Семейное дело

      Успокоиться после всех известий никак не удавалось. Анечка и прогулялась с Глашей, и пересказала все в красках отцу, и просто легла и пыталась ни о чем не думать, но легче не становилось. Наутро, проснувшись в еще более разбитом состоянии, нежели пришлось лечь спать, Анечка услышала разговор отца с матерью.       — Раз виновата — пусть в тюрьме сидит, ее ошибки — ей и отвечать, — произнес Илья Николаевич. — Я подсказал, чтобы в больнице договорилась — быстрее срок пройдет.       «И ты меня уже в глубине души за решетку посадил…» — подумала Анечка и разрыдалась.       Идти в гимназию не было желания, однако дома мать могла что-нибудь высказать о донельзя опозоренном неблагодарной дочерью отце. Недолго думая, Анечка вышла из дома и пошла в кабинет Зои.       — Зоя Михайловна, сколько я вам должна за услуги? — спросила Анечка.       — После и посчитаю, — ответила молодая женщина. — Если навскидку, то рублей двадцать.       — А на сегодняшний день я вам сколько должна? — повторила Анечка.       — Пять рублей, — сказала Зоя.       — Возьмите, пожалуйста, — Анечка протянула деньги. — Зоя Михайловна, дальше я буду судиться сама.       — Если дело в оплате, то я готова ждать ее столько, сколько понадобится, — удивилась Зоя.       — Нет, дело не в оплате, — ответила Анечка. — Дальше я буду судиться сама.       Анечка вышла из кабинета начальницы и, дождавшись перемены, сказала Глаше:       — Может, урок прогуляешь?       — Ради чего? — опешила Глаша.       — Поговорить хочу… — вздохнула Анечка. — Глаша, я так больше не могу… Папа еще до приговора не раз говорил, что мое место в тюрьме… Я эту чертову явку написала, сама не понимаю, зачем… Этот черт лысый еще вылез со своим доносом… И все это из-за тебя…       — Не из-за меня, а ты просто согласилась помочь мне, — ответила Глаша.       — Хорошо, пусть будет так, — произнесла Анечка. — А мне каково жить, зная, что приговор будет именно обвинительным? Без надежды!       Девушка вздохнула и добавила:       — Глаша, ты только никому не говори, но я и явку, и признание отзову… Уже в суде. В суде же все заново будут рассматривать…       — Дура, что ли? — спросила Глаша. — С доказательствами и отозванной явкой на все полгода пойдешь в тюрьму.       — Глаша, ты когда-нибудь про идиотскую забаву слышала? — произнесла Анечка. — Гусарская рулетка. Один патрон в барабане и вероятность пять к одному. А потом, если снова барабан не раскручивать, вероятность становится четыре к одному, три к одному, два к одному, один к одному, без вариантов… Свою вероятность пять к одному я уже упустила. Пусть теперь будет четыре к одному…       — Я бы сказала, что ты пьяна и несешь ерунду, но ты не пьяна, — ответила Глаша.       — Я хотела изначально сыграть в рулетку, но так называемая адвокатесса меня отговорила, — сказала Анечка. — Теперь я отзываю явку, признание и получаю вероятность уже четыре к одному… Мои шансы понижаются.       — Может, хоть с адвокатом попробуешь? — спросила Глаша.       — Адвокату платить надо, — вздохнула Анечка. — Нет, я не буду на других наговаривать, папа оплатит. А потом мне нужно будет все эти деньги папе вернуть. Не хочется, нет настроения.       — Тут речь о полугоде тюрьмы идет, а если все пойдет не так и дело в суде переквалифицируют обратно, то о трех годах, а она говорит, что у нее нет настроения! — воскликнула Глаша. — Дура, точно дура!       — Может, и дура, — отмахнулась Анечка. — Но я так больше не могу…       Зоя пришла в кабинет Аси и сказала:       — Агнесса, и как прикажете это понимать? Варнецкая будет судиться без адвоката.       — Ее право, — ответила Ася. — Значит, или злая на тебя до сих пор, или думает, что ты ей не поможешь.       — А зачем изначально соглашалась? — удивилась Зоя.       — Изначально Варнецкий почему-то на тебе остановился, — сказала Ася. — А почему — может, решил, что ты, идейная, защитишь лучше.       — И такое может быть, — согласилась Зоя.       