А Люк влюблен в море

— Да ладно, племянник, что страшного? Подумаешь, Колю кишки выпустят, ему не привыкать. Люк даже в потёмках подметил, как скривилось лицо брата на эту шутку Эйгона. По-настоящему, в искреннем отвращении, а не с игривой снисходительностью, какой Джейс часто одаривал их идиотского дядю, сам того не замечая. Всем присутствующим в каюте было известно о давней попытке Кристона покончить с собой. Алисент рассказала сыновьям— и в каком контексте вообще такое детям рассказывать? — а те уже своим племянникам по дружбе. По дружбе, которая к нынешнему моменту была полностью похерена. — Вы хоть понимаете, что утворили? — обречённым голосом вопросил Люк, в контраст к обычно бурным реакциям брата, которые, по его мнению, не имели смысла относительно вещей, что уже произошли. Вещей, которые не исправить. — При дворе с ума сойдут, разыскивая вас, идиотов. — Но в этот раз, Люк подметил, Джейс оставался удивительно спокойным. Эйгон в наигранной обиде поджал губу, а затем спрятал пьяную улыбку самого беззаботного в Вестеросе человека в кубке. В его кубке. — Отдай сюда! — И когда успел? Люцерис выхватил у дяди из рук свой бокал, сделав шаг вперёд и затем отступив вновь. Упёрся задом о край стола. — И у нас нет лишних запасов... Мы кормить вас не собираемся. Схо́дите в Пентосе. Тон Люка звучал непререкаемо, но он, к собственному горю, понимал, что не сможет оставить этих недоумков на произвол судьбы. Мама просила за ними приглядывать… Уже очень много лет просит. Не из соображений искренней заботы, а потому что в сердце её не нашлось доверия и любви достаточно, чтоб уверовать, что больше никто не покусится на её корону. После той маленькой попытки саботажа, когда по утру, прежде чем первым делом сообщить принцессе о смерти отца, леди Алисент зачем-то собрала совет, мама помиловала каждого из них, но… И если насчёт Эйгона, в силу его абсолютного равнодушия к трону и незаинтересованности в любой из форм власти, Рейнира могла не переживать, то за Эймондом нужен был глаз да глаз. «Этот подозрительно молчаливый мальчишка с острым взглядом» всегда настораживал её больше старой подруги детства, которая, кажется, сдалась после первой же попытки и которую устраивали не самые последние роли её дорогих детей при дворе. И милость новой Королевы по отношению к ней самой. Но что бы Эймонд ни задумал, Люк не мог взять в толк, как он согласился на эту авантюру, которую, скорее всего, предложил Эйгон. Просто невообразимо: и это самый умный, образованный и сознательный сын Алисент. Люк бы даже был рад, если Эймонд оказался бы на его корабле и пытался добраться до Эссоса с каким-то коварным планом на уме. А просто так, забавы ради — это слишком бестолково. Это не похоже на Эймонда, если Люк мог доверять своим собственным воспоминаниям о нем в период их тесного общения в прошлом. — Не то чтобы и нам понравилось торчать в темном промозглом помещении трое суток… — Эйгон, осознанно переигрывая, прежде чрезмерно насупился, а теперь вновь расплылся в улыбке: — В окружении дубовых красоток, полных сладкого- — Уведи его, пожалуйста, — устало вздохнув, Люк махнул рукой в сторону охмелевшего дяди и затем сжал переносицу пальцами. Джейс приблизился к вальяжно восседающему на табурете Эйгону и тот мгновенно подскочил, откуда-то найдя силы. И слишком запоздало начал свою почти молебную речь, когда Джейс усердно толкал его в лопатки к выходу: — Люк! Люк! Я обещаю быть послушным. Честно, я умею быть тихим. Люк, клянусь! — Эйгон, иди уже, — голос Джейса был лишён ласки, но звучал очень вяло. — Позволь остаться, племянник! — Эйгон, почти ложась спиной на руки Джейса, но вынужденно шагая вперёд, чтобы не взрыть носом доски, оборачивался через правое плечо на Люка. А теперь решил, так сказать, зайти с другой стороны и заглянуть в лицо Джейса