Семейное дело

      Беременность Елены Филипповны протекала тяжело. Достаточно поздно начавшийся токсикоз никак не планировал проходить и сейчас, в то время, когда плохое самочувствие уже должно было сойти на нет, женщина без сил лежала на кровати, не в силах выйти из своей спальни, и с трудом дотягивалась до тазика, который не всегда успевали сполоснуть.       Травяной сбор, который порекомендовал врач, раздражал своим запахом и пить его Елена Филипповна не могла. Пить обычную воду хотелось, но было страшно — вдруг она сразу же попросится обратно? Есть не было ни желания, ни, казалось, возможности.       «Да будь оно проклято, это деторождение, — иногда думала Елена Филипповна. — Один раз рожу и хватит, все, довольно! Надо будет — сироту возьмем домой. Зато благодарна будет, что не померла в детстве в приюте. Захочет — пусть с детьми от других матерей общение водит, воспитывает их! Слова не скажу! И как остальные в таком состоянии куда-то бегают? Или у них все не так? Или это потому что я уже старая?»       Врач несколько раз выразил обеспокоенность тем, что та, за которой он наблюдал, за последний месяц, по-видимому, похудела на пару килограммов, и напомнил, что совсем о еде забывать не стоит. Однако единственный, из чьих рук Елена Филипповна соглашалась есть через силу, был Филатов.       — Лена, там спрашивают, что ты завтра есть будешь, — говорил мужчина.       — Мне без разницы, — отвечала Елена Филипповна.       — А сегодня что тебе принести? — продолжал Филатов. — Котлетку? Супа? Яблок? Просто хлеба? Молочка? Простоквашки?       Сказав что-нибудь наугад, Елена Филипповна против воли ела, а потом слышала слова супруга:       — А хочешь, я тебя красиво одену и пойдем в соседнюю комнату погулять? К Софи или матушке.       Исключительно из вежливости Елена Филипповна соглашалась, одевалась, шла в соседнюю комнату, сидела там некоторое время, а потом возвращалась обратно.       — Maman, — однажды спросила у Елизаветы Георгиевны Софи. — А это у всех так?       — Софи, — женщина чуть опешила от вопроса, кроме того, пугать дочь не хотелось. — Это потому что бедняжка уже в возрасте. Ты только ей об этом не говори, нехорошо.       — Конечно, maman, — ответила Софи. — А когда не в возрасте, все не так будет?       — Всякое бывает, Софи, — обтекаемо ответила Елизавета Георгиевна. — Но обычно тем, кто еще молод, везет больше.       В один из дней Елене Филипповне было настолько плохо, что после предложения красиво нарядиться, а потом и после предложения набросить на себя первый попавшийся халат и выйти в соседнюю комнату, женщина ответила отказом.       — Леночка, пожалуйста, соберись с силами, — попросил Филатов. — Софи хоть не пугай, ей еще замуж выходить…       — Софи будет вовремя замуж выходить, — произнесла Елена Филипповна, потянулась за тазиком, невольно перевернула его и, не глядя, облегчилась на пол. Поняв, что получилось, женщина сказала. — Дима, позови прислугу, помыть бы тут.       Едва дождавшись того, что прислуга уйдет, Елена Филипповна вздохнула и решила озвучить то, что говорить никак не решалась:       — Дима, это первый и последний ребенок. Больше никогда. У тебя уже дочь есть. В приюте сирот больше, чем котят на улице. Не хочу. Больше никогда не хочу.       — Леночка, — Филатов поцеловал супруге руку. — Давай не будем о приземленном. Давай вообще не будем говорить о том, что тебя расстраивает. Может, тебе яблочек принести? Или просто чаю хочешь?       — Не хочу, — вздохнула женщина.       Однако слова супруги донельзя удивили Филатова, поэтому он под большим секретом пересказал их матери. Выслушав подобное, Елизавета Георгиевна вздохнула:       — Она еще при родах не раз так скажет. А, может, и тебя нехорошим словом назовет — не зря не для мужчин это зрелище.       