хайтам, исподтишка проредивший коллекцию диковинных растений в саду для демонстраций, планы эти нарушил и был готов встретиться с последствиями.       Самоуверенные старики будто не понимали, что этот король под их дудку плясать не намерен. Они раз за разом продолжали отчитывать его как мальчишку, позабыв про субординацию, и словно не видели, сколь разительно он отличается от своих равнодушных к государственным делам предшественников. Аль-Хайтам, конечно, был не первым правителем, который пытался идти наперекор старейшинам, но большинство предыдущих королей покорно играли роль марионеток, управляемых из тени алчными советниками.       Уничтожение лиан отложило возобновление смотрин на неопределённый, бесконечно далёкий срок – лесные стражи могли не позволить вывезти из Гандхарвы столь редкое растение или же дали бы выкопать лишь молодой росток, которому потребуется слишком много времени, чтобы превратиться в то полотнище из лоз, которым раньше обладал королевский сад. Аль-Хайтам не сомневался, что сегодняшнее собрание целиком будет посвящено обсуждению его «наглого и своенравного» поступка. Так что да – ничего хорошего от сегодняшнего дня он не ждал.       Придворный лекарь наконец позволил королю вернуться к полноценным тренировкам, и после завтрака аль-Хайтам обыкновенно уделял пару часов фехтованию. Занятия с мечом позволяли ему привести в порядок мысли, унять рвавшееся наружу отвращение к диким порядкам, царившим в подвластных ему территориях. Выплёскивая на деревянные манекены копившееся в душе раздражение, аль-Хайтам готовился к неприятным разговорам, которыми оборачивалось почти каждое собрание.       Наспех приняв душ после тренировки, молодой король отправился в зал для совещаний. Порой ему казалось, что он начал проводить там времени больше, чем даже в собственной спальне. Разумеется, его уже ждали. И лица, с которыми его встретили старейшины, не предвещали ничего хорошего. Аль-Хайтам на кислые мины стариков лишь закатил глаза.       – Приношу свои извинения за задержку. Мардан сегодня решил отработать парирование, чтобы я больше не пропускал его удары, и мы немного увлеклись, – скорее для того, чтобы заполнить тишину, чем ради оправдания проговорил аль-Хайтам, занимая своё место.       – Повелителю следовало бы относиться к Совету с большим уважением, – пробормотал себе под нос старейшина Парвиз.       – Прошу прощения? – король хмуро посмотрел на него.       Парвиз втянул голову в плечи, явно не желая повторять свои слова, и аль-Хайтам криво усмехнулся. Старейшины считали свою власть безусловной, но это не мешало им с опаской относиться к своему упёртому повелителю.       – Если ехидных комментариев больше ни у кого нет, я предлагаю начать собрание, – аль-Хайтам окинул взглядом недовольных стариков. – Я бы хотел обсудить сегодня…       – Мы обсудим сегодня ваше вероломное надругательство над вековыми традициями, повелитель! – едва сдерживая негодование, старейшина Джахан перебил своего короля.       – Ах, это, – аль-Хайтам хмыкнул. – Что ж, давайте остановимся на этом вопросе. Я полагаю, вы остались недовольны моим решением?       – Недовольны? – Джахан поперхнулся. – При всём уважении, повелитель, но такие темы необходимо сперва обсуждать с Советом, а не бездумно уничтожать редчайшее и ценнейшее растение, которое десятками, нет, сотнями лет было неотъемлемой частью церемонии демонстрации.       – Я уже не раз выражал своё мнение по этому поводу и думал, что мы наконец пришли к тому, что ни смотрин, ни самого наложничества впредь не будет. По крайней мере до тех пор, пока правлю я.       В голосе молодого короля звенела сталь. Время мягких переговоров со старейшинами давно прошло, теперь, чтобы не дать зарвавшимся советникам строить козни, от аль-Хайтама требовалась лишь жёсткая категоричность.       – Похищения людей, следующая за этим работорговля, насильное удержание пленников во дворце – вы такой видите пустыню? Неудивительно, что Академия знаться с нами не желает, держит подальше от цивилизованной жизни, не даёт нам даже возможности получать образование. Тропики стремятся к развитию, а мы застряли на уровне кровожадных дикарей. Жизнь среди песков лишает нас множества благ, но это не повод веками следовать варварским традициям и терять человечность.       – Эти варварские традиции помогают сплотить раскиданные по всей пустыне племена, повелитель, – резко возразил Фархад. – Покуда мы все чтим одни и те же древние обычаи, мы можем зваться единым народом.       – Какой толк нам быть единым народом, если мы убиваем, грабим и похищаем друг друга? – аль-Хайтам изо всех сил старался сохранять спокойствие. Всё повторялось из раза в раз… Твердолобые старейшины отказывались признавать существование отличных от их собственных точек зрения.       В зале воцарилось неловкое молчание. С последним утверждением короля никто поспорить не мог. Да и сплочение пустынных племён на поверку оказывалось пустым звуком. Все племена подчинялись одному правителю – сейчас им был аль-Хайтам, – но многие даже не знали, как он выглядит, а те, кто знал, впрочем, ради наживы могли спокойно покуситься на его жизнь. Все пустынники сходились лишь в одном – в неприязни к Академии и её мудрецам. Остальное было не очень красивой сказкой о давно устаревших идеалах.       Аль-Хайтам отвлёкся на шум за окном. Судя по звуку, кто-то крайне эмоционально ругался у дворцовых ворот. На мгновение молодому королю показалось, что он слышит голос Кавеха, но он тут же отмахнулся от этой мысли. «И откуда бы Кавеху здесь взяться? Нечего ему делать в пустыне», – мотнув головой, подумал аль-Хайтам и вновь обратил своё внимание на старейшин.       – Кто-нибудь ещё желает высказаться? – он обвёл присутствующих равнодушным взглядом. – Если нет, то я бы предпочёл сменить тему и поговорить о действительно важных вещах.       – Что может быть важнее… – начал было Джахан, но аль-Хайтам не дал ему договорить:       – Всё что угодно может быть важнее похотливых кустов и невольничества. Например, разрушенные песчаными бурями перевалочные лагеря в Кусайр аль-Инхида, которые до сих пор не восстановили.       – Племя Танит не даёт рабочим пройти мимо их поселения. Матриарх Бабель говорит, что они восстановят лагеря своими силами, повелитель, – отчитался старейшина Самир. – Мы не хотели беспокоить вас по этому вопросу, потому как Танит… всегда жили обособленно от столицы, и нам легче было пойти на компромисс, чем вступать в очередной конфликт с ними.       – Матриарх Бабель мнит о себе слишком много, – задумчиво проговорил аль-Хайтам. – У племени Танит может быть какая угодно иерархическая система и поклоняться они вольны кому угодно, но они всё ещё подчиняются мне. Пошлите к ней Юсуфа, пусть узнает, чем конкретно ей не нравится то, что именно мои люди восстановят лагеря, и чего она в принципе хочет. Я позволяю ей не допускать чужаков на их территорию, но не позволяю считать чужаками придворных.       – Будет исполнено, мой повелитель, – Самир робко закивал.       – Старейшина Рушан, – аль-Хайтам недовольно взглянул в окно. На улице до сих пор раздавались чьи-то гневные крики.       – Да, повелитель?       – Отправьте кого-нибудь из стражи узнать, что за гвалт у ворот. Что там такого стряслось, что караульные с этим не справляются?       Старейшина Рушан поклонился и вышел за дверь. Когда он вернулся, аль-Хайтам уже отчитывал Джахана за чрезмерные траты на торжественные приёмы, которые в последние два месяца организовывали для посещавших столицу учёных из Академии.       – Но, повелитель, вы сами говорили, что это – важные гости. Я посчитал, что нельзя ударить перед ними в грязь лицом, поэтому и заказывал в Лиюэ рисовое вино, – пытался оправдаться тот.       – Я прекрасно осведомлён о том, что несколько кувшинов этого неоправданно дорогого вина вы унесли в свои покои, а оплатили всё из казны, – аль-Хайтам почти наслаждался выражением праведного ужаса на лице Джахана. – На этот раз я закрою глаза на ваше бесстыдство и ограничусь лишь предупреждением. Но только на этот раз.       Под конец обсуждения слишком больших расходов на обеспечение короля (старейшина Парвиз, честное слово, мне не нужны золотые перьевые ручки, я вполне могу писать обычными!) в дверь постучались. На пороге показался слегка обескураженный стражник – тот, которого Рушан отправил к воротам. Неловко переминаясь с ноги на ногу, он заговорил:       – Мой повелитель, там у ворот какой-то псих требует немедленной аудиенции с вами. Орёт, оскорбляет, едва ли не с кулаками бросается… Чокнутый – не иначе…       – Почему не прогнали? – аль-Хайтам недовольно оглянулся на окно.       – Не уходит. Вцепился в ворота и требует, чтобы его привели к вам, повелитель.       – А от меня ему что надо?       – Просто… ну… вас, повелитель. Говорит – орёт, – что он какой-то важный гость издалека.       Аль-Хайтам прикрыл глаза ладонью. Пока сам не разберётся, никто ничего нормально не сделает.       – Я понял. Хорошо. Ведите его сюда. Только досмотрите.       – С-сюда, повелитель? – стражник недоумённо почесал в затылке.       – Сюда. Это зал для переговоров и совещаний. Буду с ним говорить, – со вздохом пояснил король и обратился к старейшинам: – Вы можете быть свободны. Закончим в следующий раз. И, старейшина Парвиз, не вздумайте заказывать для меня ту позолоченную чернильницу, о которой вы мне твердили. Если я увижу её у меня на столе, клянусь, начну писать самым дешёвым графитовым карандашом, какой только найду.       Сквозь негромкий шёпот покидавших помещение старцев аль-Хайтам расслышал сокрушённое бормотание Парвиза о том, что молодёжь нынче ничего не смыслит в изысканных изделиях, и усмехнулся. Куда уж его практичности тягаться с желанием старейшин показать всем и каждому, насколько богат их король.       В ожидании аль-Хайтам решил просмотреть отчёты караульных о ночном патрулировании. Собрание и так затянулось, и он вообще-то хотел остаток дня провести в саду с новой книгой и кальяном, а не выслушивать бредни очередного городского сумасшедшего. Но легче было принять скандального посетителя, чем потом бороться со слухами о том, что пустынный правитель игнорирует нужды своих подданных.       Зачитавшись, аль-Хайтам не услышал, как открылась дверь. Вошедший окинул склонившуюся над столом фигуру взглядом и мягко улыбнулся. Пески заметают пустынные тропы, но способность аль-Хайтама абстрагироваться от всего вокруг, когда он занят чтением, не меняется никогда.       – Ну привет, Величество, – раздался негромкий голос.       Аль-Хайтам резко откинулся на спинку стула, едва не повалившись назад. Родной голос, последние недели преследовавший его во снах, мог принадлежать только одному человеку, и этого человека никак не должно было быть сейчас во дворце. Однако именно он стоял посреди зала для совещаний и лучезарно улыбался, глядя на ошарашенного короля.       – Кавех? – аль-Хайтам рывком встал, уронив стул и всерьёз засомневавшись в здравости собственного рассудка.       – Кавех, Кавех, – со смешком ответил Кавех, подходя ближе.       В самом деле Кавех. Растрёпанные золотистые пряди обрамляли его едва тронутое солнцем лицо, алые глаза сияли радостным блеском, по плечам струилась хлопковая накидка с капюшоном, пыльная после долгого похода по пустыне. Небрежный пучок на макушке удерживала одна из тех заколок, что когда-то Кавеху подарил аль-Хайтам.       