слева. — Я могу не пить. И быть тише травы. Я умею держать язык за губами. — Ты член за штанами не можешь удержать, в этом твоя проблема, — буркнул Джейс, не сумев устоять и не осудить разгульный образ жизни Эйгона. — Это не проблема, прошу заметить, совсем не проблема, — с важным видом протестовал он. — Это дар богов. — Боги… — Джейс, кажется, был утомлен компанией дяди ещё до того, как ему в голову пришло тайно проникнуть на судно. Но почему-то вновь не удержался от ленивого подкола: — Это ты про свой ножик? — Там целый моргенштерн, — как-то простодушно и беззаботно прихвастнул Таргариен, подняв в воздух кулак, вероятно, для наглядности по размеру. — К счастью, не довелось увидеть, поверю на слово, — Джейс в конце концов дотолкал упрямого дядю до двери и раскрыл её резко, чуть не задев нос Эйгона. — Как..? Нет? Да ладно, мы все в детстве видели… — То было в детстве, Эйгон. Их голоса в безобидном споре начали затихать, а после лёгкого хлопка двери каюты наступила гробовая тишина. Мерный шум моря за бортом разбавлял гнетущую симфонию между двумя. Один из них до сих пор не вымолвил ни слова, а другой сдерживал больше половины из того, что хотел высказать. В самой нелестной форме, в самой несвойственной ему манере. Люк рядом с Эймондом нередко менялся неузнаваемо, сам это замечал и ужасно стыдился. Прежде это были положительные изменения, слишком очевидные для окружающих реакции, которые, впрочем, смущали не меньше тех, какими теперь сопровождалось появление дяди. Хотелось бы Люку увидеть стыдливо опущенный взгляд хоть одного из двух принцев. На Эйгона надежды не было, и Люк знал, что, повернув голову в бок, не обнаружит желаемого и на лице самого разумного из братьев. В любом случае Эймонд ни за что не продемонстрирует в открытую, даже если эта эмоция имелась в наличии и пряталась за семью скрижалями. Дядя ожидаемо сидел, склонив голову, скрывая лицо за капюшоном, который до сих пор не удосужился снять. Сгорбленный стан его — словно в притворном раскаянии — бесил ещё сильнее. И в груди начинала завывать буря. Люцерис выпустил воздух носом и разомкнул губы. Однако чужой голос зазвучал раньше: — Извини его. — Его?! — вспыхнул Люк и махнул в сторону давно удалившихся брата и дяди. — Его извинить… — он закивал сам себе, словно убаюкивая раздражение, краем глаза заметив, что Эймонд поднял голову. — Может, с тебя побольше спросу будет, чем с этого пьянчуги, лорд умник? Ты, дери тебя кракен, чем думал? — Не надо со мной так разговаривать, — вяло подвигал губами Таргариен, хотя связки дребезжали от возмущения. — Ты на моем корабле! — громогласно и почти рыча оповестил его Люцерис, подавшись навстречу к дяде, рывком вскочившему со стула. И уже глядя Эймонду в глаза в нескольких сантиметрах от его лица, Люк проговорил с расстановкой, сдавливая всеми силами желание повысить голос вновь: — У тебя тут нет прав. Было похоже, что под натиском такого бурного возмущения, что уж во взгляде Люцерис никак не мог спрятать, Эймонд сдался. Может, ему было что сказать на такое заявление — у вечно правового во всем Эймонда точно что-то было, — но он отчего-то промолчал. И слегка опустил голову, не сдвинувшись с места. Двинулся Люк. Подальше от него, пока рука, сжатая в кулак в праведном гневе, не потянулась к чужому лицу. Веларион отвернулся, уперевшись о стол ладонями и перевел дыхание. За спиной было болезненно тихо какое-то мгновение. Но затем зашаркали по полу. Эймонд решил подойти ближе, и Люк резко развернулся, чтобы предостеречь его. — Какого ты решил, что это хорошая идея? — Эймонд смотрел в ответ так растерянно, словно не понимал, говорит ли Люк об их проникновении на корабль или о попытке приблизиться. Конечно, он говорил об их идиотской затее! Нечего так недоуменно смотреть. — Если ты ещё не понял, это было неимоверно тупо. Я