Семейное дело

      Новая жизнь с учебой в гимназии, работой в больнице и прогулками с Никитой и парнями была очень насыщенной и интересной. Однако одним из недостатков новой жизни была нехватка времени, поэтому Глаша, прогуливаясь с Анечкой, чуть жалела о том, что время для следующей встречи ей придется подбирать несколько сложнее, чем хотелось бы.       — Аня, — сказала Глаша. — Может, хотя бы смены в больнице будем вместе ставить?       — А к чему это? — спросила Анечка.       — Я тебе сейчас попытаюсь объяснить одну мысль, — начала Глаша. — Как плохо и беспросветно живут крестьяне в деревне, я тебе уже объяснила. У них нет будущего, у них нет возможности получить достойное образование. У них даже нет шансов получить какое-то образование! Девочка, родившаяся в деревне, с высокой долей вероятности даже читать и писать не научится! Потому что ей это просто не нужно. Мальчик имеет шанс научиться читать и писать. Все! На этом все и заканчивается! Они не будут знать того, что знает обычная барышня из города. Даже после мариинской гимназии. Даже после обычной школы… А рабочие? Их жизнь немногим лучше. Мне одна баба рассказывала, ее брат уехал в город, так за пределы фабрики выходить нельзя, тратить деньги не в фабричном магазине нельзя, просто так взять и уйти раньше срока найма тоже нельзя! Или, может, можно, да без денег. Живут в клоповнике, из жалования вычитают штрафы за всякую ерунду!       Анечка только сочувственно кивнула.       — Поэтому нужно привлечь внимание людей к этому, — продолжила Глаша. — Раскрыть глаза на тот беспредел, который творится!       — Как? — спросила Анечка.       — Распространить листовки, — ответила Глаша.       — Ты в тюрьму захотела, — сразу же сказала Анечка.       — Листовки будут не о том, что царя не нужно, а о рабочих, — уточнила Глаша.       — Поэтому я и сказала: «в тюрьму захотела», а не «на каторгу захотела», — ответила Анечка.       — Аня, — сказала Глаша. — У нашего возраста есть прелесть. И эта прелесть называется «она еще несовершеннолетняя». «Она не знала». «Она хотела как лучше». «Да пусть ее мать дома выдерет, не ломайте судьбу девочки». Девочкой можно быть буквально последние годы, замужнюю девочкой уже никто не назовет. Да даже если не выйти замуж до двадцати одного года, не так уж и много времени осталось… Можно чуть-чуть пожертвовать своим спокойствием, чтобы хоть как-то помочь другим.       — Как? — спросила Анечка. — И что будет в итоге?       — Просветить ту часть народа, которую проще просветить, о том, что все остальные выживают, а не живут эту жизнь, — произнесла Глаша. — Что будет в итоге? Проблема крестьян и рабочих станет известна, с этим что-нибудь сделают.       — Считаешь, что за крамолой будущее? — уточнила Анечка.       — Да, — ответила Глаша.       — Я соглашусь с этим, — к удивлению собеседницы подтвердила Анечка. — Но я слишком повязана. Если что-то пойдет не так, папу отправят в отставку.       — Не отправят — ты с ним не советовалась, когда что-то продумывала, — сказала Глаша.       — Его отстранят от службы на время следствия, — ответила Анечка.       — А потом вернут обратно, — произнесла Глаша. — Так что, будешь заниматься нужным делом?       — Папу жалко, — вздохнула Анечка.       — Люди все сами вывернут к: «Да что вы хотите, это же малолетняя дурочка, не трепите нервы уважаемому человеку», — ответила Глаша.       — Мне жалко и крестьян, и рабочих, — сказала Анечка. — И папу тоже жалко. Да и о себе тоже страшно думать.       — Все будет хорошо, — произнесла Глаша. — Не надо переживать.       