А Люк влюблен в море

      1       — А тебе не думается, что Джейс прибьет нас, когда узнает? — продолжал протестовать Эймонд, шагая следом и периодически то вдавливая голову в плечи, то вовсе пригибаясь.       Эймонд не прекращал озираться даже в самых глухих потёмках улицы, силясь что-то или кого-то рассмотреть там, где это и с двумя глазами было сделать затруднительно. И по мере приближения к заветной лестнице, юноша начал вертеть головой активнее — в надежде на подходе к «средоточению мрака» разглядеть все подстерегающие здесь, как ему казалось, опасности. От любопытных глаз до похотливых извращенцев, которые только и ждут момента накинуться из-за угла, застав их врасплох.       Хотя они и были друг у друга на случай, если придётся защищаться, но с ними не было их оружия, которое на тренировочной площадке слегка искажало самоощущение. И тяжесть стали в крепких, уже в столь юные годы натренированных руках нет-нет да и соблазняла переоценить свои способности вне специально обустроенного поля боя. Очевидно, в рукопашной схватке преимущество всегда останется за старшими и соответственно более сильными физически. И вот эти старшие в темном затхлом переулке не поддадутся тебе, чтобы преподать урок, и не позволят сделать работу над ошибками.       — Во-первых: если узнает. Во-вторых, сначала брат возьмётся за Эйгона, мы успеем спастись, — засмеялся воодушевлённый Люк, отмахиваясь от беспрестанно нудящего дяди. — Пойдем, ну же! — И крепче сжав руку Эймонда, юноша ускорился до бега и устремился вниз по ступенькам.       Когда они остановили шаг и замерли у входа, Эймонд в последний раз попытался отговорить Люка от этой затеи и слабо потянул его руку на себя. Но Люк только наигранно сердито зыркнул через плечо, тут же просиял и вошёл в арку, не выпуская чужого запястья.       Внутри помещения Эймонд машинально перешёл на шепот:       — А Эйгон потом нам отгрызет руки за свое унижение.       — Мёртвые не кусаются, — усмехнулся Люцерис, заинтересованно вглядываясь в пространство за полупрозрачной занавесью, из глубин которого слышались стоны и шлепки. — Джейс не оставит от него мокрого места, если все же узнает.       Эймонд бы посмеялся над этим в любой из дней, но не сегодня и не в этом месте сейчас. В то время, как Люк уже словно потеряв интерес к открывшейся картине, продолжал стремительно двигаться вперёд, Эймонд с обозначившимся на лице отвращением разглядывал сплетающиеся в порочных актах тела. Но не мог оторваться.       Ему хотя бы следовало смотреть под ноги, но можно было не волноваться, пока Люк вел его. Люку, чрезмерно возбуждённому новым приключением, приходилось натягивать руку плетущегося позади дяди. Потому что Эймонд шел слишком медленно для него. Но вполне сносно для того, кто не желал находиться здесь.       — И вообще, твой братец сам виноват в своих грядущих несчастьях. Он предложил такой спор.       — Но мы ведь не обязаны были поддаваться на его уговоры, — резонно отметил Эймонд, с трудом отодрав взгляд от пляшущих за полотном теней и обратив его к кудрявому затылку Люка.       — Да. И он думает, что мы струсим, готовится потешаться. Не доставим ему такой радости. — Люцерис наконец-то замедлился, чтобы вновь оглянуться и приободряюще улыбнуться, а то в полумраке ему начало казаться, что Эймонд почти излучал свечение своей нервной бледностью.       — Нам тут быть не пристало, Люк, — гневно зашипел Эймонд, пригибаясь ближе к нему, будто так звуку его голоса не грозило разлететься по темным уголкам обители разврата и случайно коснуться любопытных ушей. — А если кто-то заметит принцев в подобном месте? А если матушкам доложат?       — Да всем плевать, Эймонд, — вздохнул Люк, беззаботно покачав головой и коротко закатил глаза. И все же возмущённый шепот Эймонда нисколько не умалял его восторга от соприкосновения с запретным.       И вдруг уверенно шагающий к повороту Люк замер, чем сбил с толку и так плохо ориентирующегося в потёмках — и в таких местах — Эймонда. Юноша замер, доверившись племяннику, а затем запоздало также услышал приближающиеся шаги. Люк в припадке нездорового азарта предупредительно раскрыл глаза шире, наблюдая, как дядя застыл на месте с полуоткрытым ртом, будто ему так удобнее было внимать звукам надвигающейся смерти. И все планы отхода, которые Эймонд заранее составил в голове, из четких проработанных схем сплавились в неразборчивое бурлящее месиво.       К счастью, план у Люцериса уже был. А точнее, в уме тотчас был одобрен за неимением ничего другого единственный подходящий вариант. Не то чтобы его волновало, что их узнают или вовсе выгонят, разглядев во мраке коридора, что один из них только пятнадцатое лето справил на этой земле... Но не хотел заставлять мнительного дядюшку нервничать ещё больше, как и выслушивать ворчанье после. А ещё очень руки чесались добавить остроты этой и так будоражущей кровь авантюре.       