взбешён. И мне хочется тебя прибить. — Прости, — на выдохе выдал Эймонд, не вкладывая особой искренности в интонацию. Только что плечами не пожал вслед безразличному взгляду, каким окинул разозленного капитана. Ну как тут было удержаться от хотя бы словесной агрессии? — Ого, все семеро и иже с ними, Эймонд Таргариен извиняется. Вычитал новые слова в своих книжках? Люк, конечно, не дурак, чтобы верить, и съязвить было лучшим способом выплеснуть свою злобу. И, вероятно, желчи прозвучало в голосе гораздо больше, чем, как думал Люк, он способен выдать. — Люк, закрой уже свой... — и внезапный шаг вперёд на этот раз заставил Люка поволноваться. Тронуть он его не тронул бы, но совсем иные угрозы несло с собой это движение. Этот его взгляд, теперь упавший на губы Люка. Да, именно этот. — ... рот. Закрой рот. «Открой рот» — невзирая на язык тела и агрессивные интонации, шептал его взгляд. И Люку было невыносимо это осознавать, только не спустя столько лет. Дело было не в Эймонде, не в том, что на самом деле он вкладывал в свой выразительный и бесконтрольный акт. Дело было в самом Люке и в том, какой он вложил смысл… какой захотел вложить. Проклятье! — Ладно, послушай… — ему стоило усилий не прошипеть это сквозь зубы. Люцерис выставил руку вперёд как бы в непринужденном жесте, на самом деле четко обозначая, что не стоит сокращать расстояние между ними сильнее. — Чем ты там думал, мне уже не так важно. Вам нужно вернуться — и точка. Мы с Джейсом плывём дальше. Эймонд вдруг преобразился, как гавань после утихшего шторма, сощурился и чуть склонил голову на бок. — Что ты ищешь, малыш Люк? И вид его сделался каким-то пугающе проницательным, хотя Люк был уверен, что дядя не мог ничего знать. — Не твоего ума дело, — Люк с лёгкостью пресек на корню этот разговор и нахмурился, видя, что Эймонда такая грубость не возмутила и не отвадила от размышлений. — Всё, проваливай. Он небрежно кивнул в сторону двери и отвернулся к столу вновь. И вот это, по всей видимости, уже крайне не пришлось Таргариену по душе, потому что Люк почти физически ощутил, как его тот самый острый, леденящий душу взгляд процарапал бороздки на его спине, — щадяще, возможно, как дань их старой дружбе. — Люк. — Эймонд, — процедил он в ответ на мольбу, — иди. — Люк. — И после таких усердных попыток оттолкнуть дядю прежде, чем он подойдёт слишком близко, Люк все же ощутил его дыхание, горячо мазнувшее по коже. И у него в некотором роде опустились руки, потому что, предприняв все возможное, теперь он сделать что-либо был не в силах. Кроме чего-то действительно жестокого. — Я просто устал... — От чего ты устал? — Эймонд стоял вызывающе близко, дышал у самого уха — но ни единой точки соприкосновения меж их телами не было. Люк оставался неподвижен и только ждал повода. — Изучать древние фолианты? Пировать на балах моей матери? Быть её ситуационным советником? Нежиться в- — От всего устал... Недоумение обозначилось складкой между бровей Люцериса. Каждую горькую каплю яда дядя проглотил и ни йоты не вернул, не выказал возмущения даже. Люк продолжал в той же язвительной манере: — Я сочувствую, но не надо впутывать меня в свои акты бунтарства. — Я хотел увидеть что-то, кроме пыльных фолиантов. Что-нибудь помимо шумных россказней пьяных гостей на баллах твоей матушки услышать. Хотел приключений. О, стало ясно, к чему дядюшка вел разговор своим обманчиво смиренным, унылым голосом. Ни его тон, ни содержание его речей не проняли бы Люка. Как наивно со стороны Эймонда... — Мы с тобой не одинаковые, не смей даже, — Люк прикрыл глаза, пытаясь совладать с чувствами. Кончики пальцев, которые он упирал в столешницу, проехались по ней с нажимом, и он сжал руки в кулаки. Ему бы хорошенько несколько раз врезать Таргариену просто за то, что посмел приблизиться со спины, остаться так бесстрашно