Семейное дело

      Один из основных свидетелей обвинения Аглая Гусельникова сидела в зале судебного заседания и слушала допрос других свидетелей. Как отмечала девушка, все было бы доказано и без нее, но она была единственной, кто видела всех преступников сразу в одном месте. Другие свидетели говорили, что видели кого-либо из подсудимых при каких-либо обстоятельствах, нередко эти обстоятельства были связаны с листовками или печатной машинкой. Немало листовок были изъяты на явке, дворник и некоторые другие свидетели тоже подтвердили, что подсудимые посещали явку не раз и не пять.       Присутствовать на суде в качестве свидетеля обвинения, да еще и со стороны жандармерии, было несколько неприятно, однако Глаша поспешила успокоить себя тем, что это были дураки, которые затеяли черт знает что, поэтому сами виноваты в этом.       Адвокатесса в прениях сторон опровергала ряд доказательств и выводы, которые за этим следовали. Глаша вполуха за этим наблюдала и не могла отделаться от одной мысли, которая преследовала ее уже несколько дней: почему не ее, Глашу, а какую-то малолетку Анну Варнецкую отправили преподавать на курсах.       Всякий раз Глаша утешала себя тем, что Анечку отправили на понижение, поставив преподавать сестринские манипуляции будущим медицинским сестрам, с другой же стороны преподавать и на самом деле выполнять сестринскую работу было слишком разными занятиями.       После целой череды арестов больница не то, чтобы опустела, но несколько весьма квалифицированных служащих явно готовились отбыть в ссылку. И если врачей удалось найти, с преподавателями вопрос стоял чуть острее. Некоторых действительных врачей больницы уговорили заняться и преподавательской работой тоже, найти хорошую медицинскую сестру, которая могла бы объяснять остальным нужные вещи без мата и рукоприкладства, даже если иное кажется невозможным, было гораздо сложнее.       — Варнецкую отправьте учить медсестер, — утомившись от бесплодных размышлений, сказал Елисей Иванович.       — А почему Варнецкую? — опешил Виктор Тихонович.       — Она объясняет хорошо, — ответил Елисей Иванович. — А если будет объяснять хорошо, никто не будет возмущаться, что их учит малолетка.       Из-за явно предстоящей нехватки кадров никто не сказал ничего против этой версии, поэтому уже вскоре с Анечкой разговаривало руководство.       — Анна Ильинична, все говорят, что вы очень хорошо объясняете, — услышала девушка. Не успев как-то отреагировать, Анечка уже слушала следующую не менее шокирующую фразу. — Мы полагаем, что вы будете хорошо смотреться в виде человека, который будет обучать будущих медицинских сестер. Который покажет, как правильно работать руками.       — Прошу прощения, но вдруг папенька не одобрит… — Анечка ляпнула первое, что пришло в голову.       — Анна Ильинична, если вы согласитесь на это предложение, Илью Николаевича убедят, что не стоит препятствовать вашей карьере, которая началась столь рано, — раздалось в ответ. — Если же вы сами не хотите, это совершенно другой вопрос.       — Это… Это почетно, это благородно, но справлюсь ли я? — Анечка не понимала, хочет ли заниматься подобным.       — Это очень благородно и милосердно по отношению к другим, вы сможете передать свои знания дальше, а не похороните их в землю за ненадобностью, — ответил мужчина.       — Я согласна, — опешив, выдохнула Анечка.       Глаша никогда не мечтала о преподавании, вполне справедливо предполагая, что это возможно в гимназии, школе или на дому, однако поспешила себя успокоить тем, что она со временем будет врачом, а Анечке такого никто не предлагает и подруга даже не хочет чего-то подобного и не задумывается об этом.       — …приговорить… — на этом моменте оглашения приговора Глаша отбросила все размышления и будто вернулась в реальность.       Многих подсудимых приговорили к двух или трехлетней ссылке, некоторые отделались недонесением и восьмью месяцами ареста. Глаша пробежалась глазами по залу, надеясь найти мать, которая куда-то скрылась, однако Машунька уже была в коридоре.       — Яков, я тебя прощаю, — произнесла женщина и потянулась, чтобы поцеловать бывшего кавалера в губы.       Конвойный чуть отвернулся, а Машунька едва слышно прошептала:       — Ты меня матерью оставляешь… Матерью…       Яков растерялся.       — Глаша знает? — спросил мужчина.       — Скажу скоро, она поймет, — ответила Машунька.       — Может, обвенчаемся? — предложил Яков.       — Только после ссылки, — произнесла Машунька. — Ребенок должен родиться дворянином. Таковы условности света.       — Условности… — вздохнул Яков.       — Я один раз уже воспитывала мещанку… — Машунька вытерла невольно набежавшую слезу.       Конвойный, отошедший на несколько шагов, вернулся и сказал:       — Довольно. Прощайтесь уже и пошли.       — Я тебя прощаю, я не держу на тебя зла, я тебя прощаю… — вздохнула Машунька и поцеловала Якова напоследок.       Машунька вернулась в зал судебного заседания и подошла к дочери.       — Пойдем, — вздохнула женщина.       — Что же такая грустная? — спросила Глаша.       — Товарища осудили, пусть даже того, который как жених предал, — ответила Машунька.       — Его бы и административным порядком могли сослать, — сказала Глаша.       — Все могло быть, — вздохнула Машунька. — Ладно, Глашенька, пойдем домой… Жизнь продолжается.