Семейное дело

      Глаша уезжала из деревни с двоякими чувствами. С одной стороны, она сбежала от этой беспросветной нищеты, неграмотности, отсталости и как никогда понимала Никиту, который не планировал возвращаться к себе домой. С другой стороны, таких легких денег она не зарабатывала никогда. Самым страшным за эти месяцы были те самые роды, в которых ей не пришлось толком помогать, зашитая рука парня и еще одна зашитая брюшина женщины непонятного возраста.       — Это кто так посмел? — спросила Глаша, увидев, как к ней пришла бледная посетительница, зажимающая рукой живот и от упадка сил улегшаяся прямо на скамейке во дворе.       — Муж, — ответила женщина.       — Сейчас, все зашью, а потом приведу сюда полицейского и пусть этого негодяя в тюрьму посадят! — воскликнула Глаша.       — Барышня, пожалуйста, не надо… — женщина расплакалась.       Решив, что все вопросы она уладит после, Глаша осмотрела рану. Казалось, внутренние органы не были задеты, поэтому девушка взяла на себя ответственность и дать выпить спирта, и зашить не особенно глубокий порез.       — Все, готово, — наконец сказала Глаша. — Две недели лежать, не вставая, разве что поесть и на двор.       Вдруг подумав, что ее могли понять превратно, девушка добавила:       — Поесть — это самой поесть уже готовое, а на двор — это значит в кусты, а не за скотиной ухаживать.       Прекрасно понимая, что если эта самая женщина пролежит хотя бы два дня, это уже будет большим успехом, Глаша сказала:       — Сейчас этого ирода в тюрьму заберут. Сначала в полицию, потом осудят, потом в тюрьму посадят.       — Барышня, пожалуйста, не надо… — прошептала женщина. — Мы же с голоду сдохнем с детками…       — Никто не сдохнет, — ответила Глаша. — Меня вон мать прекрасно одна вырастила.       — Я же буду виновата в том, что его в тюрьму посадили… — женщина плакала. — Эта размолвка была из-за меня!       — В следующий раз насмерть прирежет, — сказала Глаша.       — Следующего раза не будет, — ответила женщина. — Барышня, вам денег надо, чтобы вы промолчали? А сколько? Может, найдутся. А не найдутся, я так отработаю. Яички принесу, сальце, огурчики…       — Мне тебя, дуру, жалко, — Глаше было несколько неловко называть «на ты» то ли полуровесницу, то ли ровесницу матери, однако иного варианта перед глазами не было.       Кое-как успокоив женщину и пообещав ей никогда никому ничего не говорить, ведь «она, растяпа, просто упала на нож», Глаша задумалась, а потом сказала матери:       — И что, что они, видите ли, в церкви венчались. Так никто разводиться и не предлагает! Пусть отсидит и вернется обратно.       — Чтобы прирезать ту, которая его довела до тюрьмы, — продолжила Машунька. — Глаша, ты же сама видела, насколько бесполезно просвещать тех, кто сам просвещаться не желает! Ты же видела: я им про то, чтобы детей не было, а им это и не надо. Ладно семейным, так и холостым не надо. Один женится, когда все пойдет не так, другой не женится и все. И проблемы на этом нет. Пусть живут, как хотят.       Глаша пришла в больницу, забрала деньги, отдала инструменты и остатки лекарств и доложила:       — В целом, проблем не было. Правда, зашитые через полдня бегали, будто им пятки подожгли, но я им свой разум не приставлю. И с лекциями все было не особо гладко — слушать не хотели.       — Какая честная и неиспорченная барышня, — удивился врач. — Прямо все делала как положено! И лекции пыталась проводить. Приятно работать с хорошими людьми.       — И мне тоже, — ответила Глаша.       Смены в больнице уже были не такими беззаботными, как жизнь в деревне. Иногда получалось по несколько часов ничего не делать и это время Глаша нарекла возможностью делать от скуки уроки, а иногда по пять часов подряд были какие-то неотложные дела. Однако пока не начались занятия в гимназии, в свободное время девушка читала книги, найденные в больнице, и всякий раз неизменно нецензурно их комментировала.       — Что читаем, Глашенька? — спросил кто-то.       — Оперативное акушерство, — произнесла Глаша.       — А я уж думал, сборник русского мата, который ты желаешь выучить и повторяешь, — раздалось в ответ.       — Иначе не назвать эту… — Глаша задумалась. — Удивительную ерунду. Когда дети поперек разлеглись.       — И с чего у Глаши такой интерес к акушерству, если она училась не на акушерку? — казалось, любопытство спрашивающего не знало границ.       — Потому что бедной Глаше пришлось принимать роды в деревне и она до сих пор не может отойти от этого зрелища, — сказала девушка.       В первый учебный день, написав сочинение «как я провел лето» и перечислив там все шокирующие подробности вывалившихся кишок той самой женщины — писать о родах было гораздо более мерзко, чем фантазировать о том, что могло произойти с другой несчастной, Глаша подошла к Анечке:       — И как прошло твое лето?       — Хорошо, — ответила Анечка. — На Кавказе, на водах.       — Это очень хорошо, — искренне сказала Глаша. — Я тоже хорошо провела лето. Ничего не делала в деревне за пятьдесят рублей в месяц.       — Дорого, — удивилась Анечка. — Это где же такая аренда?       — Это не аренда, Аня, а размер моего жалования, — ответила Глаша. — Теперь мне на эти деньги пошьют платья, а остатки положим в банк на имя мамы. У меня же еще нет своего паспорта.       — И не будет, — сказала Анечка. — Выйдешь замуж и очутишься в паспорте мужа.       — Или не выйду, — уточнила Глаша. — Или выйду и попаду уже в свой паспорт.       Анечка задумалась о подобных вариантах развития событий, а Глаша спросила:       — В больнице-то будешь трудиться?       — Буду, — ответила Анечка. — Уже даже устроилась. Папа был не против, а мама смирилась с решением главы семьи. Две смены отработала.       — И как тебе? — спросила Глаша.       — Малопонятно, но учиться можно и нужно, — сказала Анечка. — Мне про тебя рассказывали, я бы взять и зашить живот не смогла…       — А тебя бы никто не спрашивал, сможешь или нет, — ответила Глаша. — Или зашила бы, или пошла под суд за то, что человек у тебя умер. И вообще, как это так: даже не попытаться? Я не была до конца уверена, что все будет настолько хорошо, но пусть я лучше попытаюсь помочь, чем человек возьмет и подохнет в доме фельдшерицы.       — Когда у тебя следующая смена? — спросила Анечка. — Я, грешница, попросила ставить мне смены каждое воскресенье.       — Чтобы прогуливать Литургию, — закончила за подругу Глаша. — А я… Завтра буду ночью работать. Знаешь, ночью даже хорошо: потрудился до полуночи, а потом лег спать и отдыхай часов так до шести утра. Даже если что-то и будет, то «эту малу́ю» будить не захотят — толку от меня мало, разве что, не приведи Господь, не будет какой-нибудь пожар и десять человек не привезут…       — Еще я буду послезавтра после уроков, — продолжила Анечка.       — В общем, в больнице мы вряд ли встретимся, — сказала Глаша. — А что-то интересное рассказать хочется. Может, тогда сегодня после обеда немного прогуляемся? Поговорим да лето обсудим.       — Хорошо, — согласилась Анечка.