стоять; по одному удару за каждый шепоток рядом с его ухом. Но он не смел поддаваться эмоциям, ему хотелось быть выше насилия. Может, на него так повлиял Джейс, который намеревался в путешествии тренировать свои дипломатические навыки, исследовать формы взаимодействия с людьми, чтобы успешно это применять в будущем, когда станет правителем? Внезапное влажное прикосновение ощутилось так, словно Люк оказался за бортом, в бушующей ледяной воде. Слишком резко вырвали из мыслей губы Эймонда, что сомкнулись на его мочке. Дядя успел перекатить во рту жемчужный камушек его серьги, прежде чем ударом локтя Люцерис заставил его отпрянуть. Это должно было быть очень больно, но Эймонд не подал виду, лишь губы дрогнули в неуместной судороге, похожей на улыбку. — Дери тебя… Что ты делаешь? Эймонд, конечно, был вынужден отстраниться на приличное расстояние — то ли по инерции, то ли из страха. Но неожиданно для самого себя, когда, казалось, образовавшееся расстояние между ними успокоило поднимающуюся за грудиной бурю, Люк сделал выпад вперёд и в дополнение с силой толкнул Эймонда в грудь. Тот, как специально поддавшись, повалился на пол, и Люк увидел в этом призыв — и упал на колени рядом с ним, схватив за грудки. Процедил холодным голосом со всей горячей настойчивостью: — Прекрати делать вид, что все предыдущие годы стёрлись из-за одной твоей попытки заделаться в мореплаватели. — Эймонд только осклабился, расслабил голову и продолжил держаться в воздухе только благодаря хватке крепкой руки Люка. — Это всё в прошлом. — У тебя в прошлом, малыш Люк, — обречённо произнес Таргариен, отведя взгляд в сторону. — А моя пустая глазница со мной каждый божий день. — Да сколько можно? — расслабив хватку, из-за чего Эймонд со стуком приложился затылком, Люк в отчаянном жесте запустил руку в спутанные кудри и поднялся. Прочь, прочь, подальше от дяди. Подальше от этих извечных напоминаний. На пути к своему столу Люцерис тайком обтер пальцами влажную мочку. — Это была случайность во время детской игры. Сколько можно? — В другой раз мы уже были не детьми. А ты поступил ровно так же, — пробормотал Эймонд, поднимаясь с пола. Люк лишь мгновение назад мечтал, чтобы голос Эймонда заглушил вой моря за бортом, но сейчас был несказанно рад, что расслышал каждое слово. — Я поступил? — чуть не задохнулся Люцерис на развороте. На очередном развороте для того, чтобы взглянуть в лицо этого беззастенчивого лжеца. Но сумел обуздать свою ярость — трепня Джейса о дипломатии все же как-то воздействовала на него. Или уже просто не осталось сил злиться, потому как это было бессмысленно... Такого самоуверенного себялюбца, как Эймонд, было невозможно переубедить. — Я как-то поступил, по-твоему? Это ты больше со мной не… Пошел вон, Эймонд. Со стороны Эймонда послышался многозначительный хмык, и Люцерис с трудом сдержался, чтобы снова что-то не ответить, даже на это почти что молчание. Слишком красноречивое, надо сказать. — Как скажешь, малыш Люк, — ехидства в голосе больше не осталось, но и до искренней покорности было далековато. Скорее всего, дядя тоже выдохся на сегодня. Но он определённо не упустит возможность потрепать ему нервы вновь, например, завтра. «Малыш Люк». Отвратительно. Эймонд заплутал где-то десяток лет назад и до сих пор не выбрался в реальность. — Надеюсь на утро второго дня не увидеть тебя, — стоя спиной к дяде, сообщил о своих чаяниях Люк. Приоткрыв дверь и задумчиво уставившись перед собой, Эймонд кинул: — Жаль, нельзя всех неугодных вырезать из поля зрения так же, как чужой глаз, да? Приевшаяся фраза о глазе каким-то образом возымела даже успокаивающий эффект. Но Люк уничтожающе глянул через плечо, намереваясь ужалить напоследок тоже. — Хмм, — потянул он, передразнивая привычку дяди. — Жаль, что нельзя обвинить меня во всех твоих бедах, да?