Филатов растерялся.       — Не говори больше на эти темы, — продолжила женщина. — Подожди. Она потом передумает. Может быть, не сразу, но когда-нибудь передумает. Ты же видишь, как ей плохо, подожди.       Известие о том, что Мария Гусельникова ходит в подозреваемых, стало немалой радостью: появился повод намекнуть о приятно проведенном времени с той, чью вину было бы доказать не очень легко и, возможно, все равно бы пришлось отпускать.       — Мария Николаевна, — произнес Филатов, оставшись с женщиной наедине. — Поймите простую вещь: ваше положение отвратительно. В том, что вас будут судить, нет никаких сомнений. Пока что трудно сказать, что это было: участие или недонесение, но вы в любом случае пройдете по верхней границе статьи — у вас хватило ума притащить несовершеннолетнюю дочь на явку.       — В гости, — уточнила Машунька.       — Да даже если вы и шли в гости, то придя туда, все поняли, — сказал Филатов. — А это недонесение. Мария Николаевна, насколько я понимаю, дочь вам не безразлична. Так подумайте о том, что с ней будет за тот год, который вы проведете за решеткой, будем говорить о лучшем варианте, о том, если участие доказать не получится, в чем я весьма сомневаюсь. За этот год ее вышибут из гимназии, осудят, сошлют в Сибирь лет так на десять, а перед этим вы станете счастливой бабушкой.       В слова о счастливой бабушке Машунька не поверила — это было бы слишком непохоже на Глашу, однако исключение из гимназии и ссылка в Сибирь представлялись вполне реальными вариантами.       — Да хоть что может быть! — Филатов понял, что нащупал больное место, ведь сейчас давить на родителей, которые выгонят из дома, было бы глупо. — Не знаю, будет торговать морфием на стороне — ее и из больницы вышибут, и под суд отдадут. Да откуда мне знать, что может появиться в голове не очень обремененной разумом барышни? Как говорится, Мария Николаевна, вспомните себя!       — Что именно вы хотите и что именно предлагаете? — спросила Машунька, поняв, что все слишком сложно.       — Мы с вами, Мария Николаевна, проводим этот день вместе, — сказал Филатов. — После чего протоколом оформляется ваша версия. О том, что вы просто пришли в гости, ничего не поняли — целью визита было разорвать отношения с бывшим женихом, ушли обратно, когда своей цели достигли.       Машунька задумалась. Возможно, подобное обвинение можно было опровергнуть и следственным путем. Однако на ум невольно пришла Варнецкая, которая следственным путем доопровергалась до обвинительного приговора, кроме того, привычный метод избегать проблем казался более надежным.       — Перед женой потом стыдно не будет? — спросила Машунька.       — А вы, Мария Николаевна, намерены всем растрезвонить, за что вас выпустили из жандармерии? — спросил в ответ Филатов. — Это за давностью лет уже никто ничего ворошить не будет и то, не уверен до конца, а то, что произошло недавно, всегда можно пересмотреть. Если вдруг возникнут сомнения в справедливости действий некоторых служителей закона.       — Я не замужем, свободна, а вы, Дмитрий Геннадьевич, уже обещали своей избраннице быть с ней и в радости, и в горести, — сказала Машунька.       — Чем я и занимаюсь, — уточнил Филатов. — Вот вы, Мария Николаевна, когда желчью исходили, делали это явно в одиночестве, да и явно так, чтобы ничего случайно не испачкать — вам же потом отмывать или отстирывать пришлось бы. А счастливая жена на эти темы может не задумываться. Ей и помогут, и муж доброе слово скажет.       