Часть 12. В гимназии
11 июля 2023 г., 13:10
Глаша вернулась домой. Говорить матери о прогулянном дне в гимназии она не планировала, тем более, что день был не столько прогулянный, сколько пропущенный вполне легально.
Несколько дней назад Глаша пришла к Асе и сказала:
— Мадам, прошу вас отпустить меня с уроков — товарища будут судить.
— Хорошо, мадемуазель Гусельникова, идите, — согласилась Ася. — Сделайте правильные выводы из этой ситуации.
Теперь же, радуясь, что и ее даже не вызывали в жандармерию, и Анечку оправдали, девушка вернулась домой.
Несколькими часами позже к Машуньке пришел Варнецкий.
— Чем обязана столь неожиданному визиту? — спросила удивленная женщина.
— Мария Николаевна, видать, вы тоже не все знаете о своей дочери, — начал он. — Конечно, это все только подозрения без доказательств, но, как говорится, были бы доказательства — разговаривали бы об этом уже в суде.
Машунька побледнела и подумала:
«Глашка, да что же тебе дома не сидится!»
— Аглая создала уникальную по своей глупости идею: разложить листовки в присутственных местах и подбросить в типографию, — начал мужчина. — По-видимому, сама их напечатала, а исполнителем предложила стать Анне. Но одного она не учла: разговаривала так о своих преступных намерениях, что это услышали другие. И донесли. Жандармерия нашла безоговорочные доказательства вины Анны, вину Аглаи доказать не удалось. И, обратите внимание: вину Аглаи доказать не удалось во многом благодаря, скажем так, нераскаянию Анны и неосознанию своей вины перед государством. Поэтому надеюсь, что вы предпримете правильные меры по отношению к дочери.
— Разумеется… — ответила шокированная Машунька.
— Честь имею, — сказал Варнецкий и вышел.
Машунька опустилась на тумбочку и подумала:
«Чтобы я когда-то думала, что Варнецкий будет не приговоры Глашке выносить, а вот так советовать…»
Женщина выдохнула и пошла к дочери.
— Глаша! — позвала Машунька.
— Да, мама, — вздохнула девушка.
— Что придумала и за что Аню судили? — спросила Машунька. — Какой приговор?
— Оправдательный, — ответила Глаша. — Не доказали. Хотя с явкой и признанием не доказать — это именно называется: «А вспомните, какая у нее фамилия».
— Ты мне зубы не заговаривай, а рассказывай, как есть, — сказала Машунька. Выслушав дочь, женщина произнесла. — А у тебя, если уж на то пошло, биография играет не в твою пользу. Судили бы — как организатора могли бы и на пару лет за решетку упрятать, глазом бы не моргнули!
— Это все рулетка, лотерея, — произнесла Глаша и, понимая, что разговор стоит завершать, направилась к себе.
— И куда ты пошла? — спросила Машунька.
— А что? — Глаша решила пойти на опережение. — По рубцам бить будешь?
— Уже все на тысячу раз прошло и сошло, — ответила Машунька. — Так что вполне могу. Вот только смысла не вижу. Жалко. И возраст уже, Глаша, не тот — невеста! Спросить хочу, а чего же вы добивались?
— Чтобы люди узнали, какой беспредел творится, — сказала Глаша.
— Можно подумать, никто не знает, — произнесла Машунька. — Кому надо, все знают. А кто не знает, тот ничего и сделать не сможет — не в его власти. Так спрашиваю еще раз: чего добивались? Чтобы в тюрьму посадили?
— И что ты предлагаешь делать? — спросила Глаша.
— Хочешь заняться полезным делом — иди к начальнице, говори, что хочешь открыть класс для рабочих, набери рабочих и просвещай их, — ответила Машунька. — И, в промежутках между просвещением, будешь учить их читать и писать.
— Они меня слушать не будут — я для них малолетка, — сказала Глаша.
— Будешь хорошо рассказывать — и слушать будут, — произнесла Машунька. — А если будет: «Эээ, руки надо мыть… Эээ, даже если просто кидал навоз… Ну… Ааа… Там глаз потер или в зубах поковырял… Да и это же говно коровье. А еще в земле черви водятся. Глисты, в смысле. Ну черви, которые людей жрут». Тогда точно никто не придет уже на второй урок.
— Красивая речь — не мой талант, — ответила Глаша.
— Поэтому раз не можешь заниматься полезными делами, глупостями лучше не страдай — целее будешь, — сказала Машунька.
Зоя вернулась домой и сказала супругу:
— Знаешь последнюю новость?
— О том, что Варнецкую оправдали? — спросил Александр Васильевич. — Да, знаю.
— И что думаешь об этом? — продолжила Зоя.
— Думаю, что прокурор ни к месту уперся, — ответил мужчина. — Год надо было просить. Все-таки, малолетство и, я уверен, недоказанное соучастие. Причем не она была организатором. Впрочем, как это нередко и бывает: организатор остался на свободе, исполнителя судят.
— Значит, ты тоже полагаешь, что приговор должен быть обвинительным, — Зоя обрадовалась. — А как думаешь, шансы на то, что его обжалуют, есть?
— Не знаю, — честно сказал Александр Васильевич. — Организатор не установлен, отправлять за решетку только исполнителя — не лучшее решение. В целом, девочка из приличной семьи, от отца получит — я не сомневаюсь.