Молодой король неверяще уставился на человека, которого, как он думал, больше никогда не увидит.       – Что… что ты тут делаешь? Как ты здесь вообще оказа…       Кавех не дал растерянному аль-Хайтаму завалить его сотнями вопросов, схватил его за ворот туники, притянул к себе и прошептал прямо в губы:       – Вернулся.       И впился в раскрывшийся от изумления рот требовательным поцелуем.       Аль-Хайтам ощутил лёгкое чувство дежавю, когда проворный язык раздвинул его губы и скользнул по кромке зубов. В такт участившемуся биению сердца в голове стучала мысль «Кавех вернулся». Кавех вернулся и сейчас совершенно нахальным образом целовал его в переговорной.       Сильные руки обвились вокруг его шеи, и аль-Хайтам окончательно разомлел, притягивая Кавеха ближе, ещё ближе к себе. Как и в тот далёкий первый раз, он сжал ладонями его талию, впиваясь пальцами в бока, словно опасаясь, что тот исчезнет, если ослабить хватку. Кавех не возражал. Он будто мурлыкнул в поцелуй, открывая рот шире, переплетая их языки и зарываясь пальцами в волосы на затылке аль-Хайтама. Поцелуй со вкусом дорожной пыли, солнца и засахаренных орехов аджиленах был похож на безумную фантазию сошедшего с ума короля. Кавех жался ближе, теснее, проталкивал свой язык глубже в рот аль-Хайтама, кусался, едва сдерживая нахлынувшие эмоции, царапал кожу на его голове и тихо постанывал в поцелуй.       Аль-Хайтам под недовольное ворчание оторвался от желанных губ. Ему хотелось больше, ближе, ярче. В алых глазах напротив читалось ровно то же вожделение, поэтому аль-Хайтам подтолкнул Кавеха к столу и, подхватив под бёдра, усадил на него. Податливый, жаждущий Кавех напрочь отключал разум, и аль-Хайтаму было плевать, что дверь не заперта и в зал может войти кто угодно. Кавех вернулся. Сам. И ничто больше не имело значения.       Аль-Хайтаму наконец-то выпала возможность сделать то, чего он так отчаянно хотел с самого первого дня, и он прильнул к Кавеху, сам утягивая его в неспешный, нежный поцелуй. Кавех обхватил аль-Хайтама ногами и вцепился ладонями в его плечи. Ошалевший, он до сих пор не верил, что всё же сделал это, прошёл из самого города Сумеру до пустыни и пробился-таки во дворец. Ему казалось, что стоит только открыть глаза, и он обнаружит себя умирающим от жажды и припорошённым песком где-нибудь посреди Ямы Абджу. Но горячие королевские руки, сминавшие его бока, тонко намекали на то, что бесславно почить в пустыне Кавеху явно не светит.       Ленивый поцелуй грозил перетечь в полноценную прелюдию. Аль-Хайтам, ещё помнивший легендарные перепады настроения взбалмошного архитектора, ненавязчиво пролез пальцами тому под рубашку, и Кавех на это одобрительно промычал, сильнее стискивая короля коленями. Шершавые от постоянных тренировок с мечом ладони оглаживали спину, проходили по рёбрам, вырисовывали круги на пояснице. Кавех расслабился в объятиях своего Величества, улыбаясь в поцелуй и позволяя чужому языку уверенно скользить между своими губами. «На помидорах, что ли, учился?» – рассеяно подумал он, когда аль-Хайтам чуть прикусил и оттянул его нижнюю губу.       Осмелевший от вседозволенности аль-Хайтам переместил ладонь Кавеху на затылок, заставляя запрокинуть голову. Почувствовав возбуждение своего нежданного, но такого желанного гостя, король едва не зарычал и сжал его напряжённый член сквозь ткань штанов, углубляя поцелуй.       – Стой, погоди… – Кавех с трудом оторвался от аль-Хайтама.       – Что? – на мгновение аль-Хайтам подумал, что Кавех сейчас вновь сбежит, но тот, не разжимая хватки ногами, продолжал сидеть на столе.       – Я только с дороги, пыльный весь, потный, фу. И кровати я тут не наблюдаю, – Кавех лукаво улыбнулся.       – О, – только и вырвалось у короля.       – Отнесёшь меня в спальню, Величество?       Кавех хотел пошутить, но он никак не ожидал того, что аль-Хайтам действительно поднимет его со стола и, придерживая за бёдра, двинется к двери.       – Да погоди ты! Сам дойду. Эй. Эй! Хайтам, поставь меня на землю!       Аль-Хайтам усмехнулся, подхватил с пола походный рюкзак, который, очевидно, принадлежал Кавеху и, игнорируя недоумённые взгляды слуг и стражи, понёс свою брыкающуюся ношу в покои.       Откровенно говоря, Кавех успел соскучиться по королевской опочивальне. Дома, в Сумеру, он, конечно, приобрёл себе отличную кровать с потрясающим матрасом, но ничто не могло сравниться с той невероятной периной, на которой он спал в покоях аль-Хайтама. И на которую аль-Хайтам его сейчас усадил.       – Я распоряжусь, чтобы для тебя подготовили ванну и сменную одежду, – попытавшись пригладить растрёпанные Кавехом волосы, сообщил он.       – А мне точно понадобится одежда? – усмехнулся Кавех.       Король одарил его потемневшим взглядом.       – Понял. Молчу. А то разложишь меня прямо так…       Некоторая неловкость между ними ещё ощущалась, будто это не они несколько минут назад набрасывались друг на друга с жадными поцелуями. Аль-Хайтам не понимал, почему Кавех вернулся, а Кавех не знал, с чего вообще начать объясняться. Пока слуги грели воду, Кавех, не желая сейчас углубляться в серьёзные разговоры, болтал о том, как искал в Караван-рибате тех самых стражников, что провожали его до города Сумеру, не нашёл и поначалу собирался отправиться в пустыню один, пока ему не попались другие воины из дворца, согласившиеся довести его до столицы.       – Я, кстати, пообещал, что ты им заплатишь сверх того, что дал я, – закидывая в рот шоколадную конфету, сказал Кавех. – А то они столько затребовали, сколько я с собой не взял. Придут завтра. Бехзад и Дамад вроде. Они братья.       Аль-Хайтам что-то угукнул в ответ, не в силах в данный момент осознавать любую информацию, кроме той, что в его спальне на его кровати сейчас вальяжно восседал и уминал конфеты вполне себе реальный Кавех, а не фантазия, спроецированная воспалённым разумом.       Когда ванна была готова, Кавех, скрывая вдруг накатившую нервозность, скрылся в купальне. Аль-Хайтам, слабо надеявшийся, что тот предложит составить ему компанию, по привычке взял в руки книгу. Всё лучше, чем просто мучиться ожиданием.       Кавех не понимал, откуда в нём взялось это нелепое волнение. Он горел предвкушением всю дорогу до пустынной столицы. Были у него, конечно, и опасения, что король и думать о нём забыл, но тогда он бы просто развернулся и пошёл обратно в Сумеру – жить своей обычной жизнью востребованного архитектора, балагура и пьяницы. Да, было бы грустно, даже очень грустно, но это избавило бы его от душевных терзаний. Однако аль-Хайтам очевидно не забывал. И был вполне себе рад его возвращению. Так отчего же у Кавеха так предательски дрожали колени?       Выйдя из ванной, Кавех застал привычную картину – Его Занудное Величество уткнулся в какой-то очередной талмуд и света белого вокруг себя не видел. Секунду поразмыслив, Кавех решил, что поздно уже играть в невинность, и, выхватив у аль-Хайтама книгу, уселся ему на колени.       – Кавех, прошу, это очень редкая… – машинально запротестовал аль-Хайтам.       – Да-да, я буду аккуратен, не ворчи, – Кавех действительно бережно отложил книгу на стол и прижался губами к щеке короля. – Хайтам…       Расширившиеся янтарные зрачки почти полностью скрыли за собой лазурную радужку королевских глаз. Аль-Хайтам не отказал себе в желании собрать языком капли воды, стекавшие с влажных волос Кавеху на шею. Кавех на это сомкнул глаза и откинул голову назад, открывая доступ к ключицам, которые аль-Хайтам тут же обласкал губами. Даже безграничное королевское терпение наконец дало трещину, и аль-Хайтам подхватил Кавеха и перенёс его на кровать. Кавех сдавленно охнул, оказавшись зажатым между периной и пустынным королём, который, похоже, решил посвятить остаток жизни вылизыванию его шеи.       Кавех всё же оделся в принесённые ему рубашку и шаровары, о чём теперь отчаянно жалел, потому что выпутываться из этих дорогущих тряпок сейчас казалось задачей невыполнимой. Не в момент, когда его бёдра оседлал (вообще-то довольно тяжёлый) аль-Хайтам, жадно оставлявший багровые следы на каждом доступном ему участке кожи. Кавех сгрёб его тунику и потянул вверх, вынуждая оторваться от столь увлекательного занятия, и, пока аль-Хайтам скидывал с себя не нужную более одежду, сам через голову снял уже надоевшую рубашку и рывком сдёрнул штаны. Когда такой же обнажённый аль-Хайтам навис над ним, Кавех протянул руку к его возбуждённому члену, но король его остановил.       – Расслабься, – ответил он на недоумённый взгляд. – Я всё сделаю сам.       Кавех откинулся на подушки, предоставляя королю полную власть над собой. Аль-Хайтам вновь прижался губами к его шее, царапнул зубами ключицы и спустился к соскам. Коснувшись языком левого, он провёл ладонью от рёбер до тазовой кости, огладил бедро и, прикусив зубами правый сосок, сжал налитый кровью подёргивавшийся член. Кавех тихо простонал и толкнулся в обхвативший его кулак. Аль-Хайтам, наконец дорвавшись, утянул Кавеха в мокрый беспорядочный поцелуй, млея от долгожданной близости, от того, как Кавех выгибался под его пальцами, обхватывал его руками и стонал, прося о большем. В этот момент у пустынного короля в голове не осталось никаких мыслей, кроме одной: доставить Кавеху удовольствие, сделать ему приятно. Разговоры, объяснения, признания – всё это могло подождать. Пока Кавех так откровенно подставляется под прикосновения, нет ничего важнее.       Кавех заблудился в собственных ощущениях. Они ещё не дошли до самого главного, а он уже готов был кончить, и – Архонты свидетели – это был бы лучший оргазм в его жизни. Аль-Хайтам с нажимом водил кулаком по его члену, оглаживая головку большим пальцем и собирая смазку, вылизывал соски, прикусывал кожу на ключицах, и Кавеху нестерпимо хотелось ещё, ему хотелось и самому коснуться аль-Хайтама в ответной ласке, но король пресекал любые попытки Кавеха проявить инициативу.       – Ещё успеется. Сейчас я хочу так, – просто сказал аль-Хайтам, не переставая двигать рукой. – Лучше достань масло из ящика.       Кавех осоловело захлопал глазами. Какой ящик, какое масло, о чём вообще идёт речь? В распалённом разуме Кавеха не сразу оформилось осознание того, о чём говорит аль-Хайтам, но когда он наконец понял, то вспыхнул от смеси смущения и предвкушения.       Наугад нащупав в прикроватной тумбе пузырёк с маслом, Кавех передал его аль-Хайтаму и спрятал лицо в ладонях.       – Кавех, всё в порядке? – обеспокоенно спросил король.       – Да, я просто… Дай мне минуту, – пробормотал Кавех.       – Если ты не хочешь…       – Нет уж, мать твою, я ждал этого целую вечность! – Кавех опалил аль-Хайтама горящим взглядом.       «Ты ждал вечность, ну как же», – аль-Хайтам усмехнулся про себя и откупорил бутылёк.       Он плеснул немного масла в руку и растёр его на пальцах. Лёгкий аромат молодой шелковицы пропитал воздух вокруг. Мазнув ладонью между ягодиц Кавеха, аль-Хайтам осторожно протолкнул внутрь палец. Широко распахнув глаза, Кавех уставился на короля.       – Архонты… – выдохнул он. – Не тормози, я не хрустальный.       