Так что, недолго думая, Люк схватил рукой плечо Эймонда и с силой потянул на себя, впившись в кожу ногтями для верности — чтобы дядя не вырвался или же отвлёкся на боль и не успел подумать о побеге. За занавесками — в зале, где на каждом свободном кусочке пространства обязательно сотворялся акт ублажения, тем или иным способом, все звуки будто стали громче и отчётливее. Словно тончайшая хлопковая материя каким-то магическим образом перекрывала поток хлюпающих и хлопающих звуков.       Но Люк, не обращая на это внимания, повел их с дядей мимо пропахшего потом и прочими жидкостями помещения, в следующую арку, желая скорее потеряться. Это труда не составит, и пусть они будут неизвестно где без представления, как оттуда выбраться, те, кто может желать их найти, тоже будут без понятия. В этом была крупица разумного… а также уйма веселья.       Они спустились по недлинной лестнице и оказались в тускло освещенном коридоре, от которого ветвились уже комнатки поменьше, из них доносились сопровождающие любое соитие симфонии. И сквозь стоны и запыхавшиеся голоса, ведущие спешные, не самого благородного толка беседы, Люцерис расслышал голоса спокойные и мерные. Они звучали с того конца — из начала — коридора, когда даже силуэтов ещё невозможно было разглядеть.       Повертев головой в поисках хоть одного темного угла, что их сокроет, Люк выглядел в нескольких шагах от них углубление в стене. Там неяркий свет настенных свечей преломлялся о нишу, позволяя обнаружить ту в плотном ряду сливающихся друг с другом серо-синих каменных плит.       И от предыдущего потрясения Эймонд не успел отойти, как надвигающаяся возможность новых нежеланных знакомств заставила его брови изломаться в возмущении. А его ещё вдобавок потянули в сторону и втащили в сырую темноту.       Выступы прохода в нишу надежно прятали их от невнимательных посетителей, проходящих мимо без намерений что-то разглядеть — всё-таки, бордели посещали с совершенно иными целями. Но Люцерис для перестраховки все же вжал Эймонда подальше в угол. И сам встал плотнее к нему, плечом к плечу, чтобы носков их обуви не касалась полоска света, проскальзывающая в тайное убежище.       — Дядя, ты весь взмок, — с искренней озабоченностью произнёс Люцерис после того, как скользнул взглядом в бок.       — Ты тащил меня… слишком быстро, — прерывисто шепнул Эймонд, оторвав взгляд от собственной груди, к которой местами прилипла тонкая рубаха, от груди, на которую опустил странный взгляд и племянник.       А затем они оба прислушались к звуку шагов. Небольшая компания людей замедлилась где-то рядом с ним. Возможно, присматривали одну из комнат рядом с нишей. И самое время было начать молить богов, чтобы среди занавешенных тюлем арок им не пригляделся ведущий в спертую духоту ложный вход, за которым Люк и Эймонд прятались и теперь почти не дышали, вперившись глазами друг в друга.       Им, конечно, не грозила смертельная опасность — только если мнительный Эймонд был убежден в том, что их узнают и доложат Алисент — но, стоя здесь, рядом друг с другом они чувствовали себя в защищённости даже от чего-то большего, чем смерть.       Шаги и копошение вновь хлестанули по ушам юношей, деливших путающий мысли момент жаркой тесноты и смущающей близости. А затем звук блаженным минором начал стихать. И пусть Люцерис, который плотно примыкал спиной к стене, с облегчением ссутулился, ещё рано было покидать их убежище.       Свидетелями их незаконного проникновения в заведение для взрослых вскоре остались только относительная тишина и разбавляющие её непотребные звуки, что опаляли щеки принцев.       Теперь Эймонд позволил себе расслабиться и сдержанно посмеяться в ответ на люковы хихикания. И покосился, чтобы полюбоваться его лучезарной улыбкой. Эймонд любил, просто обожал, когда племянник был весел и восторжен, пусть это всегда представляло угрозу его спокойствию. Он находил это зрелище благодатным. И Эймонд… Эймонд, собирая языком влагу под носом и завороженно глядя на бисеринки пота над губами Люка, понимал только сейчас, как давно желал поцеловать их. Невыносимо сильно захотелось коснуться именно сейчас. Словно этот грех его сокроет тьма и от самого Люцериса, словно с наступлением зари обо всем этом можно будет забыть. Такой странный, абсолютно неподходящий момент, но он был словно создан для ещё одной шалости. Мерзости почти. Злостного преступления.       Эймонд наклонился к Люку, который, выглядывая в проход, проверял свободен ли путь. Сделал вид, что приобщился к делу, в последний раз прокручивая в голове все возможные исходы. И невесомо почти коснулся губами его шеи. Ни единого движения в ответ: Люцерис не вздрогнул, не вскрикнул, не отпрыгнул. Эймонд влажно поцеловал ещё раз и ещё, надавливая с каждым разом сильнее, пока наконец не услышал смешок. Поднял растерянный взгляд, чтобы увидеть ласково улыбающегося Люка. Он развернулся и неуверенным рывком приблизился — Эймонд ощутил соленый вкус чужих губ. Руки Люка придержали его покрытое испариной лицо. Придержали не чтобы оттолкнуть, а что бы удержать. Ближе.       