А Люк влюблен в море

You with the dark curls, You with the watercolor eyes. You who bares all your teeth in every smile. He says “i can always hear you sing, I wanna hear you speak to me”.

      1       Люк, накрыв горстку монет и протащив их по деревянной пошарпанной столешнице, придвинул оплату за двое покоев старику с морщинистыми руками и седыми кудрями. Это все, что старика в нем выдавало. В остальном — свежее, розовое лицо и сияющие глаза, такая живость, что аж подташнивало. Но, возможно, Люку просто давно уже требовалось прилечь и отоспаться, а не возиться ещё с одной внеплановой проблемой, которая и не на его ответственности была.       Он развернулся к смирно стоящим за спиной дядям. Эймонд, опустив взгляд, чему-то слабо улыбался, но у Люка даже не было сил на то, чтобы поёрничать или неприкрыто осудить эту неуместную весёлость. Смешно ему! А Эйгону было весело всегда — и глаза он, идиот, даже не прятал. Люк скривил губы, поймав его пьяный мутный взгляд на себе.       — У вас есть два дня, прежде чем мы с Джейсом двинемся дальше. Найдите корабль и отправляйтесь обратно. Если вы этого не сделаете, я натравлю власти Пентоса на вас и вам придется добираться до Вестероса уже вплавь.       — Такой властный… — Следом за ехидным комментарием Эйгон икнул и, к счастью остальных, посчитал это отличным поводом, чтобы наконец заткнуться.       — Мы тебя поняли, племянник. — Очередная ухмылочка Эймонда не на шутку напрягла Люка. Это было чем угодно, но не покорным смирением или предвестником того, что эти двое начнут пользоваться своей головой по назначению и примут разумное решение.       Младший Таргариен, подхватив своего братца под руку, двинулся к лестнице. Когда они приблизились, Люк вскинулся, отпрянул от стойки и ухватил Эймонда за локоть.       — Эймонд, я серьезно.       — Со слухом у меня все в порядке, — великодушно простив родственнику такую дерзость, надо сказать, довольно болезненную дерзость, ответил он и повел плечом. Убрал улыбку с лица, хотя в пристальном взгляде его ни грамма веселья не убавилось.       Расслабив хватку, Люк позволил Эймонду пройти дальше. Он проследил до того момента, пока они, поднявшись и прошагав по скрипучему второму этажу с почерневшими ограждениями мимо рядов дверей, не скрылись за самой последней из них.       Тяжёлый вздох, однако, полный облегчения, скользнул с его губ параллельно с тем, как юноша загреб рукою непослушные кудри назад. Глаза остались прикрыты на какое-то время.       — Успокойся, Люк. — Рука Джейса мягко опустилась ему на плечо и приободрительно сжала.       В серо-зеленых омутах тонули усталость и тоска, а теперь мелькнула благодарность. Джейс в ответ закивал, ведь он прекрасно понимал это чувство. Люк знал, что понимал, но Люк не мог взять в толк, с чего вдруг Джейс — самый ответственный из них и по совместительству самый нервный — так спокоен теперь. Может, он просто устал переживать обо всем на свете, выдохся? И Люк, мало за что несший ответственность по жизни (в сравнении со старшим), теперь занял его место?       — Я спокоен. Просто это все... не вовремя.       — А когда эти двое бывали к месту?       Когда-то были, подумал Люцерис. По крайней мере один из них точно. И это было слишком давно, чтобы поверить в реальность тех образов из прошлого, которые порой вспыхивали в памяти, тревожа разум и путая мысли.       2       — Если ты хочешь, чтобы он от тебя отвязался, не надо бесконечно буравить его взглядом.       — Я не буравлю. Я наблюдаю и контролирую, — Люцерис оторвался от фигур за спиной брата и скользнул взглядом по его лицу. — Сам-то ты не чрезмерно любезен с Эйгоном, а?       Джейс многозначительно потупил взгляд в тарелку. А затем, приставив локти к рёбрам стола, вознёс руки над тарелкой и начал разламывать сухарь, по кусочку роняя в густую похлёбку.       Философско-удрученным тоном изрёк:       — Эйгон как ребенок. — Усмешка Люка нисколько не сбила его настроя. — Если ему что-то запрещать, если кричать на него — он будет драться, противостоять и делать наоборот. На зло. Тогда у нас будет ещё больше проблем. Возьмёт и убежит — ищи-свищи его. Лучше держать рядом.       В этом был смысл, и Люцерис больше не думал усмехаться. Когда Джейс замолчал и поднял голову, усмехался уже он. В очередной раз оторвав от Эймонда взгляд, Люк обратил внимание на прескверно хитрое лицо брата и издевательский изгиб губ. Поняв причину такой его реакции, закатил глаза в ответ на это немое утверждение — непонятно толком о чем... Но Джейс всегда отличался чрезмерной самоуверенностью и упрямством, а Люк был склонен ему безоговорочно верить. Всякий раз, кроме этого.       — Нет уж, я не стану держать его рядом, мне это ни к чему. Я только мечтаю, чтобы они исчезли поскорее.       Неубежденный Джейс притворно безразлично пожал плечами и снова увлекся трапезой, будто разговор был окончен.       — К тому же, Эйгон знает, что на меня его пьяное очарование не работает. Я достаточно строгой фигурой для него являюсь... А вот очарование Эймонда, сдается мне, имеет иное влияние на тебя.       — Ты не чрезмерно ли усердствуешь в тренировке своего болтологического мастерства? — шутливо сдерзил Люк, но не скрывал, что часть раздражения в голосе была правдой.       И Джейсу это выдавала его крепко сжатая на рукояти ножа рука. Но предположив, что эта реакция предназначалась ему не целиком, Джейс медленно обернулся и поймал Эймонда на ответном взгляде в их сторону. Люк был обнаружен и пристыжен, Таргариен сдержанно ликовал — одним лишь ехидным блеском единственного глаза.       — Дипломатического, — бесцветно поправил Джейс.       Вскоре тихо шептавшиеся все это время братья удалились. Люк не стал провожать их взглядом, достаточно смущённый тем, что Эймонд раскрыл его подглядывания мгновениями ранее. Хотя изначально Люцерис не собирался чувствовать ничего из этого, считая, что имеет полное право опасаться, что они могут ещё что-то выкинуть — особенно на чужой территории, и следить за этими двумя.       После того, как мрачные мысли — прямо-таки кровавые фантазии — подотпустили, Люцерис использовал нож по назначению и намазал фруктовый джем на хлебец. Но в горло ничего не лезло, и он потупил взгляд, с легким раздражением опустив руку с хлебцом на стол.       — Я очень надеюсь, что они пошли искать способ убраться подальше с моих глаз.       — С наших.       Люк не стал возражать, но был очень не согласен. Брата, очевидно, не утомляло нисколько общество их надоедливых родственников, не беспокоили странная тяга к переключениям и эта их выходка. Будто море высосало из Джейса все жизненные силы и заодно даровало ему душевный покой. Наверное, знай брат это раньше, давно бы напросился с ним в путешествие. Но Люка буйные воды силой только наполняли, силой не самой светлой и далеко не созидательной. Неудивительно. Море, как правило, только разрушало и отнимало, и все же Люк был влюблен в него.       3       Среди быстро снующих по рынку людей и несмолкаемого гомона Люку как никогда было спокойно. Суета его собственных мыслей и вариант остаться с ними наедине тревожили гораздо сильнее. Он не мог поверить, что спустя столько лет, Эймонд снова разжигал в нем все буйство чувств, на которые он был способен… в юности, когда каждый из них был чрезвычайно чувствительным. Люк не мог смириться с тем, что, получается, так и не перерос свои мальчишеские слабости — вспыльчивость и ранимость. И на самом деле никогда не был «выше этого». По крайней мере — точно не когда дело касалось Эймонда. Это все ещё делало Таргариена особенным в его жизни, и ничто так не вгоняло Люка в тоску, как эта проклятая мысль.       Но Люк, надо сказать, хорошо притворялся все это время, справился на ура и в том, чтобы самому себе поверить. И все ради того, чтобы Эймонд появился и уничтожил труды нескольких лет.       С мыслями этими в голове было невыносимо, так что Люк заставил себя наконец сосредоточиться на более важном деле, не ждущем отлагательств. А все остальное — все связанное с Эймондом — отложено слишком давно и далеко. Не дотянуться.       — Зелени, юноша? — раздался сбоку скрипучий голос старушки, которая сгорбленным монументом в засаленном платье возвышалась над хлипко сколоченным прилавком.       Люк окинул взглядом травы, разложенные на белом — посеревшем — полотне.       — Много иноземцев сюда ходит? — без промедлений выдал он, пользуясь тем, что явно скучающая женщина была, кажется, готова с радостью поговорить с любым встречным. — Часто тут торгуешь?       — Каждый день, — коротко ответила она.       Люк выразительно раскрыл глаза, требуя ответа на другой вопрос, ещё не понимая, почему она медлит. Он ответил взглядом сквозь прищур, когда уловил безмолвное послание. Тут же скользнул рукой к поясу и вскоре протянул незнакомке монеты.       — Ты бы обменял деньги на местные, — задумчиво проговорила старушка, осматривая вестеросское золото. — Иначе быстро выдашь себя.       — Я не преступник, чего мне скрываться?       — Тот, кого ты ищешь, скрывается, очевидно, — морщинистое лицо раскисло улыбкой; она была довольна той возмущённо-недоуменной реакцией Люка, которую вызвала на лице её непрошенная догадка. — И те, кто ему помогает, быстро тебя раскусят, вестероссец, если будешь сорить своими монетами...       — Так много тут иноземцев? — повторил Люк вопрос, больше не давая ей радости облизывать ехидным взглядом свое лицо.       — А поточнее? Кого именно ты ищешь? — Она прищурилась в ожидании, сжав тонкие сухие губы.       И Люцерис понял, насколько старухе было скучно стоять тут в душном теньке, пока все веселье происходило в центре площади, на солнцепёке. По её обманчиво любезному, дрожащему в нетерпении голосу юноша догадался, что, скорее всего, она ничего не знала, и только непомерное любопытство сподвигало её вести эту беседу, уточнять, расковыривать, тянуть время.       Но ему некогда было её развлекать.       Да он и не мог сказать, кого конкретно ищет. Это было слишком рискованно для него и для того, кого он надеялся найти. Увидеть хоть одним глазком, даже издалека, убедиться, что все в порядке — больше ему и не надо. Привлекать внимание, жаловаться, плакать, просить пойти с ним — ничего из этого Люцерис делать не планировал. Эта часть его истории тоже осталась в прошлом... Но сердце было не на месте после признания мамы, и требовалось его успокоить, положить конец череде бессонных ночей и беспокойных дней.       И все ещё не желая неумышленно причинить вред кому-то и нарушить привычный порядок жизни — ни того, кого искал, ни тех, кого оставил на том континенте — он стремился сделать все как можно тише. И перед отправкой в такое как нельзя кстати запланированное путешествие всё-таки решился провернуть это — понадеявшись, что короткая остановка в Пентосе никого не смутит. И поверив, что короткая остановка — достаточное время для поиска того, кто абсолютно точно не желал быть найденным. И предпринял, наверное, все возможное, чтобы не быть раскрытым — хотя бы так позорно легко и быстро.       4       Люцерис неспешно двигался вверх по улице, вглядываясь в старую потрёпанную книжицу деда с записями обо всем необходимом для путешествия на малоизученные и соответственно таящие в себе угрозу земли. А конкретно сейчас — на странице о лекарственных настойках и целебных травах. Потому что теперь Люк отвечал за целую команду своего корабля, и он бы не простил себя, если б послушался их слепого энтузиазма и сунулся в неизведанные места без соответствующей подготовки. А готовым нужно было быть ко многому, если не ко всему.       Его кристаллически незамутненную концентрацию в момент сбил звук, неожиданно прилетевший сбоку. Юноша обратил на него внимание, только когда он зазвучал под ухом в полную силу — хлесткие удары сапог о каменные плиты. Его нагнал Эймонд. Его нашел Эймонд. И теперь нагнал. И это когда ему оставалось всего-ничего до лекарни, где он бы с успехом мог скрыться от назойливого дяди. Он с самого утра за ним следил? Почему только сейчас показался?       — Чего тебе надо? Ты уже закончил поиски корабля?       — Да, — было сдержанным гордым ответом Эймонда, и он продолжил идти рядом, будто так и надо было. Но Люк знал, что ему — о боги, как всегда — было что сказать.       И если отвадить его от себя явно было затруднительно, то Люк предпочел бы выслушать всё поскорее и заняться своими делами, а не горделивым молчанием убеждать Эймонда, что ему плевать. Всё равно Одноглазого невозможно было переубедить. Всё равно Люку не было плевать на самом деле. Да, как ни гадко было это признавать. Но это не значит, что ему не мечталось в самых сладких фантазиях, чтобы Эймонд оставил его в покое.       — Ты что-то сказать хотел? Ещё?       — Нет, племянник, просто иду по своим делам.       — Твое главное дело — вернуться в Королевскую Гавань... — Люцерис знал ещё один способ отвязаться от человека, но не был уверен, что на Эймонда подействует. Он ведь совсем не знал Эймонда… теперь. Наконец парень был волен позволить всей накопленной желчи расцвести ядовитыми цветами на кончике языка. — А не бегать за мной, как вшивая псина.       — Сдается мне, ты осмелел с нашей последней встречи, — невозмутимо отвечал дядя. — Смотри поосторожнее с языком, в чужих землях у тебя защиты никакой. — Эймонд не издал ни звука, но Люцерис почти физически почувствовал, как лицо его растянулось лукавой улыбкой. — Кроме меня.       Выразительные реакции никак не помогли делу и только раззадорили бы дядю, но Люцерис не смог удержаться. Фыркнул.       — Что-что, а без твоей защиты я как-нибудь справлюсь. К тому же я не жду угрозы ни от кого, кроме тебя.       — А это ведь мне надо опасаться... — И будто невзначай коротко коснулся пальцами повязки. Сделал вид, что поправляет, абсолютно точно зная, что Люк увидит это действие боковым зрением.       Невыносимо. Сколько можно говорить об этом?..       Как хорошо, что прохладный ветерок, гуляющий меж зданий, остужал снаружи и внутри. Так что Люцерис, впитывающий сухое тепло перед длительным пребыванием в мокрой зябкости объятий Океана, находился в, можно сказать, хорошем расположении духа, несмотря ни на что. Пусть и был весьма озадачен сейчас. Так что Эймонду не удалось в этот раз значительно понизить его настроение.       — Вот и опасайся, — буркнул Люк и ускорил шаг.       — Я ведь могу помочь, — не унимался Таргариен, раздражающе быстро нагоняя его семимильными шагами своих длиннющих ног. Удивительно, как эта обычно положительно окрашенная фраза превращалась в его рту в чистейшее ехидство и издевательство. — Что конкретно ты пытаешься отыскать?       — Просто закупаюсь необходимым. Мне не нужна помощь.       — Послушай, племянник…       — Послушай, Эймонд!.. — И это было — он по крайней мере надеялся — самым жестоким ударом. Люк отрекался от него как от друга, обнажая всё своё пренебрежение в интонации, и Люк отрекался от него как от родственника, называя по имени. — Преследовать меня — это то самое приключение, на которое ты рассчитывал?       И как же всё-таки этот проклятый дядя держался. Лицо — жирнеющее довольством бледное пятно, рот — скрытый за улыбкой оскал дикого зверя, готового вгрызться в шею и выпить всю кровь не из жажды и необходимости, а просто для развлечения.       — Мне нужно следить, чтобы ты ничего дурного не задумал.       — Это мне надо следить за сыном Бунтующей Вдовы-королевы.       — Так всё-таки Рейнира попросила тебя об этом?       Выражение лица Люцериса осталось могильно-молчаливым, хотя внутри он страшно бранил себя за сказанное. Но если Эймонд и так подозревал о недоверии его матери к нему, то какая разница?       — Она опасалась, что ты можешь что-то провернуть. Но я заверил её, что ты ни на что подобное не способен.       Эймонд снова не подал виду, хотя прекрасно уловил в реплике презрительную оценку его умственных способностей.       — Что ж ты, малыш Люк, ослушался матери? Не заметил, чтобы ты за мной бегал и уверялся, не задумал ли я переворот.       Люцерис остановился после того, как сделал один шаг вперёд пошире, так что Эймонд теперь оказался за спиной. И пока поднимался по ступеням, пользуясь моментом, скривился в самой отвратительно выразительной гримасе, вкладывая в нее все свое раздражение. А затем развернулся уже на вершине небольшого крыльца у красивого каменного домишки.       И снова обозначил всем видом крайнюю враждебность и отвращение, но только сдержанно и достойно, по-взрослому.       — Вдруг я задумал украсть одного из обожаемых сыновей дорогой сестры? — будто доброго утра пожелал, с убийственно любезной улыбкой произнес Эймонд. Завел руки за спину и встал одной ногой на ступеньку, тем самым опасно близко оказавшись рядом с Люком.       — Я закричу, — с той же наигранной любезностью сообщил Люк.       — О, это ты мастер, — теперь уже фыркнул он, больше, кажется, не заботясь об образе высшего существа, который якобы давно отпустил все обиды, но лишь из принципа жаждал возмездия. — Когда кровь хлестала из моего глаза, ты вопил громче всех.       «Я так испугался за тебя…» — совершено неожиданно в голове его возникло детским голосом воспоминание. Этого никогда не было произнесено, потому что в детстве маленькому Люку было не до того, а в отрочестве — слишком неловко и так же запоздало.       Может быть, правы те, кто говорит, что лучше поздно, чем никогда. Но явно обстановка не располагала сейчас к тому, чтобы восполнять всё, что было упущено.       Так что Люк произнес:       — Оставь меня в покое или второго не станет.       5       Прямо перед тем, как полностью войти в пыльный зал трактира, где янтарная теплота заката плескалась в бокалах под пьяное бормотание постояльцев, Люк увидел занимательную картину. Вялое внимание наконец привлекло что-то такое неприметное и неважное, и это ощущалось как освобождение. За одним из столов сидел Эйгон в компании темнокожей женщины со смольными кудрями. Подавшись вперёд, Таргариен с по-кошачьи довольной мордой улёгся подбородком на её выставленную руку.       Женщина тем временем приговаривала:       — Хороший, хороший мальчик... — Когда тонкопалая рука прошлась по его волосам, поглаживая, он зажмурил глаза от удовольствия.       Поистине тягостное зрелище.       