Семейное дело

      Анечка положила последнюю листовку на окно возле приемной губернского дома и вышла на улицу. На душе было как-то тревожно. Мысли о том, как она, с точки зрения света, да и не только света, а сослуживцев отца, позорит его, никак не удавалось выбросить из головы. В том, что Илья Николаевич побьет ее за такие выходки, девушка не сомневалась. Разница заключалась в том, что в лучшем случае обо всем не узнала бы мать, а в худшем случае для начала обо всем бы узнала Нина Евгеньевна, а потом ей не было бы запрещено высказывать свое мнение относительно ситуации столько, сколько пожелала бы душа.       Девушка села на лавочку в надежде хоть немного успокоиться. Однако тревога, вызванная тем, что по ее лицу Илья Николаевич обязательно обо всем догадается, никак не уходила.       На горизонте появилась Глаша. Не успела подруга подойти, как Анечка услышала шокирующие слова:       — Что сидишь, будто ждешь, что за тобой сейчас придут?       — Глашенька, это и вправду так видно? — опешила Анечка. — Папа же все без слов поймет!       — Видно, — честно ответила Глаша. — Ты какая-то сильно нервная. Так рассказывай, что будет, если папенька все без слов поймет?       — В лучшем случае побьет, в худшем случае сначала маме расскажет, — произнесла Анечка.       — В приличных семьях боятся, чтобы мать отцу не рассказала, — рассмеялась Глаша.       Анечка промолчала. Глаша посмотрела на подругу и спросила:       — А потом-то что? Ну побил он тебя, а дальше?       — Что дальше? — растерялась Анечка. — Все дальше. Если маме не расскажет, то все на этом. Если расскажет — неделя, а то и больше причитаний, что дочь поддалась на бесовское искушение, обеспечена. Одна надежда на то, что папа сам может не захотеть слушать эти причитания неделю.       — То есть, не пойдет доносить в жандармерию, не напишет документ уже как официальное лицо, — Глаша обрадовалась. — Аня, ты строишь трагедию на ровном месте. Я уже испугаться даже успела! Несильно, конечно, не успела. А ты прямо нюни распустила. Рассказывай, как все прошло?       — Хорошо, — ответила Анечка. — Разложила листовки, никто ничего не видел. Что, мало барышень по подобным местам расхаживает?       — Говоря откровенно, не очень много, — сказала Глаша. — Но не ты одна — это уж точно.       — А тебя хоть никто не заметил? — спросила Анечка.       — Ни одна живая душа, — ответила Глаша. — Подложила все в стопку материалов к печати. Да, там остальное было рукописное, но рукописное я, от греха подальше, сегодня с утра сожгла. Так что теперь посмотрим, что будет. Сейчас прогуляемся и иди домой с чистой совестью и, главное, со спокойным лицом.       — Постараюсь… — вздохнула Анечка.       На следующий день Ася пришла в кабинет Зои:       — Зойка, в жандармерии одна сплетенка появилась, что кто-то подкинул листовки по разным присутственным местам, а одну даже в типографию газеты подкинул. Человек уже успел в набор отдать, там хватились.       — Печатать листовки через газету — это новый уровень достижений, — ответила Зоя. — А к чему новость? Порадоваться? Повозмущаться? Адвокатессой побыть?       — К тому, чтобы ты не удивлялась, если вдруг жандармерия придет к тебе, — сказала Ася.       — Кто-то из гимназии, что ли? — спросила Зоя. — Глашка?       — Никто не знает, но я тоже почему-то о ней подумала, — ответила Ася.       — Тогда, ma chère amie, вас будут дергать — вы же классная дама Глашки, — сказала Зоя. — Готовьтесь к этому.       — А ты, Зойка, начальница, — уточнила Ася. — Тебе тоже может ой как по шапке прилететь!       — Можно подумать, я ее этому научила, — ответила Зоя. — Это сугубо ее фантазия. А, может, и не ее — Глашка до такого могла и не додуматься.       — Поживем — увидим, — сказала Ася.       Встретив в коридоре гимназии Анечку, Глаша оглянулась и, не увидев никого рядом, спросила:       — Что-то слышно?       — Дома тишина, папа ничего не говорил, — ответила Анечка.       — И это не может не радовать, — сказала Глаша.       — Как может радовать отсутствие пользы? — не поверила своим ушам Анечка.       — А ты хотела, чтобы все в один день проявилось? — удивилась Глаша. — Все мгновенно не бывает.       — Как-то все слишком глупо было, — вздохнула Анечка.       — Предлагай умный вариант, — ответила Глаша.       — Его просто нет, — сказала Анечка. — Нет его! И быть не может… Будущее за крамолой, но все, вообще все варианты донельзя глупы! Все эти подкидывания листовок, убийства царя и так далее! Разве что стачки рабочих достойны внимания, но ты же понимаешь, что не организуешь такое.       — И что теперь? — спросила Глаша.       — А теперь остается просто верить, что все обойдется, и больше не допускать таких глупостей, — произнесла Анечка.       Илья Николаевич сидел в своем кабинете, когда к нему пришел Николай.       — Илья Николаевич, хочу поговорить с вами об очень деликатном деле, — произнес мужчина.       — И о каком же? — спросил Илья Николаевич.       — Обеспечьте явку Анны Ильиничны в жандармерию так, чтобы ваша репутация не пострадала, — ответил Николай. — Будет не слишком правильно устраивать арест прямо из вашего дома.       — Основания для ареста, как я понимаю, есть? — спросил мужчина. — Иначе вы бы не стали приходить сюда.       — Доказательств хватит на обвинительный приговор, — произнес Николай. — Поверьте на слово, оправдательного здесь не будет.       — Для начала я должен буду выслушать точку зрения дочери, — ответил Варнецкий. — Потом, если посчитаю, что она неправа, выполнить свой родительский долг, воспитать дочь. И только потом я смогу обеспечить ее явку. Даже если приду к выводу, что Анна не совершила ничего предосудительного. А то, что именно так и будет, я мало сомневаюсь.       — Это не тот случай, когда можно взять мадемуазель, продержать до утра, а потом отпустить, — сказал Николай. — Это не листовки в гимназии, написанные от руки, это не скроешь!       — Вы еще скажите, что тот самый случай с типографией — это как раз по вот этому делу, — удивился Варнецкий.       — Да, Илья Николаевич, — ответил Николай. — И доказательства неопровержимые. Анна Ильинична должна появиться в жандармерии не позже, чем через два часа — этого хватит на все. Иначе арест будет таким, каким укажет мое руководство.       — Через три часа — я должен услышать позицию дочери, — произнес Илья Николаевич. — Не позднее, чем через три часа, я обеспечу явку Анны в жандармерию.       Едва Николай ушел, Илья Николаевич отправился домой.       — Анюта, — сразу же произнес мужчина. — Быстро и честно отвечай, за что тебя отправят в тюрьму, а меня отправят в отставку.       — Папенька… — расплакалась Анечка. — Простите…       Илья Николаевич оставил Анечку в коридоре жандармерии, а сам вошел в кабинет.       — Еще время не вышло, Анна в коридоре, — произнес мужчина. — А я хочу лично посмотреть на это дело и оценить перспективы.       — Перспективы зависят от показаний Анны Ильиничны, — ответил Николай. — По верхней или нижней границе статьи пройдет дело, зависит только от нее.       — На меня давить бесполезно, — сказал Илья Николаевич. — Хочу увидеть своими глазами это дело и оценить доказательства. Как говорится, предсказать приговор.       — Пожалуйте, — произнес Николай. — Показания свидетелей — все как на ладони!       — Без опознания не доказательство, — ответил мужчина.       — Так будут еще опознания, не стоит торопить события, — сказал Николай. — Все будет! И не забывайте, что многое зависит от того, что скажет Анна Ильинична.       — Докажите сначала, — отмахнулся Варнецкий.       — Будет стоять на «докажите сначала» — три года тюрьмы и лишение некоторых прав, — ответил Николай. — Сами же понимаете, что одни и те же факты можно представить разным образом для суда. Можно и на неделю ареста представить.       — Не вам факты оценивать, — произнес Варнецкий. — И не забывайте, что три года тюрьмы и лишение некоторых прав — а сколько лет подозреваемой, уже забыли? Напомнить?       — Илья Николаевич, я желаю видеть в этом кабинете Анну Ильиничну, а не вас, — произнес жандарм.       Анечка стояла в коридоре и была готова расплакаться. И пусть матери было не велено рассуждать на тему козней дьявола, легче от этого не было. Наверное, впервые в жизни слова о собственной загубленной судьбе, загубленной карьере отца, близкой отставке, сестрах, которых не возьмут приличные люди замуж, братьях, которых не возьмут на службу в пристойные места, не были больнее рукоприкладства. И если в самом начале гордость позволяла просто терпеть наказание молча, то вскоре пришлось говорить то, за что она нередко в глубине души осуждала братьев и сестер: «Папенька, пожалуйста, достаточно, я все поняла», «папенька, вы что, довольно, я больше никогда так не буду», а потом и просто слезы и какие-то малосвязанные выкрики.       — Анна, довольно, умыться и пойдем в жандармерию, — раздались слова отца.       Анечка вытерла слезы рукавом и чуть резко сказала:       — Хотите, чтобы, когда будут бить в жандармерии, мне уже все равно было?       Илья Николаевич промолчал.       Услышав, что ее зовут, Анечка вошла в кабинет и встала возле стола следователя.       — Садитесь, Анна Ильинична, в ногах правды нет, — произнес мужчина.       — Нет настроения, — ответила Анечка.       Николай ухмыльнулся и сказал:       — Представьтесь.       — Нет желания давать показания, — произнесла Анечка.       — Уверены? — спросил Николай.       — Да, уверена, — ответила Анечка.       — Тогда хочу вам сообщить, что вы арестованы по статье 305 Уложения — составление, подкидывание, выставление в публичных местах заведомо и с умыслом ругательных сочинений, оскорбительных для высших в государстве лиц, — произнес Николай. — Все равно не будете давать показания? Рассказывать свою точку зрения на события.       — Не желаю, — произнесла Анечка.       — Дело ваше, — ответил Николай и вызвал конвой.