И целый воз дорнийских слив — что иссохший изюм. Ведь ничего слаще не было желанных губ, а тем более губ, которые желали в ответ.       Зажмурившийся Эймонд почувствовал, как Люк теперь нетвердо опустил руки ему на плечи, будто не решил ещё, куда их лучше пристроить. Эймонд прекрасно понимал это. Но слияние их губ вскоре стало ощущаться как что-то естественное, правильное и родное, и сам он быстро нашелся: подтолкнул в лопатки и прижал племянника к себе. Люцерис распахнул глаза на мгновение и шумно выдохнул в губы, затем подрагивающие ресницы вновь сомкнулись.       Они то и дело ненароком разрывали поцелуй, пытались успевать дышать, смеялись, сталкиваясь носами, но Эймонд был не против касаться его любой частью тела. И, периодически лишь на едва ощутимый миг нарочно прерываясь, тёрся носом о его пылающую щеку. Но медовые губы Люцериса были дороже всего, и Эймонд раз за разом возвращался к ним, прижимался крепко, словно вот-вот небо должно было заняться заревом. И пусть! Они здесь в безопасности, под покровительством сумрака, скрывающего их грех, ограждающего от реальности, где их друг у друга могло не стать.       Люцерис был рад. Люцерису было хорошо.       Люцерис льнул к нему, требуя чего-то сверх, хотя уже давно безраздельно владел им целиком. И Эймонд абсолютно с таким же рвением, а то и с большим, прижал бы его тяжестью своей решимости к стенке сбоку от них… Но тогда, чтобы не сделать Люку больно, пришлось бы отвлечься, оторваться от головокружительной сладости чужого рта. Делать этого до скулежа в пересохшем горле не хотелось. И Эймонду только оставалось невесомо проводить подушечками пальцем от шеи до уха, круговыми движениями оглаживать взмокшие кудри чуть дальше виска, словно ограждая голову племянника от опасности.       В какой-то момент не устояв ровно, Эймонд, шумно выдохнул в чужие губы, вынужденный оторваться, и вдруг почувствовал жгучий стыд, намешанный с прочими чувствами. Ведь Люк, такой юный и невинный в его жадных объятиях, наверное, желал совсем иного. Между ними пара лет разницы, но он всегда чувствовал себя ответственным за все, что произошло и могло произойти с Люком. Теперь он сам был причиной того, что происходило с ним. И проклинал то, как племянник без раздумий отзывался на ласки, срывая все ветхие замки, за которыми Эймонд прятал порочные желания.       Но руки Люка первыми пробежались по его взмокшей спине, цепляясь затем за плечи. Эймонда перетряхнуло то ли от посыпавшихся из-под пальцев Люцериса мурашек, то ли из-за обжигающего холода каменной стены. Он вздрогнул и невольно качнул головой в бок, а Люк засмеялся у краешка его рта. И это окончательно растопило нечто внутри, так плотно закованное во льды. Эймонду стало невыносимо хорошо. И свободно.       Мама заставила его поверить, что все желания мальчишечьего разума и реакции тела запретны и греховны, опасны даже, а значит, опасен и он. В первую очередь для Люцериса. Но Люцерис жался к нему так беззаветно, просил его безграничной нежности так отчаянно. Не было похоже на тревогу или страх, это могло означать, что рядом с ним племянник чувствует себя в безопасности. Большего Эймонду и не требовалось. А мама...       А мама…       «Ты… поцеловал... Люцериса Велариона?»       2       Каким-то образом предельно расхлябанный Эйгон и чрезмерно строгий Джейс составляли идеальный дуэт старших братьев, которых стоило опасаться. Они сходились идеально в извращенном видении наказаний и способов как проучить младших за их проделки. С той лишь пометочкой, что на эти проделки подначивал их Эйгон, а потом с важной физиономией кивал и поддакивал Джейсу, который отчитывал Эймонда и Люка.       — Чего вы такие красные? Подхватили какую-то заразу в этом гадюшнике? — Джейс важно вышагивал перед ними, уложив руки на пояс и хмуря брови, будто за ним был решающий голос и Эймонда и Люка не ждал выговор от настоящих взрослых. Но если задуматься, только от него и зависело, узнает ли об этой проказе кто-то дальше.       — Эй! Престижное заведение вообще-то, — возмутился Эйгон, вальяжно рассевшийся на подоконнике. До этого момента он молча наблюдал за тем, как Джейс, благодушным тоном начав поучительную беседу, скатывался в яростную тираду с размахиванием руками.       Стоя плечом к плечу на отповеди и молясь, чтобы румянец со щек скорее сошел, Эймонд и Люцерис, однако, не пытались помочь себе, а даже наоборот... Потому что явно касание кончиками пальцев ладоней друг друга за спинами, в тайне от двоих присутствующих в комнате, не способствовало успокоению и охлаждению разгоряченных лиц. С каждым таким прикосновением становилось все щекотнее, и хотя бы можно было свалить их неприглядный, подозрительный вид на последствия приступа смеха.       — Я смотрю, вам смешно, — буравил их взглядом Джейс, пытаясь привлечь вниманием яростной мимикой, если уж грозный голос его не мог оторвать внимание дяди и брата друг от друга. — Думаю, не так будет весело, если я доложу матушке, где вы находились вместо своих постелей-       — Доложишь, а? — усмехнулся Эймонд, перестав косится на рядом стоящего Люка, и обратил внимание на второго племянника. — Мы в армии, что ли?       И, будто прося помощи, чуть отогнулся в сторону, чтобы взглянуть на брата за спиной Велариона. Эйгон продолжал безучастно оглядывать их, болтая ногой, совсем не заинтересованный даже в том, чтобы поддакивать своему дружку.       Силясь скрыть улыбку в сжатой полоске губ, Эймонд внимал нравоучениям племянника и поглядывая на Люка реже, чем хотелось. Скользил взглядом по алеющим щекам, любовался спадающими на лоб кольцами кудрей и бесстрашной ухмылкой — и чувствовал, что ничего им теперь не страшно. Даже если завтра Джейс расскажет взрослым. Или если мама каким-то образом прознает. Они смогут всё преодолеть. Пока они есть друг у друга, пока они хранят их дружбу… и нечто большее, чему позволено сегодня было охватить не только их умы, но и юные тела.       И Люцерис отбивал взаимность подушечками пальцев по его вспотевшей ладони.       6       Люк не мог произнести ни слова не только потому что был поражен, как внезапно стало тихо и спокойно… от прикосновений того, кто неизменно обрушивал безжалостные штормы на умиротворённый океан его мыслей и чувств. Люк к тому же боялся спугнуть этот странный и прекрасный момент хрупкого перемирия. Во время которого сердце продолжало нещадно ныть, ведь знало наперед, наученное горьким опытом, что это не могло длиться вечно. Это и не продлится: блаженная тишина сменится рычанием и гневными возгласами или, что хуже, такой же тишиной, но холодной, пробирающей до костей. Все это обязательно закончится — слишком резко, жестоко, без объяснений, и ощущаться будет почти как отрубленная наживую конечность. Так уже было однажды. Потому в этот раз, как и в тот, Люк молчал, отчего-то надеясь на иной исход.       Беззвучную идиллию нарушало только трение влажной ткани о кожу. Люк с удушающей тоской по прошлому наблюдал за тем, как дядя утирает ссадины на его костяшках смоченной в растворе тряпицей, нежно держа руку в ладони. Когда-то это было таким привычным. Он снова подметил, сидя впервые за несколько лет так близко, как Эймонд знакомо поджимает губы в усердии.       — Ты даже не заговорил со мной с того дня... — всё-таки прошептал Люк, ураганом ввернувшись в свою новую — их уже — тихую гавань, новую со старым рельефом дна и знакомым шелестом волн о песок.       Эймонд в ту же минуту замер, прекратил возиться и поднял тяжёлый, полный обиды и тоски взгляд одного единственного, но такого выразительного глаза.       — А ты не поинтересовался почему. Не попытался узнать.       — Ты не смотрел в мою сторону даже! — вспыхнул Веларион и вытянул руку из заботливого плена — менее резко и грубо, чем хотелось бы, потому что боялся ненароком раздразить Эймонда. Так хотелось продлить эти безмятежные мгновения.       Сникший Эймонд, у которого внезапно куда-то запропала вся язвительность и самодовольство, резанул по сердцу Люка расколотой болью улыбкой.       Что это, Эймонд? Что ты делал там? Как ты мог так опорочить наше имя? Тебе мало развлечений в замке?!       — Я не мог.       3       «Мама, прекрати!»       Всегда прежде нежная рука матери грубо схватила его за подбородок. Раньше так жестоко и болезненно она сжимала только лицо Эйгона, а он со временем привык и уже даже не менялся в лице в такие моменты. Эймонд теперь недоумевал: ведь это так больно! Для Эймонда это было новое ощущение, то, что он никогда не хотел бы испытать. Мама была в нем разочарована — и не молчаливо-отрешенно, а яростно и протестующе.       Юноша попытался уйти от хватки, отвернув голову, но Алисент перехватила его лицо вновь и вернула в прежнее положение. Резанула гневным взглядом. И вторая рука её потянулась к рубашке, которая была полузаправлена в штаны. Резким рывком она выдернула её из-за края брюк окончательно, на момент оголив белый живот.       — Что это, Эймонд? Что ты делал там? Как ты мог так опорочить наше имя? Тебе мало развлечений в замке?! — Образ терпеливой, единственной по-настоящему родной среди этих притворно любезных лиц матери рушился неумолимо быстро; золотые глыбы прикладывались о землю своим весом и разбивались уже известняком. — Как тебе самому не мерзко? Ты… — рот скривился в отвращении, — поцеловал... Люцериса Велариона?       