Семейное дело

      На следующий день Анечка не пошла ни в гимназию, ни в больницу — не было никаких моральных сил вставать с кровати. Илья Николаевич промолчал с утра, а потом, в обед, сказал дочери:       — Аня, я сейчас отбираю хлеб мамы, но такого удара в спину я от тебя не ожидал. Ты же не одной себе жизнь ломаешь, после приговора и других за собой потянешь. Или могла потянуть.       — Папенька, — вздохнула Анечка. — Вас же не отстранили… А я… Я сама виновата. Я поплатилась за это позавчера, остальное будет через неделю — две.       — Сходила бы хоть в больницу, попросила водить тебя туда на работы, — произнес мужчина. — Уж всяко лучше, чем просто в тюрьме сидеть. Договорись обо всем заранее.       Анечка кивнула.       — Аня, прости, что так получилось, — наконец, сказал Илья Николаевич. — Не должен был.       — Папенька, вы имели на это полное право, — вздохнула Анечка. — Я сама была во всем виновата.       — Не настолько, чтобы уже третий день не иметь возможности присесть, — ответил мужчина.       После обеда Илья Николаевич вернулся на службу и пошел к Асадчему — по слухам, именно ему должно было попасть это дело.       — Николай Алексеевич, прошу понять меня правильно, но я хочу поговорить об Анне, — начал Варнецкий.       — Да, конечно, — ответил Асадчий. — Я как отец вас прекрасно понимаю.       — Не до конца уверен в этом, — сказал Варнецкий. — Я что хотел сказать-то… Вы, разумеется, дело еще не видели, вам еще рано. Я это дело видел. Если вы придете к убеждению, что подсудимая виновна, а не прийти к такому выводу будет весьма странно при наличии явки с повинной и чистосердечного признания, да и доказательства там тоже в наличии, то у меня к вам есть большая просьба. Николай Алексеевич, осужденная должна отправиться в тюрьму, а не на руки родителям и не отрабатывать в больнице деньги, которые ей заняли родители, чтобы оплатить судебный штраф. Поверьте, так будет лучше всем.       — Там что за статья и какой разбег? — спросил Асадчий.       — С триста пятой сменили на триста шестую, — ответил Варнецкий. — Ругательные письма, оскорбляющие присутственные места. От недели до полугода. Ну и сразу треть минусуем, как и положено по Уложению. И еще явка с признанием же…       — И что бы вы хотели-то? — уточнил Асадчий.       — Я бы хотел месяц, — сказал Варнецкий. — Но месяц нельзя. Или три недели, это край, если арест, или три месяца. Это минимум, если тюрьма. Может, три месяца в столь юном возрасте и многовато будет, не знаю… Хотя, если отбросить треть, так как возраст, а потом отбросить половину, так как на работы водить будут, тот же самый месяц и останется…       — Я понял ваши рассуждения, Илья Николаевич, — ответил Асадчий. — Но, как вы понимаете, невозможно рассуждать о приговоре, не видя дела, не слыша стороны…       — Понимаю и разделяю эту точку зрения. — произнес Варнецкий. — Благодарю за то, что выслушали меня.       Анечка пришла в больницу. Первой, кого увидела девушка, была Глаша.       — Что с тобой? — спросила Глаша. — Заболела?       — Меня сперва так отец выпорол, что я очень долго прийти в себя не могла, даже на следующий день, а потом меня, Глаша, судить вместо тебя будут, — произнесла девушка. — Тебя же, разумеется, я выдавать не буду. Потому что и за соучастие срок накинут, и не в моих правилах выдавать других. Хотя, конечно, жандармерия о тебе догадывается, просто доказать это не может.       — Аня… — растерялась Глаша. — Спасибо… Но… Зачем было все брать на себя?       — Чтобы не только тебе, но и себе хуже не делать, — ответила Анечка. — Мне не будет легче от того, что и ты в тюрьму пойдешь…       Анечка вздохнула и пошла к врачу:       — Виктор Тихонович, я грешна перед законом и меня скоро будут судить. Поэтому, прошу вас, как только суд вынесет приговор, скажите в тюрьме, что я вам нужна, чтобы меня водили на работы.       — За что будут судить? — спросил мужчина.       — За листовки, — ответила Анечка. — От недели ареста до полугода тюрьмы.       — Хорошо, Анна Ильинична, если суд пройдет не в вашу пользу, я сообщу, что вы нужны больнице, — произнес Виктор Тихонович.       — Анна Ильинична, дочь судьи, и вот так в тюрьму отправится? — спросил подошедший Анатолий. — Да кто бы подумал!       — И что же так изумляет Анатолия Евгеньевича? — спросила в ответ Анечка.       — Да ничего, — ответил Анатолий. — Даже и не подумал бы, что донос без доказательств может быть полезен! Всего лишь предположил, что это вы, Анна Ильинична, воспользовались печатной машинкой. Даже так скажу: я предположил, что это были или вы, или Аглая Дмитриевна. И раз — дело почти что в суде, а виновная договаривается о работах в больнице. Что же, пусть хоть так будет.       — Чем я тебе помешала?! — воскликнула Анечка. — За каким чертом ты вообще побежал доносить?       Анатолий промолчал.       — Что, Варнецкий в свое время впаял пару лет? — вдруг осенило Анечку. — На поселении, к примеру! Отыграться решил?       — Какая образованная барышня и настолько глупа, что пошла той же дорогой, не продумав, что любой рядом может донести, — ответил Анатолий.       — Ты не политический, — вдруг сказала Глаша. — Политический на товарища бы ни за что не донес!       — А это что за уголовница, место которой на каторге? — спросил Анатолий. — Это что за дважды, а по слухам и трижды, неудавшаяся отцеубийца? Самое худшее, что можно из уголовного придумать!       Неожиданно начавшуюся драку удалось остановить с огромным трудом.       — Да отпиздить предателя — святое дело! — кричала Глаша, отбиваясь от тех, кто пытался ее удержать.       — Двое на одного, — попытался пристыдить дерущихся Виктор Тихонович. — А вы! Провокатор какой-то!       — А эта дочь судьи! — выругался Анатолий, безуспешно вытирая кровь, струящуюся по лицу. — Виктор Тихонович, она мне хоть нос не сломала?       — Не сломала, — ответила Анечка. — Я тебя в нос не била.       — Что же Гусельникову никак не закроют? — спросил сам себя Анатолий. — Не доказали, что ли?       — Пошел нахуй! — выругалась Глаша. — Нахуй пошел! Пидор ебаный! Пошел, блядь, нахуй отсюда!       — Только после Гусельниковой, — ответил Анатолий.       Анечка осторожно освободилась от тех, кто держал ее, и воскликнула:       — Что, доволен? Больше ничего достигнуть не можешь, фельдшер, как дочь Варнецкого посадить? На университет соображалки не хватает, чтобы врачом стать?       — Барышни, успокойтесь, — сказал Виктор Тихонович. — Анатолий Евгеньевич, довольно.       — Глашка, пойдем, — ответила Анечка. — Пошел он к черту!       — Пойдем, Аня, — согласилась Глаша.