Семейное дело

      Глаша переодевалась после очередной смены в больнице. В целом, сегодня все прошло более чем неплохо: тяжелых больных не было, операций не было, кормили тоже вполне недурственно, однако за весь день девушке не удалось побездельничать даже полчаса подряд, что немало огорчало Глашу. Уроки приходилось делать урывками, уделяя на это занятие по пять, десять и, в лучшем случае, пятнадцать минут подряд. Чувствуя, что сегодня все идет несколько не по плану, Глаша, дорешав задачу, даже не стала приступать ко второй — явно же скоро куда-то позовут.       В целом, Глаша была довольна тем, что работает именно фельдшером в отделении, а не приемном покое, где поток больных был куда более непрерывный, однако некоторые поручения, вроде, «сделать укол» или «раздать порошки» раздражали — она же не медсестра, зачем опускаться на уровень ниже? С другой стороны, сильно лезть на рожон тоже не хотелось: так ее стараются не тревожить в ночные смены, а если пойти на принцип, вдруг придется и ночью работать с редкими перерывами на сон?       Глаша отдала медицинский халат для стирки — за полчаса до конца смены девушка умудрилась посадить на него пятно неизвестного происхождения, ответила, что могла бы переодеться и раньше, но «просто жалеет дуреху, которой так пришлось бы стирать два халата — а вдруг появилось бы еще одно пятно» и отметила про себя, что, конечно, в больнице нужны все профессии, но годами заниматься одной стиркой — это как-то не очень правильно, можно было и выучиться хотя бы на медсестру. Конечно, Глаша не раз слышала о том, что в некоторых отдаленных деревнях опытные медицинские сестры ставят диагнозы и назначают лечение не хуже новоиспеченных фельдшериц, однако мысль, что она в столь раннем возрасте уже фельдшерица, а не «не пойми кто», очень радовала.       Девушка вышла на улицу, с наслаждением вдохнула чистейший свежий воздух и увидела, что к ней подходит жандарм.       — Аглая Богдановна, нам нужно пройтись и переговорить, — произнес он.       — Аглая Дмитриевна, — поправила Глаша. Хорошее настроение, не испортившееся даже от этой встречи, избавило жандарма от необходимости выслушивать слова о том, что она теперь настоящая дворянка, хоть и рожденная от племенного коня.       — Аглая Дмитриевна, — начал жандарм. — Расскажите, а куда и зачем вы ходили не так давно?       — Куда? — Глаша растерялась. — Господин подполковник, я не знаю, о чем вы меня спрашиваете. Куда я ходила? К жениху ходила, в гимназию ходила, в больницу ходила, в лавку ходила…       — В гости, — уточнил жандарм. — Квартира в шестом доме.       — Квартира в шестом доме… — Глаша задумалась. — Господин подполковник, я не знаю, что было в шестом доме. Вот ей-богу, не знаю.       Жандарм отметил, что Глаша отвечает вполне искренне, однако хотел, все-таки, услышать ответ на вопрос.       — В мансарду, — уточнил он.       Глашу будто обожгло. В мансарду за последние месяцы она ходила только однажды — под руководством Машуньки. Однако выдавать мать казалось чем-то омерзительным, несмотря на то, что это была материнская идея, а не ее, Глаши.       — Вспомнили, — обрадовался жандарм, поняв, по реакции собеседницы, что она только что поняла, о чем идет речь. — Так зачем вы туда ходили?       Глаша остановилась. Идти и думать казалось несовместимыми друг с другом событиями.       — В жандармерии под протокол говорить будете? — спросил мужчина. — Или, все-таки, здесь без протокола?       — Так мы все равно в сторону жандармерии идем, — ответила Глаша.       — Всегда можно сменить направление движения, — произнес жандарм.       Глаша промолчала.       — Аглая Дмитриевна, — сказал жандарм. — Вы, простите за откровенность, дура, но не политическая. К чему юлить? Говорите правду. По малолетству да по особенностям биографии вам повезет.       — По каким еще особенностям биографии? — опешила Глаша.       — По таким, что вас судили, в основном, за господина Филатова, а не за политику, — произнес жандарм.       Глаше стало донельзя неприятно — ее только что, по сути, назвали уголовницей.       — Скажите правду без протокола, а потом я подумаю, как ее оформить в протокол, если придется, — подытожил жандарм.       Глаша вздохнула и сказала:       — У моей матери, простите за подробности личной жизни, есть мужик. Был мужик, не знаю, как правильнее сказать. В общем, она пошла с ним окончательно ругаться и объявлять, что больше знать его не желает, а я сидела с какими-то девицами и пила чай.       — Что-нибудь обсуждали? — спросил жандарм.       — Обсуждали, что курить, не выпуская папиросу изо рта, вредно, — ответила Глаша. — Обсуждали, что…       «Лучше есть пустые баранки, чтобы деньги экономить», — едва не сказала девушка, но вовремя поняла, что этим она предаст тех, с кем была на кружке.       Предавать даже тех, кто ей был не по душе, не хотелось, поэтому Глаша окончила фразу иначе:       — Обсуждали, что баранки в лавке совсем испохабились — хозяин печет какую-то ерунду, а не достойные изделия.       — И все? — на всякий случай спросил жандарм.       — И все, — ответила Глаша. — В шахматы еще играли, но кому это интересно?       — А теперь надо будет опознать преступников, — произнес жандарм.       — Откуда же мне знать, кто преступник, а кто нет? — удивилась Глаша.       — Не переживайте, недонесение оформлять никто не будет, — сказал жандарм. — А вот опознать присутствующих придется.       Сославшись на не самую лучшую память, Глаша не очень убедительно опознала тех, кого ей предъявили, после чего услышала слова жандарма:       — Благодарим вас, Аглая Дмитриевна, можете идти.       Обрадовавшись, что ее так быстро отпускают, Глаша вернулась домой. Какое-то время девушка послонялась по пустым комнатам, а потом услышала, что входная дверь открылась и вернулась мать.       — Глашенька, — не очень радостно произнесла Машунька. — Что ты рассказала и кого опознала?       — Рассказала, что ты ходила с мужиком рвать отношения, а опознала всех тех, кого показывали, — ответила Глаша. — Человек шесть.       Машунька внимательно выслушала рассказ дочери, а потом почувствовала, что по ее лицу текут слезы.       — Глашенька, прости меня… — вздохнула Машунька. — А я ведь в жандармерии, можно сказать, поверила!       — Что я предала тебя? — опешила Глаша.       — Что ты рассказала чистейшую правду, зачем мы ходили, — ответила Машунька.       — Мария Николаевна, вы можете запираться, изворачиваться, лгать, но Аглая Дмитриевна, как и положено верной подданной Империи, поведала нам всю правду, — произнес жандарм. — Еще не поздно и вам сказать правду.       — Я просто ходила в гости вместе с дочерью, — ответила Машунька. — Нас пригласили — мы пришли.       — Вы лжете, Мария Николаевна, — сказал жандарм. — Лжете. Показания вашей дочери опровергают это.       — Так дайте же мне их прочитать, — произнесла Машунька.       — Не положено, — ответил жандарм. — Если пожелаете, потом спросите дочь, а я вам ничего не буду показывать.       Глаша, поняв, что мать на нее не обижается, облегченно выдохнула, однако Машунька до сих пор была слишком взволнованной.       — И к чему такие переживания? — не выдержала Глаша. — То, что ты этого Якова послала и все об этом узнали? Так это вполне пристойная причина, даже в твою пользу свидетельствует.       — Еще неизвестно, Глашенька, какие показания о нас с тобой дадут, — вздохнула Машунька. — Люди разные бывают. Одни, понимая, что уходят на дно, постараются взять на себя побольше от других, чтобы хотя бы другие не пострадали, а кто-то, наоборот, и всех остальных за собой потянет. Вроде, «мне ехать в ссылку, так и тебе тоже».       — Мама, какая ссылка? — растерялась Глаша. — Недонесение — это три недели ареста.       — Смотря, о чем недонесение, — сказала Машунька. — Смотря, чем они занимались. А так-то и участие приписать можно.       — Вот черта с два я еще раз пойду не пойми куда! — выругалась Глаша. — Как говорится, с Варнецкой мы хотя бы понимали, чем занимаемся и что потом может быть, а здесь… Да пошли они лесом! Как говорится, потянут они меня за собой — всех выдам, про всех расскажу и пусть говорят, что я не политическая — оно того не стоит!       — Не горячись, Глашенька, будем надеяться, что все без этого обойдется, — ответила Машунька.