Длинные пальцы аль-Хайтама, растягивая, идеально заполняли Кавеха, но тому нужно было больше. Он нетерпеливо захныкал, когда аль-Хайтам вошёл в него двумя, разминая мышцы, смазывая изнутри и оглаживая горячие пульсирующие стенки. Король не торопился. У них теперь было всё время в мире, да и желание немного помучить Кавеха за все те разы, когда аль-Хайтаму приходилось позорно уединяться в ванной, возникло будто само собой.       Своё собственное возбуждение аль-Хайтам игнорировал, уделяя всё внимание Кавеху. Но его жаркие стоны, то, как он сжимал ласкавшие его пальцы и запальчиво шептал «Архонты, чёрт, ещё», совершенно не помогало сохранить те жалкие остатки холодного рассудка, которые ещё не растворились во всепоглощающей похоти. Третий палец Кавех встретил с протяжным стоном, прогнувшись в пояснице, и аль-Хайтам понял, что сам долго не продержится. От того, чтобы не наброситься на Кавеха, короля удерживало только нежелание навредить и испортить их первый раз. Хоть Кавех и сказал, что он не хрустальный, подготовке стоило уделить должное время. Но когда Кавех простонал: «Бездна, блять, просто трахни меня уже», – выдержка аль-Хайтама лопнула, как пузырь мага Бездны. Ещё несколько раз толкнувшись пальцами в растянутый вход, аль-Хайтам снова плеснул масла на ладонь и смазал свой член. Он взглянул на Кавеха, едва ли не дрожавшего от нетерпения, и тот кивнул.       Пристроившись между ног Кавеха, аль-Хайтам осторожно толкнулся внутрь. Разогретые долгой растяжкой мышцы сжали возбуждённую плоть, и аль-Хайтам на мгновение замер.       – Что бы ты там себе ни надумал, не смей останавливаться, – задыхаясь, просипел Кавех, пытаясь сильнее насадиться на королевский член.       Несмотря на подготовку, Кавех был узким до звёзд в глазах. Проникая глубже, аль-Хайтам едва сдерживался, чтобы не войти в него одним сильным толчком, и пихавший его пятками в спину Кавех совсем не помогал обуздать это желание. Почти полностью оказавшись внутри, аль-Хайтам навис над лицом Кавеха и ткнулся поцелуем в его с готовностью приоткрывшиеся губы. Лаская его язык своим, аль-Хайтам дёрнул Кавеха на себя, насаживая до упора, и проглотил его протяжный стон, эхом отразившийся от стен.       Фальшивое небо Тейвата разверзлось, являя за собой мириады скрытых от глаз вселенных, когда Кавех полностью прочувствовал заполнивший его пульсировавший член. Аль-Хайтам рвано двигался, явно не желая сразу срываться на резкий грубый темп, но Кавеху хотелось сильнее, глубже, жёстче. Спихнуть с себя эту каменную глыбу, оказавшуюся человеком, и оседлать, чтобы самому перехватить инициативу, не представлялось возможным, поэтому Кавех раскинулся на кровати и, вскрикивая на особо глубоких толчках, покорно принимал то, что аль-Хайтам давал ему. У него ещё будет возможность отыграться, и тогда уже король начнёт умолять его двигаться быстрее.       Аль-Хайтам оторвался от Кавеха и выпрямился. Подёрнутые поволокой алые глаза расфокусировано смотрели на него, влажные волосы разметались по подушке, грудь порывисто вздымалась, на шее и ключицах алели его следы, а изо рта вырывались самые сладкие звуки, которые когда-либо слышал пустынный король. Возбуждённый член, тяжело прижимавшийся к животу, истекал смазкой, и аль-Хайтам не стал отказывать себе в удовольствии, провёл раскрытой ладонью от основания до головки и стиснул твёрдую плоть пальцами. Кавех захлебнулся стоном, когда аль-Хайтам задвигал кулаком в такт собственным толчкам.       – Хайтам, я так скоро… Хайтам!       Аль-Хайтам не слушал. Он будто вознамерился довести Кавеха до исступления, резко и глубоко вгоняя в него свой член и не переставая ласкать ладонью. Внутри Кавеха было узко, влажно и горячо, лёгкий запах пота и шелковицы пьянил, охрипший, но всё ещё громкий голос Кавеха заглушал тихие стоны, которые вырывались из груди молодого короля. Он много раз представлял себе этот миг, но ни одна фантазия не шла ни в какое сравнение с реальностью, в которой Кавех горячечно шептал проклятья вперемешку с мольбами, подмахивая бёдрами навстречу его движениям.       