Начался суд. Сидя в одиночестве напротив прокурора, Анечка проскользила взглядом по людям в зале. Там была Глаша, которая пришла ее поддержать, немало людей из жандармерии, Зоя. Вздохнув от того, что свой план придется осуществлять при Зое, Анечка чуть прикусила губу, чтобы не волноваться, а потом, когда в зал судебного заседания вошел Асадчий, еле сдержалась, чтобы не расплакаться.       В памяти пронеслись опознания. Вот ей предлагают занять любое место возле стены, потом приводят еще двух статистов. Одной барышне, кажется, не меньше двадцати лет, вторая выглядит ровесницей.       — Которая у окна, старше смотрится, — говорит следователь. — Еще бы одну найти.       Пока уходят искать еще одного статиста, та самая барышня у окна предлагает распустить прическу и наскоро заплести косы, чтобы выглядеть похожим образом.       — Да оденьте вы их всех в платки и не будет видно, кто с косой, а кто с прической, — удивляется Филатов.       Где-то находятся простые ситцевые платки, явно кажущиеся лишними в этой обстановке, приводят еще одного статиста — барышню, очень похожую на нее, Анечку.       «Вот бы ее опознали», — думает девушка и решает поменяться с пришедшей местами.       Трое из одиннадцати свидетелей с уверенностью называют Анечку, двое долго колеблются между ней и новенькой, но все же останавливаются на Анечке. Один говорит, что не узнает никого, оставшиеся пять человек неуверенно выбирают других людей, говоря, что не успели разглядеть ту самую барышню.       — Три эпизода точно докажут, а, может, и пять, — говорит Филатов сам себе.       — Подсудимая! — раздался голос Асадчего. — Каково ваше отношение к предъявленному обвинению?       «Отчислит — и пусть», — подумала Анечка, встала и сказала: — Ваша честь, явку с повинной и чистосердечное признание я написала под давлением. Господин следователь может подтвердить, что я отказалась давать показания что в первый день, что во второй. После чего у меня была попытка переговорить с адвокатом. Адвокат предсказал мне каторгу, двойные кандалы, оказал моральное давление, говорил, насколько будет беспросветна моя судьба. После чего им было оказано физическое давление в виде побоев. После этого я была морально сломлена и написала то, что было мне, можно сказать, продиктовано. Обращаю внимание суда на то, что морально давили и физически воздействовали на меня не сотрудники жандармерии, а адвокат.       — Анна Ильинична, вы выбрали заведомо проигрышный путь — путь симулирования сумасшествия, — произнес прокурор. — Быть может, если вы сейчас дадите правдивые показания, суд не будет учитывать эти фантазии.       — Господин прокурор, это не фантазии, а чистейшая правда, — ответила Анечка.       — Суд назначает освидетельствование врачом и объявляет перерыв на час, — произнес Асадчий.       Пока Анечку вели в соседний кабинет, чтобы показать врачу, девушка была рада, что ей не придется оставаться в этом зале, пусть даже с некоторой охраной в виде конвоя, который стоял неподалеку. Однако увидев среди присутствующих отца, Анечка чуть растерялась и подумала:       «Пусть будет, что будет».       Заключение врача было весьма ожидаемым. Не исключалось, что побои были нанесены в тот же день, что и написана явка, однако допускался вариант, при котором они могли быть получены и днем ранее и, следовательно, не имели никакой логической связи с явкой с повинной.       «Уже одно сомнение», — подумала Анечка.       На душе было довольно мерзко — она оговорила Зою, пусть и не называя ее по имени, однако что-то, вроде некоторого удовлетворения, пришло быстро.       «Она же не помогала мне, как тому самому, который там еще сбежал», — подумала Анечка, имея в виду Виссариона.       Вещественное доказательство в виде листовки не имело никакой логической связи с самой Анечкой. Проблема была именно со свидетелями.       — Получается, вы видели, что я была в помещении, — Анечка обратилась к первому из свидетелей, который с уверенностью опознал ее. — Уточните, пожалуйста, что именно я там делала.       — Подсудимая вошла в помещение, чуть осмотрелась, дальше меня отвлек посетитель, — начал свидетель. — Потом я видел, как подсудимая закрыла сумочку, немного постояла, вышла.       — Обращаю внимание суда на то, что свидетель видел, как я была в присутственном месте, — произнесла Анечка. — Я этого не отрицаю. Да, я обошла некоторые присутственные места, чтобы посмотреть, как там трудятся люди. Я уже начала трудиться в больнице и решила посмотреть, а вообще в других местах служат женщины или нет? Мне так и остается один-единственный вариант на всю жизнь служить в больнице или, быть может, я смогу найти себе и другое место службы?       К прениям сторон Анечка была уверена, что смогла посеять разумные сомнения в своей виновности. Единственное, что смущало душу, была явка с повинной и признание, которые неизвестно, как оценит суд: как доказательство или нет.       Речь прокурора стала для Анечки чем-то шокирующим:       — Ваша честь, для начала мне бы хотелось остановиться на следующем моменте: статье обвинения. Я полагаю, что жандармерия, поддавшись мыслями о возрасте, хорошей семье, в которой выросла подсудимая, и многом другом, пожалела ее и без особых на то оснований переквалифицировала статью со 305 на 306 Уложения. Я же полагаю, что мы можем говорить именно о статье 305 Уложения: речь в листовке идет именно о высшей государственной власти.       Поведение подсудимой в целом — иначе бы она не пошла на преступление, да и в этом судебном процессе в частности представляется маловозможным. Какой адвокат, чье имя нигде не фигурировало якобы из-за того, чтобы не портить ему карьеру? А если все именно так, почему бы и не обнародовать информацию о том, кто служит каким-то низменным корыстным интересам, а не стоит на страже закона? Или, быть может, это родители пытались искоренить дурное поведение, лживость, двуличие дочери, но, как видим, безрезультатно? Кроме того, я смею отклониться от темы и напомнить родителям подсудимой, что статья 2085, которая является статьей частного обвинения, за упорное неповиновение родительской власти и неискоренимые пороки допускает без особого судебного разбирательства тюремное заключение от трех до шести месяцев. В целом, это дело можно рассмотреть за полчаса сегодня.       Учитывая все вышесказанное и невообразимую лживость личности подсудимой, прошу суд приговорить Варнецкую Анну Ильиничну к трем годам тюрьмы с лишением особенных прав.       Прокурор окончил речь. Анечка, прекрасно понимая, что по той самой статье с неповиновением родительской власти ее легко можно отправить за решетку и, кто знает, не пожелает ли отец заняться этим делом после оправдательного приговора, если он будет, пару раз ущипнула себя за кисть руки, чтобы окончательно собраться. Вскоре пришло время ответного слова в прениях и, по совместительству, последнего слова. Встав, девушка произнесла:       — Ваша честь, безусловно, я не являюсь образцом поведения и правильных поступков, что легко можно увидеть в этом судебном процессе. Мне не хватило сообразительности сразу же написать жалобу на действия адвоката, я была морально сломлена. Я поверила в то, что от самооговора мне станет лучше. Да, после самооговора и после того, как я поведала правду, статьи у меня могут смениться, но я еще раз напоминаю: я не совершала этого поступка. По мнению прокурора, доказанных эпизодов пять. Однако что мы имеем? Все эти свидетели с уверенностью говорят о том, что видели меня в присутственных местах. И на этом их показания оканчиваются. Кроме того, двое из них не уверены, что это была я, настаивают на похожей барышне. Однако я — не единственная посетительница этого присутственного места, листовки могли появиться там как раньше, так и позже. Господин прокурор говорит о совокупности доказательств, но какая это совокупность? Тех доказательств, которые могут считаться допустимыми, крайне мало. Это всего лишь показания свидетелей, которые ничего не доказывают. А о явке с повинной и признании я уже все пояснила. Это наглядный пример моего слабого характера, неумения думать наперед, впрочем, за эти прегрешения если кто и может наказывать человека, так только его родители. Или суд, но по совершенно другой статье, о которой уже говорил господин прокурор и которая является статьей частного обвинения.       Суд удалился для вынесения приговора.       «Теперь и из гимназии отчислят, и папа может снова как-нибудь наказать за то, что я его так опозорила», — подумала Анечка.