Эйгон, естественно, был не трезв. Но Люк спокойно поверил, что и без капли выпивки, он бы мог такое учудить. Люку не пристало рассуждать о том, насколько леди Алисент была плоха в материнстве, но иногда эти мысли сами собой возникали в голове. Неудивительно, что порой перегибающий палку Джейс являлся для него подобием авторитета — Эйгон не привык к другому типу внимания.       И следующий момент Люцерис увидел своего брата во всей — знакомой и родной — красе: тот фурией подлетел к Эйгону, схватил за плечо и потащил к стойке, за которой любопытный хозяин трактира навострил уши, без зазрения совести готовясь слушать. Эйгон опустил взгляд точно провинившийся ребенок, Джейс отчитывал его. Терпение брата наконец лопнуло, и Люк почувствовал себя дома. И с облегчением помыслил, что с ним самим все в порядке, раз его собственное терпение лопнуло в следующую же секунду, как им доложили о прятавшихся на судне принцах.       Эйгон получил блаженные мгновения свободы, чтобы отдохнуть от пристального взгляда, выгрызающего плешь в его склоненной голове, когда Люк прошел мимо — Джейс отвлекся на брата. И, тотчас сменив эмоцию и уже обеспокоенно глядя, без единого слова поинтересовался о его успехах. В точно такой же молчаливой манере Люцерис более чем красноречиво оповестил, что успехи не очень. И не имея больше сил ни для того, чтобы присоединиться к отчитыванию дяди, ни для того, чтобы хотя бы выпить и расслабиться, юноша поплелся вверх по лестнице в их с Джейсом комнату.       И тлеющие остатки сил восполнились в мгновение, едва Люк ткнул носком дверь. Внутри возгорелись с новой силой желание и решительность — решительность для отнюдь не нежного жеста пышногрудой спутницы Эйгона. Но это тоже подразумевало прикосновение руки к чужому лицу. Кулака, если точнее. Может, уже было пора хорошенько припечатать самодовольное лицо дяди о что-нибудь. Можно прямо о изножье кровати, на краю которого он пристроил свои бедра. Эймонд, широко раскинув и уперев руки по бокам и раскрыв беззащитную грудь, в такой хозяйской — даже вызывающей — позе встречал Люка в его же покоях. Невероятно.       И когда юноша собирался, игнорируя поток обсценных выражений, крутящихся на языке, вежливо и кратко попросить его убраться, дядя только глубже и увереннее сел, отвернув одно бедро вдоль изножья, а другое спустив. Эймонд молча наблюдал, пока Люцерис, сжимая челюсти, выкладывал из сумки мешочки и склянки.       Одновременно со стоном пыльной поверхности стола, на который Люк в итоге скинул полупустую сумку, Таргариен рывком поднялся с места.       — Хорошо прогулялся без меня?       — Тебе что-то не нравится? — с хорошо читающейся иронией в голосе поинтересовался Люцерис, пытаясь подоходчивее донести до гостя, что его ничуть не волновал ответ. И разложил на столе ещё несколько мешочков с травами, оставшиеся деньги и книжку деда, из которой торчали уложенные в толще страниц отдельные листы.       — Мне вообще ничего не нравится, мой лорд Стронг.       — Ну и иди в пекло тогда, Эймонд! — закипел Люцерис, вскинувшись, и пожалел, потому что увидел ничуть не пристыженную, а довольную рожу Таргариена.       — Зачем ты посещал цирюльни и лекарни? — выгнув бровь, с нажимом поинтересовался дядя, делая шаг вперёд. Ощущая, видимо, по какой-то неведомой причине, что имеет право не просто задать этот вопрос, но и получить ответ.       — В Пентосе есть настойки, которые пригодятся в путешествии, учитывая особенности климата дальних островов... — И почему он, пекло, отвечает на вопросы этого невыносимого прилипалы, который его ещё и в собственных покоях караулит?       — Допустим. — Эймонд сощурился и вдруг отрывисто шагнул вперёд, оказавшись в шаге от Люка. И Люку очень хорошо удавалось теперь изображать абсолютную невосприимчивость к резким приближениям дяди, с которым они даже на расстояние десяти ярдов не приближались друг к другу так много времени. — А что-то сбритую щетину я не наблюдаю.       — Тебя никак не касается, почему я посещал цирюльни и лекарни. Покинь мою комнату по-хорошему, пока я тебя не вышвырнул.       Эймонд сделал выпад так скоро и неожиданно после такого обманчивого молчания, что Люк успел среагировать только внутренне. Там где-то то ли сердце треснуло на осколки от позабытой боли, то ли воспылало от ярости в миг и осыпалось в пепельную труху. Уже когда Эймонд успел сжать его щетинистый подбородок, ему удалось оттолкнуть наглую ручищу дяди от своего лица и, как всегда, не рассчитав силу, нехило двинуть назад и его самого. Эймонд вынужденно отступил.       — Как-то мало у вас воды и еды для дальнего путешествия, — не унимался он.       — Нет смысла брать с собой столько припасов, все равно пропадут... Да иди в пекло, — последовал разочарованный в самом себе тихий вздох.       — Ты много ругаешься, — невозмутимо подметил Эймонд, состроив фальшиво озадаченную физиономию. — Хотя профессия у тебя нелёгкая, понимаю...       Преодолев желание исступленно взвыть, Люцерис только позволил грудной клетке крупно вздрогнуть, и выпустил носом раскалённый, прямиком из пылающего нутра воздух.       — О, разве неясно, что меня раздражает твое присутствие рядом? Профессия тут не при чем.       Конечно, ему было ясно. Эймонд не глупец, Эймонд всего лишь крайне надоедливый, раздражающий, изводящий его своим самодовольством и непоколебимой уверенностью в безнаказанности. Беззастенчивый лжец. Лицемер. Предатель.       И почему-то… почему-то необоснованно бесстрашный. Даже, если кто-то рассказал ему, тайно похитив мысли Люка, которые он прятал в самом дальнем углу, что руки его дрожат при одной мысли о причинении боли дяде… Это не значило, что рука дрогнет, когда у Люцериса в действительности лопнет терпение. Но Таргариен продолжал нажимать и дразнить, будто крепкий удар в челюсть — всё, о чем он мечтал все эти годы.       — Что ты ищешь, малыш Люк? — Пристально вглядываясь в лицо, Эймонд склонил голову и втянул щеки. Словно пытался сдержать улыбку, — к его счастью, потому что для Люка что угодно могло стать последней каплей. Люк раньше не замечал за собой, но теперь ловил себя который день на крайней несдержанности. И всё из-за проклятого Эймонда. Всё всегда из-за него.       Дядя проводил его тоскливым взглядом, когда Люцерис выбрал проигнорировать его слова и двинулся мимо, к кровати. Эймонд оказался за его спиной, и Люку стало спокойнее, потому так тот был ближе к двери, которая могла в любой момент премерзко заскрипеть — но это была бы самая сладкая мелодия, — освобождая Люцериса из плена тяжёлого взгляда и неудобных вопросов.       Но то было лишь мимолетное чувство, потому что в следующий миг он понял, что оставил на столе книжку Корлиса — и очевидно, к ней Эймонд и жаждал подобраться поближе все это время. В момент, когда его посетила паническая мысль, он уже слышал, как отдельно лежащий меж страниц листок захрустел в чужих руках и взмыл в воздух.       — Или лучше спросить — кого? — Оглянувшись, Люцерис увидел, что Таргариен даже не стал долго всматриваться в портрет на измятом листке. Он давно догадался. — Соскучился по фальшивому папашке? Что ж, тебе повезло, что у меня есть нужная тебе информация.        — Не надо со мной играться, Эймонд, — процедил Люк, делая медленные шаги навстречу. Эймонд, держа лицо, настороженно скользнул взглядом вниз, где в праведном гневе сжимались крепкие руки Люцериса. Люцериса стройного, неспешного и обычно мирного, но с сильными, натренированными в плаваниях руками. — Что ты знаешь?       — Я был в борделе. — Неверно истолковав скептический взгляд напротив, парень пояснил: — Люди трахаются каждый день. Там всегда самые свежие новости.       — Я там тоже был, — невпечатленный, сообщил Люк. И, позволив себе доверительные интонации в этом навязанном разговоре, добавил с досадой свои наблюдения: — Работницы не так сговорчивы, как у нас в Вестеросе.       Эймонд, стараясь следить за каждым его движением (Люк был в этом уверен, поэтому не пытался выхватить бумагу, чтобы та не повредилась) уронил мимолётный взгляд вниз, на мешочек с деньгами, который Люк мгновения назад звонко уронил на стол. И Люцерис следил: стоял совсем близко и ждал подходящего момента для того, чтобы выдернуть из рук дяди портрет отца и отпинать его к выходу.       — Видишь ли, проститутки падки не только на лесть. Они видят во мне родственную душу. Мы с ними почти одинаково уродливы и изувечены… так или иначе. И они многое могут мне рассказать по доброте душевной, не за деньги.       — Искренне поздравляю с тем, что ты научился быть очаровательным и вдруг пользуешься популярностью у дам, — съязвил Люк. — Но о моем отце они вряд ли располагают информацией, его общество женщин не привлекало.       — Я разве сказал, что говорил с женщинами? — И ехидный взгляд одного злорадно горящего глаза скользнул к его лицу мгновенно, горячо облизал, постыдно смутил.       Люцерис сделал шаг назад. Потребовал:       — Скажи мне.       — Скажи ты мне. И я расскажу, что мне известно.       — Что сказать? — Люцерис свёл брови, расправляя плечи, готовясь с гордостью принять этот вызов. Само собой, он был почти уверен, дядя попросит очередные извинения. За глаз, за его несчастную участь, да даже за незавидное положение без привычных удобств и сладких яств, потому что, конечно, Люк виноват в том, что он тайно пролез на корабль. Люк всегда во всем виноват. — Извини, что лишил тебя… Чего на этот раз?       — Себя.       Ну уж нет, Люцерис на это не поведется! Ни в жизнь не поверит, что дядю хоть сколько-нибудь огорчает по сей день их потерянная… дружба. Нет, этот невообразимых масштабов самовлюблённый человек может говорить только о себе и своей боли, настойчиво игнорируя ту боль, что принес другим.       — Не неси бред. Говори, что тебе нужно. Не просто так же ты пошел в бордель разнюхать всё самолично вместо того, чтобы мне подсказать.       — Мне многого не надо.       После этих слов Эймонд клюнул вперёд, совершил попытку зацепить зубами его губы, но потерпел неудачу. Зато Люцерис наконец сумел осуществить томящиеся внутри желания, залежавшиеся там так давно, что от них уже попахивало. Он залепил дяде звонкую пощечину, да так, что голову Эймонда скрутило в сторону. Люцерис слишком долго сдерживался.       — Люце-е-ерис, — позвал он елейным голосом, сочившимся угрозой.       Почти в равной степени пугала и раздражала его ехидная улыбка и бешеный блеск в глазах, но Люк знал, что дядя не причинит ему вред, по крайней мере, не физический. Но обязательно что-то ляпнет, что-то, что Люк уже точно не стерпит, потому что он был на взводе. Всё ещё был — даже после такого потрясающе сладкого акта мести. Никогда прежде и не думал, как блаженно было многолетнее молчание Эймонда и тотальное игнорирование с редкими колкостями, сказанными за ужином настолько тихо, что казалось, будто это колыхание занавесок на окне. А то, что передавал ему Эйгон по старой дружбе — не в счёт; любые слова старшего Таргариена нужно было делить напополам.       — Люцерис, — теперь позвал так… словно не было тех лет молчания и тихой ненависти, словно они снова друзья, словно, он все ещё знал его и имел право заявлять об этом. Позвал с возбужденным придыханием, пытаясь утихомирить. Но это не имело силы. Эймонд не смел больше его так подзывать.       И когда Люк, снова призвав в мыслях образ гордо помалкивающего брата в моменты исступления, попытался совладать с эмоциями, Эймонд опять сделал выпад и приблизился к его лицу. После второй пощёчины дядя не стал долго медлить и повторил попытку. Третий удар пришелся на вторую щеку, но она в миг покраснела так сильно, как и та, что получила два.       — Прекрати! — почти умолял его Люк, зная, что не сможет остановиться, чувствуя, как злоба, об истинных масштабах которой он даже не подозревал, закипала внутри, грозясь обрушиться на голову Эймонда ревущим пламенем. На его лицо, грудь, руки. Люк не хотел бы его калечить... Но хотел слишком сильно, чтобы суметь вовремя остановиться.       — Я уже прекратил. И ты тогда даже не ударил меня. Даже не заговорил… Даже не взглянул в мою сторону.       Люцерис не мог поверить, что Эймонд решил поговорить о событиях такой давности, снова всковырнуть его раны, до сих пор не заживающие — что стало открытием для самого Люка, — только тщательно скрываемые под повязками. И не мог поверить, что действительно слышит, как в холодном тоне его сквозила обида и даже презрение. В его голосе! Голосе того, кто все это начал… закончил. Кто все разрушил. И кто по отсутствующим попыткам извиниться четко дал понять Люку, что все это не было случайностью или недопониманием.       Люк не собирался больше открываться чужому человеку с лицом того, кого он однажды знал. Больше ни крупицы не получил — ни его ярости, ни его болезненных прикосновений, даже на это права Эймонд давно лишился.       Призвав все свое самообладание, Люцерис расслабил лицо, натянув маску кричащего безразличия и ядовитой насмешки. Теперь растерянным и вместе с тем возмущенным выглядел Эймонд. Теперь его многолетняя обида полезла наружу. И как бы сильно она ни перекликалась с люковой, он не собирался показывать это. Слишком много чести.       — Ты слишком долго цепляешься за прошлое, дядя.       — Зато ты слишком быстро бежишь.       — О чем ты? — Насколько же ему было неинтересно. Но дядя не смеет предъявлять ему, не с этой интонацией, не сейчас, когда сказал уже столько лишнего. — О чем ты, Эймонд?       — О твоей внезапной заинтересованности в девушках, — лицо его, прежде невозмутимое, раскололось надвое болезненно грустной ухмылкой. — О внезапном смирении перед матушкой и согласии на женитьбу. — Эймонд метнул острый взгляд в Люка и, чеканя, произнес: — О твоей девке. О твоей шлюхе Рейне...       