Чувствуя, что надолго его не хватит, аль-Хайтам ускорился. Не переставая двигать кулаком по члену Кавеха, он сорвался на быстрые мелкие толчки, погружаясь в него до звонкого шлепка бёдер о ягодицы. Кавех часто дышал и царапал ногтями его плечи. С протяжным стоном сжав внутри член аль-Хайтама, он выгнулся и кончил, забрызгивая и его пальцы, и свой живот горячей спермой. В голове Кавеха образовался вакуум, и он не осознавал ничего вокруг, кроме потрясающего чувства наполненности, жарких прикосновений к разгорячённой коже и едва слышимых рваных стонов.       Аль-Хайтам двинул рукой ещё пару раз, заставляя мышцы Кавеха сжаться сильнее, и через несколько глубоких толчков следом сорвался в выбивающий мозги оргазм, едва успев вытащить свой член и обильно излиться Кавеху на живот. Опустившись на постель рядом с Кавехом, аль-Хайтам хватал ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание.       – Я весь… липкий, фу, – с паузами пробормотал Кавех и хихикнул.       – Именно это я и мечтал услышать, Кавех, – аль-Хайтам попытался усмехнуться. – Дай мне… пару минут. И я принесу полотенце.       – Да плевать, иди сюда.       Аль-Хайтам снова навис над Кавехом, и тот подался вперёд, утягивая своего короля в ленивый расслабленный поцелуй. Остывавшая на влажной коже сперма не дала им насладиться друг другом подольше, и аль-Хайтам со вздохом скрылся в ванной. Вернувшись с мокрым полотенцем, он обтёр Кавеха, не обращая внимания на его слабые протесты (да я сам могу, Хайтам. Эй! Не лезь туда!) и снова лёг рядом.       Кавех расслабленно улыбался, глядя на красные полосы, оставленные им на плечах аль-Хайтама. «Чистое безумие», – подумал он, прикрыв глаза. Два месяца назад всё его существо рвалось подальше от этих стен, обратно в свою привычную размеренную жизнь. И вот он снова здесь. По своей воле. И теперь с ног до головы покрыт саднящими засосами Плотоядного Величества.       – Кавех, – голос аль-Хайтама вырвал его из размышлений.       – М?       – И… что теперь?       Аль-Хайтам выглядел обеспокоенным. Они так и не поговорили, поддавшись эмоциям и обоюдной похоти, и он не знал ни причин, по которым Кавех вернулся, ни его намерений. Пелена наслаждения спала, открывая путь страху и сомнениям. А вдруг Кавех просто оказался здесь по делам, решил забежать по… неизвестно какой причине и сейчас уйдёт? И никогда больше не вернётся? Эйфория, завладевшая аль-Хайтамом, как только он увидел улыбавшегося ему Кавеха, начала сменяться волнением.       – Давай мы сначала поедим, а потом я тебе всё расскажу? Умираю с голоду, – Кавех сел на постели, потянулся к сброшенной на пол одежде и сдавленно ойкнул. – Ты животное, Хайтам, я теперь неделю ходить не смогу!       Аль-Хайтам был не в силах оторвать взгляда от причитавшего и притворно стенавшего Кавеха, неуклюже пихавшего ногу в штаны. Тот что-то щебетал о том, что хочет «кофе, Хайтам, умоляю, я не пил его трое суток, и я бы душу продал за тулумбу». Одевшись, Кавех повернулся к застывшему на кровати и всё ещё обнажённому королю.       – Эй, – он мягко улыбнулся. – Я вернулся. И никуда не денусь. А теперь, пожалуйста, Хайтам, оденься и накорми меня, иначе я паду голодной смертью посреди нашей спальни, и тебе придётся самому объясняться с моей матерью.       «Наша спальня…» – мысленно повторил за Кавехом аль-Хайтам, всё ещё не в силах осознать реальность происходящего. Он отзеркалил улыбку Кавеха и принялся одеваться. Он так долго ждал, что вполне может подождать и ещё немного.