Казалось, Машунька начала думать не о своей непременно печальной судьбе, поэтому Филатов продолжил:       — Но мы отклонились от вашей печальной судьбы. Вас же к году тюрьмы осудят, а дочь, оставшаяся без присмотра, такого натворит, что тысячу раз пожалеете и себя упрекнете за то, что зря отказались. Мария Николаевна, вычеркнуть год из жизни, находясь рядом со всякими уголовницами и прочей швалью — зачем вам это нужно?       — Дочь не сирота, — Машунька вдруг поняла, что сказала немного не то и уточнила. — Я не сирота.       — Я против воли забирать никого не буду — благодарю вас, уже забирал, за что и поплатился, — ответил Филатов. — А ваши родители… Без сомнения, они будут счастливы, что им свалилось вот это на голову сейчас, а не десять лет назад.       Перед глазами пронеслась Глашка в синяках или запертая в одной из комнат родительского дома.       «Ты же там жить не сможешь, тебе нужно будет непременно на все темы высказать свое мнение!» — подумала Машунька.       Будущее дочери как в одиночку, так и с родителями Машуньки виделись женщине одинаково ужасным. Понимая, что лучшего выхода, к сожалению, придумать трудно, Машунька спросила:       — В номера или здесь?       — Здесь, — сказал Филатов.       Идти в номера было чуть опасно — а вдруг бы его кто-то там увидел, снова идти в комнату отдыха для дежурных, чтобы оттуда его выставили в самый интересный момент, не хотелось.       Машунька встала, ожидая словесных или бессловесных намеков на то, что будет дальше. Филатов закрыл дверь кабинета изнутри на ключ и, подумав, сказал:       — Мария Николаевна, заплетите косу.       — Зачем? — опешила Машунька.       — Я вас с косой запомнил, — ответил Филатов. Увидев, что собеседница растерялась, мужчина добавил. — Я не о чем-то противоестественном прошу, а о заплетенной косе. И не забудьте ее на грудь перекинуть.       Машунька распустила волосы, убрала шпильки в сумочку, быстро заплела косу, перекинула ее на грудь.       — Вот так уже лучше, — сказал Филатов. — Ну и на стол хоть сядьте, что вы, можно подумать, в первый раз.       Машунька, растерявшись, села на торец стола.       — Мария Николаевна, да вы в девицах так из себя целку не строили, — не выдержал Филатов. — В чем дело-то?       — Привыкла к кроватям и постельному белью, — ответила Машунька.       — А мне не суждено привыкнуть, — сказал Филатов.       Мужчина подошел к Машуньке, положил руки на грудь, обнял спутницу. Чуть подумав, расстегнул платье, расшнуровал корсет, положил уже свободную от белья грудь в руки. Поцеловал шею, спустился чуть ниже, положил Машуньку на стол.       Настолько твердо, неудобно и даже больно спине не было, казалось никогда: ни раньше в жандармерии, хотя, спустя годы, все могло и забыться, ни на квартире Якова и его полуразвалившемся диване. Машунька оделась, взглянула в протокол и сказала:       — Быть может, можно хотя бы мою дочь не таскать по судам как свидетельницу? Дала показания и довольно.       — Не получится, Мария Николаевна, это основной свидетель обвинения, — ответил Филатов. — Но я, как вы прекрасно знаете, свои слова держу. Ни вам, ни второй Гусельниковой, судимость не грозит.       Машунька вышла из жандармерии. Пригладив волосы и понимая, что прическу она снова не сделает без зеркала и в таком настроении, женщина отправилась домой.       Глаша была на смене в больнице и вернулась поздно. Увидев, что мать находится явно в расстроенных чувствах, девушка спросила:       — Что-то произошло?       — В жандармерии нервы помотали, надоели они, слов нет! — выругалась Машунька.       — Если надо, их всегда можно взорвать, — пошутила Глаша.       «Нет, вот только этого не надо! — с ужасом подумала Машунька. — Не надо!»       — Нет, Глаша, они просто недостойны наших мыслей, — ответила женщина. — Может, хоть на этот раз поверили, отстали, решили не ловить блох, когда есть куда более серьезные статьи…