Люцерис в мгновение оказался рядом с Эймондом. И пока тот оставался дезориентирован после очередного удара по лицу, крепкие руки схватили его за грудки. Но Люк ничего не смог больше сделать, наблюдая, как уже значительных размеров струйка крови рассекала тонкие губы. Люк больше не смог ударить, хотя и десятка бы раз не хватило, чтобы он наконец освободился. Эймонд не выстоит, и Эймонд не ударит в ответ — это точно. Иначе давно бы осуществил задуманное, если бы думал вообще о таком.       Юноша откинул Эймонда в сторону, тот развернулся, чтобы устоять, попятился к кровати, пытаясь поймать баланс. Но ноги подогнулись, и Таргариен повалился на пол. Его подхватило в свои болезненные объятья изголовье кровати, о которое он приложился затылком. Эймонд сел, уперевшись о постель, вытянул ноги и, нервно посмеиваясь, попытался словить свободной рукой кровь у носа.       Перед влажными глазами все ещё рисовались смазанные пятна, теперь алые кляксы на черном, — рисунок его руки по лицу Эймонда. В охватившей его голову лихорадочной фантазии становилось все меньше бежевых, серебристых и черных мазков, все их заменяла алая краска. Люк наблюдал, словно со стороны, но не мог остановиться. Звуки утихли, контроль над телом иссох, обессиленный, но полный ярости, он продолжал рисовать. Измученный болью художник. Пока в конце концов не осознал, что причиняет боль, — интуитивно лишь, потому что ни звуки ударов о лицо, ни возможные стоны Эймонда не доходили до его слуха. Кровь в ушах пульсировала клокочущим в горле дракона пламенем, требующим до капли выплеснуться наружу, а в ином случае грозясь сжечь его изнутри.       В голове возникли два варианта того, как спасти Эймонда, того, как спасти себя от топящей ярости. Ему следовало прямо сейчас рвануть прочь, оставив Эймонда оправляться, оставив ему шанс, либо... Люку было слишком страшно, чтобы он успел подумать о чем-то ещё, кроме смятого его руками лица дяди. Но он облегчённо, тихо-тихо выдохнул, когда сморгнул слезы и увидел, что лицо Эймонда целое, все ещё бледное, все ещё надменно-важное, даже с кровяным росчерком на губе. И он сидел на полу, на безопасном расстоянии от Люка.       Позволив Эймонду подтереть нос тыльной стороной ладони, Люк подскочил и нагнулся к нему, снова хватая за ворот дублета, приближая к своему лицу... но совершенно не зная, что делать дальше. Рука дяди мягко опустилась на согнутое колено Люка, и он тут же безвольно опустил ногу. Второе колено тоже со стуком приземлилось по другую сторону от бедра Эймонда.       Долгий, выжидающий взгляд нисколько не смутил дядю, уголок рта которого подрагивал в попытке выдать ухмылку. И то ли он обессилел, то ли в самом деле одумался и не решался больше рисковать. Грудные клетки обоих под давлением, опаляющим жерла вулкана, яростно вздымались. Люк замахнулся — Эймонд не дрогнул. Люк впечатался костяшками в шершавую поверхность изножья кровати, совсем рядом с лицом дяди. И Эймонд не дрогнул. Люк зашипел.       Подогнув под себя ноги, он наконец присел — приземлившись задницей на ноги Эймонда. Первый звук, что четко и резво проник в затуманенное сознание — глухое мычание, с которым Эймонд принял грубый поцелуй Люцериса. Из-за покашливаний Эймонда кровавые капли брызнули на губы Люка, когда он отстранился, поняв, что лишил дядю возможности дышать. И тогда свирепый взгляд холодного камня впился в него, заставив осознать все происходящее.       Кровь на губах отдавала сталью и предательством себя. И Люцерис все равно повторил. Впиваясь губами в ядовитый нектар в надежде, что тот либо подарит ему долгожданное пресыщение, либо убьет и прекратит мучения — жизнь без этого нектара.       Эймонд посмеивался в поцелуй, давясь, пытался глубоко вдохнуть носом, можно было решить, что требует пощады и воздуха, но чужая рука уверенно давила Люку на затылок, не давая отстраниться. Теперь дядя дрогнул. Попытался привстать, в горячечном нетерпении всё ещё желая приблизиться, когда даже воздуха меж ними не осталось. Во взмокших кудрях путались бледные пальцы, пока Люк горячую ладонь прижимал к шее Эймонда, больно давя пальцами на заднюю её часть. Он чувствовал, как бешено бьётся венка, и голова от этого грозилась закружиться сильнее.       Когда отстранившись, он увидел победную улыбку на окровавленных губах, ему стало тошно. От самого себя в том числе. По большей части от самого себя.       «Я поклялся не приближаться к тебе. Ты поклялся первый. Так почему ты здесь сейчас?»       Он не должен был касаться, но коснулся. Раскрыл себя перед Эймондом. Раскрыл себя перед собой. И не знал, что из этого было хуже.