Во время одного из дежурств Глаша, доделав все свои дела, нашла Анечку и сказала:       — Аня, вот образец листовки. Но я сейчас подумала — а что дальше делать-то? Написать их тысячу и распространить? Как-то глупо получается…       — Почему глупо? — удивилась Анечка. — Ты же говорила, что все правильно.       — Может быть, лучше просвещать рабочих? — спросила Глаша. — Чтобы они перестали работать на буржуев.       — Рабочие не будут переставать работать, потому что им надо будет на что-то жить, — ответила Анечка. — Это бесполезно.       — Было бы очень хорошо как-то этот текст подкинуть наборщику, чтобы он его пустил в печать газеты, посчитав, что это — одна из заметок, — сказала Глаша.       — Глупость, — произнесла Анечка. — То есть, идея с газетой хороша, но то, что это напечатают — глупость. Не верю в это.       — А ты что предлагаешь? — спросила Глаша.       — Я не знаю, — вздохнула Анечка.       — Надо, все же, попытаться, — ответила Глаша. — Этот текст напечатать на машинке — видела же, она есть в тридцатом кабинете, а потом саму листовку сжечь. От греха подальше.       — Чтобы по почерку не вычислили? — спросила Анечка.       — Да, — подтвердила Глаша.       Печатать листовку было решено в ближайшую ночную смену. Доделав все дела и подождав, чтобы все разошлись по кабинетам, чтобы с чистой совестью отдохнуть, Глаша проскользнула в тот самый тридцатый кабинет.       Открыть дверь заранее припасенным ключом оказалось совершенно несложной задачей. Глаша закрылась изнутри, подошла к печатной машинке, набрала одну листовку, вторую, третью, пятую, десятую. С некоторым трудом — мешал медицинский халат — Глаша спрятала бумаги за пазухой, после чего закрыла дверь и вернула ключ на место.       Глаша убрала листовки и оригинал текста в сумочку, была уже готова идти спать, как вдруг услышала голос, доносящийся из одной из палат:       — Барышня, барышня!       Глаша сразу же пошла на голос.       — Барышня, пожалуйста, принесите водички — умираю, как пить хочется… — услышала девушка.       Глаша пустилась в воспоминания. Казалось, этот пациент был не после операции, пить ему было можно, просто он еще не мог самостоятельно вставать. Девушка принесла в палату воды, напоила больного, после чего, увидев дежурную медсестру, которая вышла на шум, сразу же налетела на нее:       — Спим, значит! Сестры спят, пока больные помирают от жажды! А если бы ему не пить захотелось, а, не знаю, кровотечение открылось? Пока докричишься — помрешь скорее! Кто должен будет бежать и врача будить? Кому на посту спать нельзя? На посту спать нельзя, это непостовые могут хоть немного отдохнуть!       — Иди уже, — буркнула медсестра. — Раз в жизни Глаша поработала ночью — все, трагедия!       — Глаша работает ровно столько, сколько необходимо, а чем занимается в свободное время — не твоя забота, — ответила Глаша и пошла к себе.       Чуть успокоившись после печати листовок и обрадовавшись, что она может сбросить все накопившееся волнение на того, кого и обругать не жалко, Глаша отправилась на свою любимую койку.       Встреча с Анечкой и разговор с уточнением деталей плана произошел на следующий день. Присев на лавочку в рекреации, Глаша сказала:       — Листовки в сумке. Не выспалась из-за них. То сидела до двух часов ночи, чтобы все уснули, то печатала, то пока уснула — уже просыпаться пришлось…       — Теперь в типографию подбрасывать? — спросила Анечка.       — Не знаю, — вздохнула Глаша. — Может, в типографию. А можно в почтовые ящики богатых домов накидать.       — Можно на окне в больнице оставить, — продолжила Анечка.       — Не стоит — вычислят, — ответила Глаша. — Сегодня после уроков где-нибудь эти листовки раскидаем, а последнюю подбросим в типографию. А вдруг повезет?       — Хорошо, — согласилась Анечка.