Жёсткая рука её, холодная и чужая теперь, то и дело дёргала за взмокшую ткань рубашки, будто Алисент обратилась чужой тёткой с улицы и шпыняла какого-то мальчишку. Рваными жестами касалась его курчавых волос и лица, тыкала в грудь, пальцами другой руки впивалась в плечо, так что любая попытка уйти от боли доставляла Эймонду порцию новой. Сверлила взглядом и продолжала восклицать одними и теми же фразами. Не прекратила, даже когда у Эймонда выступили слезы на глазах. В итоге Алисент резко провела пальцем по губам сына, словно желала спрятать от глаз богов это «преступление», стереть давно остывший поцелуй. Этого ей оказалось недостаточно: после ещё нескольких попыток Алисент хлестанула Эймонда по щеке, вложив всё своё отчаяние в резкий безотчетный жест.       И ей понравилось. Она повторила удары одними пальцами, била то по одной, то по другой стороне, приговаривая:       — Чего тебе не хватало, а? Чего?       — Мама, прекрати! — взвыл Эймонд, отскочив и накрыв ладонью пылающую кожу. С ужасом юноша осознавал, что это не временное помутнение — ни в его уме, ни в её. Теперь мама была для него такой.       — Нет, это ты прекратишь! — И вновь ухватила за подбородок и зашипела почти в самые губы, скосив глаза от злости: — Не смей больше приближаться к Люцерису, ты слышишь? Не смей приближаться больше!       Юноша промолчал, сглотнул застывший комок слез, обид, надсадного вопля и остатков порочной сладости чужих губ. Совсем недавно мир казался таким прекрасным, доброжелательным местом, а он сам себе — самым счастливым человеком в нем. И лишь один порыв ветра, казалось, от которого не зависело направление его уверенно движущегося судна, потопил безжалостно веру в эту блаженную фантазию и заставил захлёбываться собственными слезами.       — Боги, помилуйте! Какой же позор… Подумать только: мальчишка крестьянский прибежал доложить новости своей леди и не о вражеских заговорах... А о сыне, который..!       Гневные причитания матери слились в сплошной неразборчивый гомон, Эймонд сейчас чувствовал только хрупкое успокоение от того, что она отошла подальше и руки вскидывала вдалеке от его лица. Больше ничего не чувствовал. Юноша отвлеченно взглянул на брата, зачем-то присутствующего здесь. Тот смиренно стоял у стены, каждый раз распрямляя плечи, когда мать оборачивалась на него. В глазах таилось безотчетное злорадство, редкое, едва знакомое облегчение поблескивало на лице: сегодня не он объект материнского гнева. Таким Эймонд запомнил брата, который, как ни странно, не раскрыл его тайну. Но, вероятно, сильно пожалел, ведь правда все равно всплыла.       7       Неловко осекшись, Таргариен прикусил губу и, видимо, единственным возможным способом пряча лицо, склонился чуть ближе к руке Люка и продолжил утирать влажным лоскутом воспалённые ранки. И Люк обеспокоено поглядывал на засохшие следы крови у рта дяди, но ничего не мог поделать, не мог пока пошевелиться или произнести хоть слово. Прокручивал в голове давно потускневшие воспоминания из прошлого.       Первой перед глазами встала картина холодного Эймонда в горячих его объятиях. Его отстраненного: того Эймонда, который ещё не сумел простить Люка за трагическую случайность. Эймонд, что сжимал челюсть от боли, отвернув голову, пока он маленький обнимал его, уложив голову на грудь. И все просился поцеловать рану, мол, так быстрее заживает — это мама так делала, так научила. Но Эймонд только бурчал, что свежей ране от прикосновения будет лишь больнее. И Люк верил, Люк хотел только, чтобы его другу было хорошо. И снова небольно. Как было до повлекшего такие страшные последствия взмаха руки с недетским оружием.       Цвета после все равно оставались яркими, через эти воспоминания почти сочились вкусы и запахи. Им с Эймондом удалось преодолеть и это: они позволили детству продолжиться, смогли выстроить отношения заново, но с большей чуткостью и заботой друг о друге. Не справились только с дурацким спором и проигранным Эйгону желанием, после этого все покатилось в пекло. Во внутреннем взоре рисовались образы, уже расписанные мрачными цветами ревущего в океане шторма.       Люк помнил, как Эймонд проигнорировал его, одарив вскользь холодным, свирепым почти взглядом и оставил стоять у двери покоев, куда он прибежал, чтобы проверить, в порядке ли дядя и не сильно ли ему досталось. Следом вышла леди Алисент. Люк подумал, что мама отчитала Эймонда слишком яростно, что всё-таки досталось сильно. Но Эймонд отойдет, Алисент смилуется и завтра все будет как обычно.       Но Эймонд не взглянул на него ни на следующий день, ни после. Ни годы спустя. Больше никогда так, как прежде, как в детстве хотя бы, как в душной тесноте борделя или в комнате Джейса, где они касались друг друга в последний раз.       — Помнишь, что ты сказал тогда? — Эймонд прекрасно помнил, но Люк посчитал нужным произнести это вслух. — «Отойди от меня, бастард». — И на кончике языка запузырилась все та же горечь, словно не прошло того времени, которому полагалось лечить.       — И ты отошёл. И никогда больше не приблизился.       — Ты очень доходчиво донес свою просьбу, — как бы ни хотелось продолжать язвить, голос и неровное дыхание выдавали настоящие чувства. Странные — несоразмерные упущенному и потерянным годам. Но, наверное, уже было слишком поздно, чтобы горевать. Услышать настоящую причину такого внезапного их «разрыва» было неприятно и обидно, а в какой-то мере и освобождающе… Но сокрушаться теперь не имело никакого смысла. Как и что-то исправлять.       — Это лишь невысказанные чувства из прошлого, — счёл нужным пояснить Люк, намекая на несдержанный свой порыв, на жадное и требовательное прикосновение к чужим губам.       В ответ на тихий кивок дяди Люк c досадой, сжимающей все нутро до остро колющей точки, зажевал щеку. Снова разрываясь между желанием коснуться с несдержанной нежностью и коснуться жестко — ударить его безупречно красивое лицо. Так идеально накинувшее маску обязательного по религии матери и абсолютно мерзкого смиренчества. Люк понимал, что не вынесет протеста, но и такое согласие с его словами не желал видеть. Не принимал его — молча, с тем же рисованным равнодушием.       — Люцерис, — снова позвал Эймонд, так, как только он умел прежде. И научился снова.       — Я не могу… — снова одернув руку, Люк вскочил и остался отвернут от Эймонда. — Я Рейне пообещал. Я маме…       — Побудь моим сегодня, — прошептал Эймонд. Люк слышал, как он поднялся. Люк почувствовал, как он снова оказался рядом. И смотря уже ему в глаза и сладко-грубой хваткой вцепившись в плечи, Эймонд приказал взглядом и робко попросил голосом: — Останься моим.       — Эймонд, три года прошло...       Оторопевшее от чувств и лишённое сил тело прошило разрядом: Эймонд притянул его за грудки и властно поцеловал. Эта наглость сочилась исключительно мольбой и жаждой, вибрирующей от нетерпеливости быть утоленной. Эймонд недовольно промычал о ней, чувствуя, как Люк пытался отстраниться.       Люк держал в голове образ Рейны. Образ матушки, которую расстроит. Не отпускал и образ самого себя, клятвенно обещающего никогда не подпускать Эймонда даже близко к своим мыслям, не делать его причиной своих метаний. Не отпускал Люцерис и бледных запястий, которые перехватил, но так и не смог оттолкнуть.       Поцелуй разорвался с влажным, режущим по сердцу звуком и холодящим влажные губы отсутствием. Люцерис, терзаемый тоской по Эймонду и ненавистью к себе, смотрел в лицо напротив, в последний раз умоляя остановиться. Остановить его. И не останавливаться.       Поджав губы, он опустил голову и коснулся лба напротив. Люку хотелось заплакать (и словно тогда, как в детстве, все проблемы решились бы) от разрывающего тело желания, от пьянящей близости Эймонда и такой недосягаемости его — из-за всех клятв, произнесенных или существующих ещё только в голове.       Но настойчивость Эймонда не дала передышки.       Шумно дыша, они снова позволили поцелую случиться. Жадному, с привкусом горечи и стыда, и все ещё не менее желанному. И, слабо протест выражая, Люк позволил чужому телу придавить, требовательным ладоням опасть к талии. И затем — зарыться носу в сгиб шеи и мягким губам коснуться там.       — Пожалуйста, Эймонд… — и прервал мольбы с прерывистым вздохом, почувствовав лёгкий укус.       Таргариен надавил, сделал несколько шагов, тем самым заставив Люка шагнуть назад, и стукнул их о стену. И это была самая сладкая боль. Люк очутился снова в том борделе, как бы неромантично ни звучало… Ему душно, грязно и очень, очень хорошо. Они снова нашкодившие юнцы, которым ничего не угрожает, сколько бы божьих ликов ни наблюдало.       Эймонд словно дорвался до запретного плода, так много лет свисающего на недосягаемой высоте. Люцерис не мог и подумать, что он был тем самым запретным. И что спустя столько времени желания Эймонда все ещё не потухли — словно тот темный угол они вовсе не покидали. И он сейчас, неопалимый, горел бесконечно, обжигая Люка. И обуглившаяся корка самой крепкой маски его трескалась под звуки шороха одежды и судорожного дыхания. Сам чувствовал, как таял, стекая по рукам дяди, опадая ему на плечи, впитывая этот жар и не прекращая корить себя за слабость. Самый восхитительный его позор.       В перерывах между попытками привести в порядок мысли, Люк утешал свою совесть тем, что почти уверенно, запустив руки в волосы Эймонда, оттягивал их. Он пытался сказать им обоим, что этого не должно происходить. Но сам себе не верил. А Эймонд даже не пытался слушать.       — Позволь мне… — вбирая воздух, прошептал Эймонд, вновь атакуя, опускаясь поцелуями к ключицам, ниже, к груди, попутно освобождая умелыми пальцами узлы завязок на рубашке.       Когда понял, что непрерывную влажную дорожку оставить не получится, Эймонд раздражённо задрал одежду, оголив живот Люка, пригнул колени, продолжил целовать, подушечками пальцев свободной руки выводя рисунки на косых мышцах живота. И выдыхая смешок каждый раз, как живот Люка вздрагивал. Руками Люк слабо давил ему на плечи, пока голова, замутненная и тяжёлая, затылком вжималась в стену, грозясь оставить вмятину.       — Эймонд, — хрипло позвал Люк, не в силах раскрыть глаз, но отчётливо видя под веками образ ошарашенного Джейса в дверном проёме. — Эймонд, погоди. — Эймонд ждать не хотел. Послышался звук, с которым он опустился на колени. — Дядя, дверь, — тогда Люк нашел в себе силы отнять затылок от стены и воззрился вниз. — Джейс войдёт…       Эймонд не слушал, продолжая слабо проводить зубами по гребням подвздошных костей, мимолётно цепляться губами, выцеловывать живот. И ноги у Люка подкашивались, а сил хватало только на то, чтобы сминать на груди задернутую рубашку. Но он собрался и опустил руку к поясу в надежде помешать Эймонду. После тщетных попыток справиться с завязками, дядя поднял заволоченный взгляд. В глубине сияющего несапфирового глаза таилось возмущение, но утопало в покорности и мольбе, что и не заметишь. Но Люк знал Эймонда, все ещё знал… и распознавал каждый оттенок его эмоций.       И Люк не забыл, что эти клокочущие внутри него обида и ярость проступали очень явно мгновения назад. И вот теперь он перед ним, абсолютно беззащитный без своей колючей брони, смотрит снизу вверх и больше не хочет как-то иначе. Это тот же Эймонд, которому было важно в течение всех этих лет быть лучше него на тренировке, на уроках, в колкостях за ужином. Для которого дело принципа было — выяснить, что Люк скрывает, и непременно обойти его по уровню осведомлённости о местонахождении Лейнора. Все это в миг стало Эймонду неважно? Ничего, кроме него, для дяди не имело значения, и у Люка кружилась голова от осознания.       Кружилась и от ощущения горячих ладоней на теле, от нетерпеливых, но нежных поцелуев, от щекотки шелковых волос, от покорности дяди у его ног… Он поднялся поцелуями снова вверх, прервавшись из-за рубашки, и остановился у его лица в ожидании, исключительно послушный, откровенно жаждущий. И Люцерис, почувствовавший случайное трение плоти о плоть, признал, что был не менее уязвим сейчас. Но ему, как и тогда, нечего было бояться, нечего стыдиться. Снова эта тайна в темном углу делимая меж ними — и ни один взрослый не сможет навредить. Пусть и взрослые теперь — это они сами.       — Хочу помочь тебе. Позволь.       — Найти от… ца? — Люк судорожно выдохнул усмешку и попытался выровнять голос, чувствуя прикосновения руки Эймонда через ткань. — Найти отца? — повторил и сжал плечи Эймонда покрепче, чтобы тот услышал его наконец. — Нет, Эймонд, сейчас не подходящее место и время.       — Племянник, разве не в этом смысл? — снова по-змеиному заговорил дядя, облочившись в свой игриво-язвительный образ. — Ты же любишь приключения. О, у нас бы было их много.       У нас. Было бы…       Люк только за это загорелся желанием ударить дядю снова. Но от правды никуда не деться: они упустили то, что могло бы безраздельно принадлежать им.       Все тело содрогнулось, когда Эймонд оставил свои ласковые попытки проникновения и снова уложил руки ему на талию. Люцерис приобнял его одной рукой, прижимая ближе к себе.       — Хочу… — сипло произнес Люк и больше не смог ничего выговорить.       — Мы бы целовались по углам замка, — начал Эймонд, щекоча шепотом у уха, — прятались в коморках. И пользовались каждым шансом на тренировке. Ощущение тяжести тела и клинка в руке во время поражения… Ты бы до вечера не мог прогнать мысли об этом, дожидаясь повторения. — Эймонд резанул носом по горячей щеке. — Потом узнал бы Джейс. Эйгон бы только посмеялся над его недогадливостью и от вида негодующего краснющего лица. — Эймонд оставил поцелуй под линией челюсти. — Однажды ты бы позволил утешить тебя. Тебе бы понравилось, малыш Люк. — Люцерис только ухмыльнулся на такую самоуверенность дяди. — А когда ты бы подрос, я бы взял тебя прямо в своей любимой библиотеке.       — Ты бы взял меня? — глухо рассмеялся Люк и в расслабленности наконец уронил голову на плечо Эймонда, ловя каждое последующее слово об их невозможных больше приключениях и рассыпаясь после каждого цепкого касания губ за кожу.       Он позволил себе почувствовать усталость. Волна отчаяния из-за упущенного, которое невозможно было вернуть, и из-за будущего, которое он сейчас разрушал, схлынула, вытеснила все чувства и оставила его, умолкнувшего в чужих руках, умирать.       — Есть сомнения? — и Эймонд резко двинул бедрами навстречу. Тело Люка ответило ожидаемо. Окатило волной жара, сжатые в напряжении губы разомкнулись, чтобы выпустить вздох и снова сомкнуться. А затем резко Люк вскинулся и несильно оттолкнул Эймонда. Дяде пришлось отступить, он ехидно хмыкнул. Люк улыбнулся и захватил полные лёгкие воздуха, наконец освободившись от сладкого давления чужого тела.       Эймонд повернул голову к Люку, все ещё стоящему у стены. И тут более отчётливо послышались резвые шаги за дверью — Джейс был не в духе. Во взгляде дяди промелькнула благодарность. Но их нахождение в одной комнате в паре метров друг от друга в таком помятом виде все ещё могло выглядеть странно.       