— От отца она уже получила — я эту дуру пальцем не трогала, — уточнила Зоя. — Это же только надо было додуматься: адвокат ее избил! Тут в то, что адвокат напугал каторгой, не особенно веришь, а в то, что прямо избил…
— Нет, я не об этом, — ответил мужчина. — А больше, я бы сказал, о том, что ей сейчас перекроют все радости. В гости не будут брать, не знаю, на лодке кататься не возьмут…
— И правильно сделают, — сказала Зоя. — У меня слов нет! Вот так взять и наговаривать на других!
— Отчисляешь? — спросил Александр Васильевич.
— Не положено, — ответила Зоя. — Даже жалею, что не в правилах гимназии исключать за то, что произошло за ее пределами. Нет, можно, но пусть учится.
— Я так послушал рассказ прокурора и даже жалко его стало — такой бред слушать! — сказал мужчина.
— А я ее вообще учу, — улыбнулась Зоя. — Мне чаще ее видеть приходится.
На следующий день по дороге в гимназию Зоя увидела, что ее поджидал брат.
— Зойка, пользоваться жандармскими методами адвокату нельзя, — сказал он.
— Я ее не била и не пугала, — ответила Зоя. — Перспективы честно обрисовала, когда она спросила, что может быть. Так и ответила, что может быть до трех лет тюрьмы.
— А защищать в рамках того, как она изначально начала свою линию? — спросил Севастьян.
— Она сама пожелала ее поменять, зачем мне быть против, чтобы стать крайней? — удивилась Зоя.
Буквально сразу после начала рабочего дня Зоя увидела, что к ней в кабинет пришел Асадчий.
— Зоя Михайловна, — произнес он. — Прошу вас, ответьте мне без протокола, под честное слово, что никому никогда ничего не скажу. Это вас имела в виду Анна Варнецкая и насколько правдивы ее слова?
— Да, Николай Алексеевич, Варнецкая имела в виду меня, — сказала Зоя. — И ее слова были чистейшей ложью: я ее не пугала и не била.
— В следующий раз будут доказывать лучше, а не надеяться на явки и признания, — ответил мужчина. — Благодарю вас, Зоя Михайловна.
Анечка пришла в класс в отвратительном настроении. Мало того, что и отец, и мать ей вчера высказали относительно введения всех в заблуждение, а Илья Николаевич еще и упомянул недопустимые методы защиты, сегодня с утра мать не позволила ей съесть ни пряник, ни кусок пирога с яблоками, а отец промолчал, будто его не было за этим же столом.
— Глаша, — сказала Анечка. — Пожалуйста, купи мне к завтрашнему дню что-нибудь пожевать вкусненькое. Сладенький пирожок, леденцов каких-нибудь… Да, грешно так поступать, но я же не продержусь месяц…
— А кто смеялся над Глашей, когда она скучала без вкусненького? — спросила Глаша. — Кто говорил, что чревоугодие — это грех? Кто напоминал, что надо смирять грешную плоть, пока она не взяла верх над душой?
— Про грешную плоть — это из любимого у отца Владимира, — ответила Анечка. — Помнишь его притчу о том, как девочка, у которой занемогла мать, помчалась за врачом, но по дороге заскочила в лавку, потом еще в одну лавку, а потом, когда вернулась с врачом, мать уже была мертва? А девочку отдали в приют, где она через неделю умерла от какой-то заразы.
— Да, помню, — подтвердила Глаша. — Там и другая притча была. Что жила-была женщина, начала она печь пирожки, что-то пошло не так, дом загорелся, а она, вместо того, чтобы тушить этот самый дом, решила доесть начатый пирожок. И осталась на пепелище.
— Эту не помню, — сказала Анечка. — Там же иначе было. Загорелся дом, кто-то побежал звать на помощь, почуял запах пирожков из лавки, заглянул туда, купил пирожки, а потом, когда вернулся с подмогой, дом уже сгорел.
— Да там этих притч может быть тысяча — отец Владимир, по-моему, их сам сочиняет на ходу и на любую тему, — ответила Глаша. — По-моему, каждый, когда опаздывает на урок после большой перемены, слышит новую версию на старый лад.
— Так ты же мне купишь что-нибудь, Глашенька? — спросила Анечка. — Мне же не велено никуда ходить. А просить других ни мама, ни папа не запрещали.
— Хорошо, куплю, — рассмеялась Глаша. — Так что, рассказывай, как тебя сегодня с утра обидели.
Анечка непонимающе посмотрела на подругу.
— Рассказывай, как тебя с утра не кормили, — уточнила Глаша.
— Почему же не кормили? — удивилась Анечка. — Холодное мясо было — ветчина такая, может, знаешь. Гренки были. Яйца жареные. Пряники были, вчерашний пирог с яблоками, конфеты — но вот это уже мне не позволили взять.
— То есть, обидеть Анюту едой — это накормить ветчиной, гренками и яйцами? — Глаша не поверила своим ушам. — Да что же это, если не чревоугодие? Меня, значит, когда вместо тюрьмы домой отправили, мать три недели держала на каше, решетном хлебе и прочей нищете, а ее кормят лучше, чем в хороших ресторанах! Ситный хлеб на столе был? Был! Яйца были? Были! А она, значит, прянички хочет!
— Не хочешь — ничего не поделать, — ответила Анечка. — Значит, буду смиряться, сама в лавку не пойду.
— Только ради моей безграничной доброты соглашусь, — сказала Глаша.
— Глашенька, так и тебя же судить могли, — уточнила Анечка. — И страдала бы сейчас за решеткой.
— Как и ты, — ответила Глаша. — И вообще, кто знает, может, приговор еще обжалуют.
От этой мысли Анечке стало чуть нехорошо и девушка чуть задумчиво произнесла:
— Хочется верить, что нет… Не обжалуют…
— Было бы неплохо, — согласилась Глаша.