Однако Джейс, увидя нахмуренное лицо брата и кровящую губу Эймонда, ничего не сказал и, кажется, не собирался вникать в суть их, как предполагалось, конфликта. Он был разъярен — и уже даже каждая местная собака знала, кто был способен вызвать в нем такие чувства.       — У нас проблема.       8       — Какого пекла..?       Эймонд был менее сдержан в выражениях, чем Люк:       — С каким неведомым ты трахался?       В отличие от Джекейриса, гнев которого был страшен, но проявлялся буйно и шумно, дядя надвигался на объект своей ярости размеренно, довлеющей фигурой, словно туча. Но когда оказался рядом с Эйгоном, сидящим на софе полностью голым, с раздвинутыми ногами, замер и бессильно сжал кулаки. Не решился двинуться и двинуть. А Эйгон сегодня определенно это заслужил больше, чем когда-либо.       — Такая красотка — и такая подстава… — причитал он, разглядывая свое достоинство с непривычным тревожным волнением, а не с самодовольством.       Джейс встал у окна и скрестил руки на груди, потому что, очевидно, находился в шаге от того, чтобы что-нибудь кому-нибудь оторвать, не дожидаясь, пока само отвалится. Люк прошел чуть дальше, взглядом мазнув в сторону Эйгона, и остановился на полпути к брату.       — Сыпь идёт выше, по животу. Скоро будет заметна всем, — прошипел Джейс, обернувшись через плечо. — Никто не возьмёт этого заразного на корабль.       — Предлагаю дать этой проказе закончить свое дело, — беззлобно промямлил Люк, на самом деле прикидывая варианты в голове. И удивительным образом не чувствуя гнева. Кажется, его слишком разморило; и теплые отпечатки ладоней воспоминанием все ещё горели на талии. Юноша покосился на Эймонда, который мрачно молчал и сверлил встревоженное лицо брата.       — Предлагаю оставить его тут, — согласился Эймонд и с невозмутимым лицом встретил молчаливый протест брата. — Пусть добирается вплавь потом. Если выживет.       — Может, после того, как он помрёт в дороге — мейстерам отдадим для изучения этой хвори? — бесстрастно рассудил Джейс, и лицо Эйгона стало ещё бледнее от ужаса. — Хоть какая-то польза от него.       — Какой вариант тебе нравится больше, дядюшка? — Люк всем своим видом пытался убедить его, что они не шутят. Хорошо получалось вроде, но Эйгон был неисправим даже перед лицом угрозы смерти.       Мольба во взгляде, которым он метался от пораженной области в паху к лицам присутствующих поочередно, рассеялась, снова в голосе было полно уверенности в своей невиновности и обиды.       — Мне вообще ничего не нравится!       — Ну и иди в пекло тогда! — разжал Эймонд челюсти и глухо гаркнул. — И оденься, ради богов. Хватит светить своим несчастьем.       Сколько ни размышляй вслух и над Эйгоном ни потешайся, проблему это не решит. Было ясно как день, что этого идиота действительно никто не возьмёт на борт, а его единственная надежда — корабль Люка. И путь лежал обратно в Вестерос.       Люк тайком поглядывал на Эймонда, крутящегося у постели брата, и размышлял, что ещё не пришел в себя после их разговора и до конца не верил, что тот был реален. Блаженная нега ещё не рассеялась, Люцерис стоял на слабых ногах и мыслями пытался полностью вернуться в этот момент. Само собой, ещё не успел и подумать, куда ему двигаться дальше, но точно знал, что возвращение домой было последним вариантом. Как никогда сейчас хотелось уплыть очень далеко, оставляя позади все чувства и обязательства.       Как хотелось бы не прятать глаза от Рейны, подруги его сердца, которая непременно поймет его, но ничем не сможет помочь. Как не хотелось бы врать о некоторых деталях их неудачного путешествия, смотря в глаза матери. И вновь ощущать себя по-новому рядом с Эймондом. Он хотел сбежать от необходимости выбирать — вернуться к прежнему или позволить случиться… поцелуям по углам, объятиям в уединении покоев, смятым простыням в безмолвии, дрожащем от потрескивания дров в камине.       Люк поймал взгляд Эймонда на себе, и сердце заколотилось в новом — или забытом давно — ритме.       Так сердце бьётся, когда все его существо тянется к неизведанным землям, к буйному океану и приключениям, которое оно дарует. Иногда проверяя и посылая испытания, обрушаясь штормом, абсолютно безжалостным к трепыхающемуся на волнах кораблику. Так и Эймонд ворвался вновь в его жизнь, беспощадный в своей искренности и внезапно нежный, разрушил такой привычный для Люка образ озлобленного дяди. И привычный образ самого себя.       И все же Люк тянулся к морю, изнемогая от усталости в попытках справиться с такелажем, в бешенстве из-за так не вовремя случившегося бунта природы. В страхе за грядущие — уже точно известные и только возможные — потери. Это неизбежная плата за эту тягу и слабость перед обещанными дарами. Промокший до нитки, озябший, но счастливый в ожидании прояснения и умиротворяющей тишины штиля. В ожидании жарких поцелуев солнца, лениво продирающегося сквозь бледнеющие тучи.       Море, как правило, только разрушало и отнимало, и все же Люк был влюблен в него.